Глава 43

Время идет, мы с Платоном продолжаем действовать вслепую. Двигаемся словно на ощупь, подстраиваемся или сами меняем обстоятельства. Впервые в таких отношениях оба.

Порой смотрю на него, сосредоточенно работающего за компом напротив, в лаборатории у стола или в цехе рядом с приборами, и думаю о том, что искала его всю жизнь. Глупо, неправда ли? Я пытаюсь разобраться с чувствами и эмоциями, остановиться, подумать и понять себя. Разве можно так сильно влюбиться, да еще и так быстро? Неужели так взаправду бывает?

Не получается!

Просто смотрю на Платона и любуюсь. И весь он мне нравится, целиком и полностью, от макушки до кроссовок. Одетый и голый. Мокрый в душе или уставший после спортзала. Со всеми недостатками и достоинствами. А теперь уже кажется, что и нет у него никаких недостатков, что природа не дура, слепила его как-то особенно правильно, по превосходным и самым любимым лекалам выкроила. Специально для меня. Весь красивый, хороший, весь-весь мой. Как пелена на глазах, как розовые очки в пол-лица. Любуюсь и не понимаю, почему сразу не втрескалась.

Хотя, наверное, понимаю. Более того, до меня вдруг стал доходить смысл подводок психолога, раньше крутившийся вокруг как подхваченный сквозняком мыльный пузырь, но в руки не дававшийся.

Иногда мы влюбляемся не потому, что человек рядом хороший, а потому что сами по себе готовы к этому чувству. Хочется быть с кем-то, встречаться, дарить заботу. Потребность видеть себя в отношениях становится нестерпимой — это, вероятно, что-то физиологическое, даже животное. Мы ныряем в отношения с открытым сердцем, наделяя партнера вымышленными качествами. В итоге получаем обманутые ожидания. «Первый блин комом» — гласит пословица.

С Платоном все иначе. Я влюблялась в него постепенно, сражаясь с собой раз за разом, до последнего не пуская в душу. Я выстраивала километровые баррикады, искала, к чему бы прикопаться. Сравнивала, и если видела красные флаги — хваталась за них с восторженной радостью. Я беспокоилась за свободу и безопасность. За бедное сердце. Но Платон... в каждом своем поступке, слове, взгляде, в каждой ссоре, беседе, в признаниях или в любви — открытый и настоящий. Баррикады стыдливости рушатся под его взглядом, стены равнодушия осыпаются, когда целует или шепчет нежные пошлости. А сама я дрожу и глаза закрываю от сладкого кипящего счастья, когда чувствую его в себе. Когда мы вместе.

А поскольку вместе мы постоянно, любовь мгновенно стала зависимостью. Наверное, это тоже не очень хорошо, но, так как она взаимная, мы купаемся и захлебываемся. Друг другу радуемся, каждую прожитую рядом секунду ценим. Мы рвем друг другу сердца, вот только не болью, а бешеной страстью в постели. И бесконечным упоительным волнением.

Подружки свою саркастичную, несносную Элю совсем потеряли — общаться некогда. Да и все через пелену, через те самые розовые очки с толстыми стеклами. У меня Платоша-Платоша-Платоша. И в голове, и в сердце. Рассказала маме о новом парне, с которым встречаюсь. Объяснила, что познакомились на работе, что он руководитель проекта, умный, интересный. Мама обрадовалась, сказала, это закономерно — где еще знакомиться с приличными мужчинами? Попросила фотографию, похвалила, дескать, очень симпатичный.

Кажется, с первого взгляда Платон не понравился только мне одной. А может, наоборот, слишком сильно понравился?

Маме я умолчала, что он гонщик. Посчитала, что буду сливать инфу постепенно: не хочется со стороны родных резких движений. Брат может решить, что Платон безбашенный и нестабильный, что он подвергает мою жизнь опасности, хотя это неправда. Возможно, я расскажу о его спортивной карьере после знакомства, чтобы он им понравился сперва лично? И уже потом шибану сверху новостями. Например: у Платона несколько хороших публикаций, в том числе на английском языке, ему предлагали работу в университете в Нью-Йорке, а еще, мам, он гоняет на бешеной скорости на заряженных тачках и любит это больше всего на свете. Кроме того, новый вид пластика, который мы отливаем, подойдет для многих производств. Классно же?

Как-то так пока получается.

Его гонки... Меня беспокоят приближающиеся соревнования, беспокоит и то, что Платон мало тренируется. Представить братьев в одном салоне машины — немыслимо. Игорь Смолин срочно ищет нового штурмана. Команда подавлена. Я с ужасом думаю о том, что жизнь Платона будет доверена кому-то еще.

Никогда не мечтала стать камнем преткновения. Это что-то для дурочек, не способных взять на себя ответственность. Глупая роль, совсем мне не подходящая. Но дело в том, что Платон совершенно не позволяет загоняться из-за случившегося. Любые попытки заняться самобичеванием пресекает, рубит что-то несносно-искреннее, сумасшедше-подростковое, вроде: «Я никогда не чувствовал себя таким счастливым». И я просто затыкаюсь, беспомощно разводя руками, потому что быть виноватой в его счастье — это что-то запредельно приятное.

***

— Итак, о культуре заноса мы поговорили, теперь теория. Смотри, — просвещает Платон. Он сидит слева, за рулем Сильвии я. Вечер. Мы на пустой парковке. — Делишь пространство на зоны и сосредотачиваешься на тех, которыми в данный момент можешь управлять. Остальные тебя не волнуют.

— Не волнуют, — повторяю я.

— Верно. Руль.

Я сжимаю его крепче. Спортивный руль держат иначе — это непривычно, но интересно.

— Педали, — продолжает Платон.

Киваю, касаясь подошвами кроссовок. Их больше, чем я обычно использую, но с механической коробкой мы уже разобрались. Терпимо.

— Дыхание. — Его ровный голос действуют успокаивающе.

Делаю вдох-выдох.

— Короткий горизонт планирования. Здесь и сейчас. Поехала!

Я жму на газ, и мы срываемся с места. Платон совершенно спокоен, не нервы — канаты. Потрепанный Акуленыш ревет! Он заранее простил мне все. Едва взглянув на него после ремонта, я осознала, в чем фишка старых, вечных японок — они с тобой заодно, что бы ты ни выдумал.

Платон дает подсказки, я переключаю передачи, дергаю ручник! Его рука ложится на руль рядом с моей, он уверенно докручивает колесо так, как мне бы в жизни смелости не хватило.

— Жми-жми-жми, — бубнит. Глаза у самого горят: нравится.

У меня смесь детского восторга и гордости!

Слушаюсь беспрекословно. Платон делает движение — подчиняюсь, и мы, пролетев значительный участок в заносе, останавливаемся.

Я восторженно выдыхаю. Тру плечи.

— В порядке?

— Да. Мурашки по коже, это так круто.

— Серьезно?

— Давай еще.

— Уверена?

Радостно киваю. Он тоже улыбается.

— Давай тогда чуть поменяем технику, тебе понравится еще больше.

Платон начинает рассказывать — быстро, интересно, с примерами и шутками. Я хохочу! И восхищаюсь. Напитываюсь его энтузиазмом. Я люблю его безумно. Именно таким — увлеченным, счастливым. Если хотя бы допустить мысль, что он встречается с кем-то другим, — кажется, я просто умру. Так сильно он нравится.

Платон целует мою руку, кладет ее на ручник правильно.

— Вот так будет удобнее, окей?

Снова киваю.

— Гони, кис!

***

Дождавшись, когда вода потеплеет, я встаю под душ. Отмокаю минутку, после чего беру мочалку и начинаю оттирать (стыдно подумать) сухую корочку с живота, груди, шеи и даже подбородка. Щеки горят от смущения, дурная улыбка растягивает губы. Платон, оказывается, обожает кончать не только в меня, но и на меня. Вчера мы как-то случайно к этому пришли под его финал, и было так остро, пошло и одновременно горячо, что я завелась еще сильнее. Он отреагировал, и мы повторили, а потом еще раз. В итоге сил на душ не осталось. Хорошо, что я проснулась раньше, в таком виде славного эколога не должен видеть никто.

Моюсь.

Так вышло, что за совсем короткое время Платон под шумок перетаскал часть вещей в мою квартиру, я то и дело случайно нахожу по углам то один его пакет, то другую сумку. Как будто аккуратно обживается. Даже кружку любимую привез! А вместе с ней зеленый чай с жасмином, который я не люблю, трубочки со сгущенкой и кетчуп. Его носки с белой галочкой сохнут на моей сушилке, а в прихожей обосновались три пары обуви.

До этого момента мужчины не стремились ко мне переехать так сильно, и я пока не решила, как на это реагировать. Коммуналку Платон оплатил сам, он оплачивает полностью и наш досуг, покупает продукты, дарит подарки. Я немного волнуюсь, что подходит время платить аренду. Что, если он захочет отполовинить? Или даже погасить полностью! Дело не в деньгах. Получаю я мало, но папа докидывает систематически — не нуждаюсь. Я переживаю, что тогда получится, будто мы начали жить вместе. Не он у меня в гостях, а я у него. Моя семья этого точно не оценит. С одним, как говорится, уже пожила... Ладно. Подниму этот вопрос на днях. У Платона Гран-при на носу, не вовремя.

Подсушив волосы и замотавшись в полотенце, я выхожу в коридор — при Платоне расслабилась и даже перестала прятать ноги. Он сказал, что они очень красивые. Улыбаюсь.

— Платон, вставай! — кричу, проходя мимо спальни. — Нам выезжать через полчаса!

В ответ полная тишина. Даже заглядываю убедиться, что мой мужчина на месте. На месте, дрыхнет, не шевелится.

— Плато-о-н! — опять кричу я.

— Ставь кофе, малыш, я уже иду. — И продолжает лежать не двигаясь.

Я делаю почетный круг по квартире, открываю окна, потому что нашими ночными игрищами пахнет весьма сильно. В голове — куча всего!

Саша всю неделю помалкивает — обиделся. Я боюсь, как бы не задумал какую-нибудь гадость. Не могу сказать, что это в его стиле, но ревнивые мужчины иногда хуже ревнивых женщин. А с Платоном у него заочно не задалось, оба настроены друг против друга категорически. И… с Платоном я действительно достигаю пик. Почему-то мне кажется, что на текущем этапе работы над проектом для Саши это — особенно болезненно.

В дверь стучат.

Утро раннее, я никого не жду. Может, родные соскучились и прислали корзинку к завтраку?

Снова стучат. Настойчивее. Я заглядываю в спальню:

— Кто-то пришел.

Платон начинает подниматься. Я быстро хватаю длинный халат, закутываюсь и подхожу к двери. Застываю у глазка.

Стучат еще раз.

— Платон! — зову я нервно. — Плато-о-он!

— Эля, я пытаюсь. Соска ты охуенная! Я будто после марафона. Давай повторим? — откликается он хрипло.

— Уж как-то соберись, пожалуйста... эм... Потому что пришла твоя мама!