Глава 49

Элина

Минуты, пока к ним летела служба спасения, растянулись на бесконечность.

Я не чувствовала ничего. Ни боли, ни отчаяния, я просто не существовала. Полутрупы не способны мыслить здраво, они нули, застрявшие между реальностью и адом, зависшие над пропастью. Мы с Охотниками замерли у мониторов. Никто не сказал ни слова. Никто не дышал.

А может, все дышали и орали, как полоумные, лишь я одна замерла в ужасе. Слушала шум и смотрела.

Дроны летали вокруг горящей машины. Парни, которые ими управляли, орали матом в соседнем шатре так, что голоса посрывали. Странные ощущения — управлять дроном, быть одновременно так близко к аварии и не иметь ни малейшей возможности помочь. Лишь снимать. Видеть.

Машина службы спасения застряла в грязи, ее вытолкали отважные зрители.

Я же смотрела в экран. Смотрела на то, как мой мужчина лезет в огонь. Понимала, что он не сможет жить, если не попытается спасти брата. И не понимала, как жить, если не выберется он сам.

Оранжевый комбинезон и два черных.

Штурманы носились вокруг и заламывали локти, причитали, требовали поторопить службу спасения. Легко сказать! Когда сутки до гонки лило не переставая, когда грязь такая, что даже джипы шлифуют.

Мое сердце не билось. Я не думаю, что можно пережить то, что пережила я в те минуты, и остаться прежней. Я больше и не ощущала себя прежней. Я была в огне вместе с ними. Боль ощущала, царапала предплечья до крови. Тихо плакала.

Но до этого момента, до перерождения, когда полил дождь и прибил дронов к земле, когда Игорь Смолин объявил, что служба спасения прибыла и парней погрузили, везут сразу в больницу. Все четверо обгорели, но живы. До этого момента на мгновение нервы сдали!

- Чертовы комбезы, нафига они нужны, если не спасают! - психанула я в истерике.

- Нельзя надеть комбез и час сидеть в огне, Элина, - пробормотал Игорь. - Он же не волшебный, дает от силы пару минут. Обычно этого хватает.

Я закрыла лицо руками, искренне не понимая, сколько прошло времени. Мне казалось, что они горели часами. Я боялась спрашивать.

А потом мы с Игорем неловко и странно обнялись, его плечи дрогнули, и я впервые признала в нем человека.

Дальше я позвонила брату и рыдала в трубку как припадочная, требовала, чтобы он решил с больницей, чтобы моего Платона вылечили сейчас же! Я кричала, что если он не поможет, я перестану с ним общаться!

Не знаю, почему так вела себя. Никогда раньше я не совершала настолько бесполезных поступков, не ссорилась с Максимом, не повышала голос на брата и уж точно не орала как ополоумевшая.

Я сконцентрировала всю боль, что была, и выплеснула. Я допустила мысль, что потеряю Платона.

Максим прилетел через несколько часов в наглаженном костюме и белоснежной рубашке, но я не ругалась из-за пафосного вида. У него не было с сбой чемодана, он приехал, в чем был, с работы, не тратя время на поездку домой и сборы.

Мы крепко обнялись, и я быстро рассказала, что случилось.

Его приезд был совершенно бессмысленным — ожоговое отделение и травматология были предупреждены, парням оказались максимальную помощь, какую только возможно. Никто из врачей не работал в пол силы.

Вот только все время казалось, что этого недостаточно. Нужно, больше сильнее, лучше. Максим поговорил с врачами, влез, конечно же, всё разузнал.

Когда тронул меня за плечо, я с удивлением осознала, что задремала на неудобной табуретке.

***

Открываю глаза.

- Ну что? Есть новости?

- Да. Смолиных перевели в палату.

- Обоих?

- Да, удалось выбрать последнюю платную. Не зря летел.

- Лучший. Просто лучший, - подскакиваю я и обнимаю брата.

В детстве он казался мне полубогом, всегда помогал, заботился, в большинстве случаев чересчур, но я ценила. В тот момент, когда Макс влюбился и женился, когда у него родилась дочь, и он полностью переключился на своих девочек, я ревновала так, будто он что-то мне должен был. Влюбившись сама, осознала, как это было глупо. Мы любим семью, в которой родились, но должны создать новую. Свою. Это важно и первостепенно.

Не говорю слух. Лишь мысленно: «Прости». Я раньше не понимала, не знала, что такое любовь. Я не в курсе была, что это за сильное, обескураживающее чувство. И что это так больно и одновременно прекрасно любить.

Макс обещает отыскать сносный кофе, а я подхожу к палате. Застываю. Поднимаю руку, робко стучу, потом толкаю дверь.

Довольно просторная комната. Две узкие больничные койки рядом, почти вплотную. Братья, лежат спиной друг другу, укрытые одинаковыми простынями и в одинаковых позах — на боку, чуть поджав ноги. Спят. Как близнецы. Один чуть не погиб, доказываю второму, что он чего-то стоит. А второй пошел за ним в огонь. И это навсегда будет с ними.

Рядом с каждым стоит штатив с капельницей. Я предельно тихо закрываю дверь, но Егор просыпается. Его голова перемотана так, будто у него сильный отит. Также в бинтах плечи и торс, правая рука в гипсе.

Наши глаза встречаются, и я ощущаю сильнейшую горечь. Застываю. Все началось с меня, с моей к нему колоссальной симпатии и абсолютной взаимности. Я прекрасно помню нашу первую встречу, какой расстроенной и несчастной тогда была, он зашел в кабинет, широко и искренне улыбнулся, и я увидела шанс стать счастливой в этом городе.

А потом всё покатилось в ад в прямом смысле этого слово. Туда, где люди горят вживую.

Красивый он парень, добрый, отзывчивый. Позитивный, благодарный, искренний.

Я смотрю ему в глаза и не могу пошевелиться. И я не представляю, что делать, если он обвинит меня. Просто не представляю.

Егор моргает несколько раз, словно приглядываясь. Откашливается, а потом... широко улыбается. Морщится о боли, ругается беззвучно себе под нос, и снова улыбается, но уже сдержаннее. Говорит хрипло:

- Да ладно, проехали. Иди к нему. Найду себе кого-нибудь получше.

Подмигивает. Впервые на его лице отражается той же легкость и симпатия, что я видела постоянно раньше. Колоссальное облегчение прокатывается по коже.

Я прижимаю руки к груди. Киваю благодарно и подбегаю к Платону. Присаживаюсь на корточки у его кровати. Платон в ссадинах, его руки пострадали сильнее всего и сейчас забинтованы.

Я аккуратно, едва касаясь, глажу его по лбу, перебираю слипшиеся волосы.

- Следи только, чтобы больше в огонь не сигал. Глупость это была, - бурчит Егор.

Платон открывает глаза. Мы с минуту смотрим друг на друга, после чего он тоже улыбается.

- Малыш, всё болит. Как после мясорубки, - говорит полушепотом.

- Мне сказали, ты будешь жить. Долго и счастливо. Со мной, - выпаливаю я, стараясь не плакать. Так хорошо смотреть ему в глаза. Видеть, как мерно вздымается грудь при дыхании. Видеть его мимику, совершенно для меня особенную.

Он улыбается, потом смеется, в конце закашлявшись.

- Легким капец по ходу. Не смеши, киса. Так и сказали, что с тобой?

- Суровый доктор, - киваю. - Ему виднее.

- А нужен я тебе буду со шрамами на руках?

Поднимает их.

- Ох, бля-я-ядь, - тянет Егор. - Соситесь уже, птенчики.

Я смеюсь и плачу одновременно.

- Нужен, - говорю я. - Очень.

Платон медленно оборачивается.

- И ты здесь, лузер? Ебаный ты в рот, Егор, какого хрена?

Егор разводит руками.

- Может и лузер, но в огонь ты за мной кинулся. Так что, может, и не последний лузер, раз такие друзья.

- Я знаю, что Охотники во главе с Игорем разбирались со штурманом Егора, - рассказываю я. - Он, похоже, специально ошибся, но не рассчитал уровень опасности. Марсель сказал, что не мог профи такое перепутать. Я не очень поняла, что именно.

- Дал другие градусы и направление, наверное, - говорит Платон.

- Пиздец, - шепчет Егор. - Не, ребят, я пас. Командная работа это не мое. Теперь только дрифт. Дальше, брат, ты сам. Я буду зависеть только от себя самого.

Платон кивает.

- Вы хотите продолжать этим заниматься даже после того, как чуть не сварились заживо?

- Конечно, - отвечают братья хором так, словно ни единого сомнения быть не может.

И я смеюсь! Обнимаю Платона максимально осторожно, льну к груди, целую в щеку. Гарью от него несет. Ну и ладно.

То тосолом, то гарью.

Ну и ладно!

Ничто в мире от него не отвадит. Никогда и ничто.

- Кольцо на твоем пальчике, кис, и правда на месте, - говорит Платон в полголоса. - Правда вся-вся моя? А я без кубка в этом сезоне.

- Богом молю тебя, замолчи. Просто заклинаю! Я знаю, где болит, и куда при необходимости нажимать!

***

Максим заглядывает в палату минут через двадцать. Протягивает мне кофе, жмет здоровую руку Егору. Платон протягивает ему кулак, потому что кисть замотана полностью, лишь кончики пальцев торчат с потемневшими ногтями.

Когда знакомлю двоих самых близких мужчин своей жизни практически не нервничаю. Всё происходит легко, просто, быстро. Словно иначе быть не может. Меня не смущают ни обстоятельства, ни больничная палата. Я не боюсь гнева Максима, не нервничаю из-за возможной реакции Платона.

И тот снова не подводит: ведет себя доброжелательно, открыто и крайне во мне заинтересованно. Вот только аккуратно меня приобнимает, словно Макс может схватить и силой унести, словно с перемотанными руками надышавшийся дымом Платон хоть что-то может с этим сделать, хоть как-то удержать. Он бессмысленно страхуется, и это выглядит трогательно. Я там, где хочу быть.

Платон ставит моего брата, на минуточку — московского депутата - перед фактом, что как выйдет из больницы, будет просить моей руки.

Макс теряется от такой наглости, брови приподнимает, кивает слегка неуверенно. И потом, чуть позже, когда я выхожу его проводить в гостиницу, говорит:

- Ты что парню про меня рассказала, сестрица? Он только из-под наркоза, а уже требует твоей руки и сообщает о намерениях. Я хотел вообще-то познакомиться и пожелать здоровья.

- Ну я сказала, что ты злобный страшный цыган, у которого гонора и власти полные карманы.

Максим морщит лоб и закатывает глаза, я скрещиваю руки.

- Ну а что, не так?

Пожимает плечами, но выглядит довольным.

- Мужик-то твой не испугался старого цыгана. Смелый, значит, раз ты так ему сказала, а он осмелился при мне обниматься.

- Смелый. Очень классный. Самый лучший. Я наверное в сентябре за него выйду, Ба-Ружа всегда говорила, что это плодородный месяц. Богатый. Может, дети быстро родятся.

- Что? Дети? Погоди-ка, - прокашливается, перепугавшись. - Зачем так спешить.

Вздыхаю, не комментируя.

- Так больно ему, Ману, а у меня душа за него рвется. Так рвется, в клочья просто.

- Ты слышала, что я сказал? Тебе рано еще замуж и вообще...

- Ману! - всплескиваю руками.

- Ладно, потом договорим. - Он вздыхает, потом обнимает меня. - Не могу я тебя никому отдать, ты же моя сестренка. Все эти мужики, отношения, не дай бог плотские — это не про тебя.

- Да пошел ты, - обнимаю его тоже. - Я так мечтала об отношениях, особенно о плотских.

- Господи, - вздыхает он. - Сотрите меня память.

Мы размыкаем объятия, и я смеюсь немного нервно.

- Мне двадцать четыре.

- А выглядишь на шестнадцать.

- Я его очень люблю.

- Посмотрим, - смягчается Макс.

***

На следующий день я приезжаю пораньше, чтобы помочь Платону с завтраком. Они с Егором чувствуют себя значительно лучше — спасибо хорошим комбинезонам, пострадали не так сильно, как могли бы. Все еще под обезболивающими, потому слегка заторможенные.

Медленные. И от того забавные.

Егор молча черпает ложкой безвкусную кашу. Вяло жует и глаза закатывает, когда мы с Платоном флиртуем. Я кормлю его с ложки, он слегка смущается, от того, что находится в столь беззащитном состоянии. А я умиляюсь. Он злится, я звонко хохочу.

- Может, мне выйти? - делано вздыхает Егор.

- А ты можешь? - заинтересованно уточняет Платон.

Егор качает головой, опускает глаза.

- Прости, - говорю я быстро. - Не хочу дразнить тебя.

- Любовь прошла, завяли помидоры, - тянет Егор. - Веселитесь, меня отпустило.

- Серьезно? - изгибает Платон бровь.

- Я еще до гонки хотел сказать, но не нашел минуты. И еще... кажется, я на кое-кого запал.

- Да ладно? - мы синхронно поворачиваемся к нему.

- Мы переписываемся, - говорит, показывая мобильник. - Не знаю правда, что там на лице будет после того, как повязки снимут. Если не совсем стрем, то...

Договорить он не успевает, потому что дверь открывается. На пороге - Людмила Михайловна.

Она окидывает помещение быстрым взглядом и хватается за сердце. Выглядит ужасно — лицо серое, волосы взлохмаченные. Контраст с нашей уютной, хохочущей троицей колоссальный. Воздух будто гуще становится, а свет — скуднее.

- Мам, привет! Я же просил не прилетать, - морщится Платон немедленно. - Послезавтра меня выпишут.

Но она его будто не слышит, на меня смотрит. И когда я ловлю взгляд, читаю в ее глазах столько ненависти, что ощущаю дурноту. Она смотрит, как я сижу на кровати Платона, держу в руках чашку с кашей и ложку. Рядом салфетки. Я помогаю ее сыну позавтракать, и тот абсолютно счастлив. Он просил ее не прилетать. Потому что у него есть я, и теперь — это моя задача, о нем заботиться. И он хочет, чтобы именно я его кормила, именно я помогала и была рядом. Он, конечно, любит мать, но больше не нуждается в ней так, как в детстве. И близко не так. Он сам попросил меня приехать и помочь, чтобы не беспокоить медсестру, а ей сказал не приезжать.

Потому что у нас с ним наметилась семья. Потому что я больше всего на свете хочу о нем заботиться, а он так на меня смотрит, будто это я его обезболивающее, а не уколы, что ставят трижды в день.

Всё это зависает в воздухе. Пусть не так детально для его матери, но смысл очевиден. И ее взрывает.

Людмила Михайловна вдруг начинает на меня кричать, обвиняя во всем, оскорбляя. Она говорит, что меня нужно было охмурить ради брата депутата, что так придумал Рыбаков, но ситуация вышла из-под контроля! Платон и Егор синхронно поднимаются, чтобы ее остановить. Платон через боль подходит, встает между нами. Перебивает громко:

- Выпей воды! Выпей воды сейчас же! Что ты, блин, несешь, мама!

Я застываю. Потому что самое ужасное во всей этой ситуации — Максим, который стоит в проходе и подслушивает.

Голова начинает кружиться, на его лице непроницаемая маска.

Через пять секунд, узнав все, что хотел, Макс заходит в палату и говорит мне:

- Идем, Элина. Тут достаточно.

По лицу Платона считывается что-то вроде: твою мать.

- Дайте мне минуту, я ее успокою.

Сильно бледнеет, очевидно, от боли. Мое сердце сжимается, но я ничего не могу поделать.

Выхожу вслед за Максом в коридор, чтобы дать Платону ту самую минуту. А потом... вместе с братом уезжаю в аэропорт.