Глава 30

TOMMEE PROFIT, SAM TINNESZ, BROOKE – FORBIDDEN FRUIT

Одиннадцать дней. Ровно столько я не видела Гаррета.

Игра дома на следующий день после нашего расставания, которая разбила мне сердце, затем серия выездных матчей «Ракет», и все это вылилось в худшие одиннадцать дней моей жизни.

Я была уверена, что мне станет легче, если я не буду его видеть. Но легче не становилось. Кажется, я зависима от него. Как от дозы. Подсела на этот гребаный цитрусовый аромат, теплые руки и удивительные ямочки на щеках от улыбки.

Закрываю лицо ладонями, едва сдерживая крик от воспоминаний.

Я должна была прятать свои чувства за маской. Так было всегда. Как только я понимала, что человек начинает мне симпатизировать, я обрубала все, сжигала мосты и убегала, не возвращаясь.

В фигурном катании не может идти речи о дружбе, учитывая конкуренцию. Все девчонки, с которыми я начинала общаться в школе, забывали о моем существовании, стоило мне исчезнуть на пару месяцев из школы до следующей травмы. Парни видели во мне лишь богатенькую фигуристочку, которую каждому хотелось затащить в постель. В этом я убедилась после Дрю.

Никому никогда не было до меня дела. Я всегда была чужой. А потому привыкла быть сама по себе. Играть по своим правилам.

Но сейчас я будто попала в зыбучие пески, из которых невозможно выбраться, и у меня просто нет сил на то, чтобы играть с кем-то снова. Тем более надевать маску. Если честно, у меня нет сил даже на то, чтобы распахивать веки по утрам. Не говоря уже о том, чтобы выставлять себя дурочкой и глупо хихикать, забавляясь с каким-нибудь недотепой.

Мне больше не забавно.

Мне больше это не нужно.

Мне больше не хочется делать вид, что мне интересен тот, кто мне неинтересен.

Мне больше не надо выглядеть пустышкой.

Моя жизнь до этой сделки с Гарретом Праттом напоминала фильм «Барби» с Марго Робби. Точнее, его начало. А после него… я сломалась. Словно та самая Барби.

Сломаться – отличный синоним к слову «влюбиться». А влюбляться хреново. Очень.

Откинувшись на кресле, бросаю взгляд на ледовую арену через стекло. Полтора часа назад началась первая за одиннадцать дней тренировка команды на домашнем льду. И мне даже не нужно сканировать лед, ведь я и без этого за секунду могу отыскать взглядом Гаррета, который уже направляется в раздевалку.

Из-за его присутствия пусть даже не на расстоянии вытянутой руки все эти полтора часа я не могла сосредоточиться и работать. Мои мысли совершенно не в организации этого благотворительного бала. Я не могла думать ни о чем кроме того, как я хочу все бросить и сказать, как я скучаю.

Но проблема в том, что я не имею права скучать.

Не после всего, что сделала.

Вот только сердцу наплевать на то, что у меня нет на это прав. Оно все равно тянет омерзительной болью, нанося оглушительные удары по ребрам и желая раздробить их к чертям.

Снова утыкаюсь лицом в ладони, коротко и часто дыша, чтобы постараться прийти в себя и отсчитать тридцать минут, через которые Гаррет покинет дворец, и я перестану ощущать его присутствие каждой клеточкой кожи.

От самобичевания отвлекает звонок телефона. На дисплее высвечивается номер папы, и я знаю, что, если сейчас не отвечу, через одну минуту он прилетит сюда на личном вертолете. Именно по этой причине я все же отвечаю на звонок, пусть даже мой голос звучит грустно:

– Привет, пап.

– Привет, печенька. Что с голосом?

Ну конечно, папа хорошо меня знает.

– Ничего такого. Я просто устала.

– Как насчет ужина? В семь.

С губ срывается шумный вздох.

– Какой-то не очень радостный вздох. Где ты? Я сейчас приеду.

– Не нужно… Просто у меня много работы. Я не понимаю, как мама со всем этим справляется. Голова уже кипит.

– Тогда точно нам нужно выбраться на ужин. Слышал, Макс Миллер, тот знаменитый австралийский шеф-повар, открыл у нас ресторан. И именно сегодня готовить будет он. Гномик, тебе нужно отвлечься. Скажи «да».

Улыбаюсь. Впервые за несколько дней делаю это искренне.

– Уговорил. Но только потому, что еще в Сиднее я хотела попробовать его кулинарные шедевры, но не смогла отстоять эту огромную живую очередь на выходе.

– Слабачка, – фыркает папа.

– Так и быть, не буду напоминать тебе, каким образом ты попробовал его фирменный камамбер. Хотя нет, знаешь, все же напомню: ты просто купил ресторан!

– Да, я классный, гномик.

Смеюсь от того, каким довольным тоном папа это говорит.

– Хватит смеяться. Между прочим, его жена Эммелин – моя фанатка.

– Мама знает об этом?

– У меня нет секретов от твоей матери. Но будет лучше, если мы не будем обсуждать эту тему при ней.

Поджимаю губы, чтобы не расхохотаться, но все же начинаю хихикать.

– Ой, все. Я люблю твою маму. Но ты же ее знаешь – по какой-то неведомой причине она постоянно ревнует меня. Наверное, это потому, что я секси.

– Папа, – кривлюсь я.

– Ты не объективна, – бубнит отец. – Ладно, я пришлю за тобой Кеннеди, чтобы ты не таскалась по такси в такой снегопад.

– Спасибо. А то я боялась, что ты решишь приехать за мной сам и все решат, что я нашла себе папика, ведь ты явно не тянешь на моего отца.

Папа прыскает со смеху.

– Я думал, все во дворце знают, что ты приняла обет безбрачия.

– Ха-ха.

– Непорядок. Наверное, нужно выкупить хоккейный клуб, в который ты устроилась работать, и ввести там дресс-код монашек.

– Все, пап. Мне нужно поработать и пораньше поехать домой, чтобы привести себя в порядок.

– Уверен, ты и так выглядишь прекрасно.

Спорно. Ведь мои волосы убраны в хвост, на лице ни грамма макияжа, а из одежды на мне черные джинсы-клеш и водолазка в тон. Великолепно – явно не то наречие, которое могло бы охарактеризовать то, что я собираюсь на чьи-то похороны.

– А вообще с хоккейным клубом хорошая идея, да?

– О господи, папа!

– Шучу. Или нет. Ладно, Кеннеди тебе позвонит. Увидимся в семь, крошка.

– Пока, пап.

Отключившись, я снова шумно выдыхаю. Все эти дни папа был на гастролях, а мама улетала на Неделю моды в Милан. Но я уверена, сегодня за ужином мне их не провести. Они определенно поймут, что со мной что-то не так. Особенно мама. Она видит меня насквозь, и так было всегда.

Взглянув на часы, решаю все же поехать домой прямо сейчас. Из-за снегопада на дорогах наверняка пробки, и, если я хочу успеть привести себя в порядок, лучше бы мне поторопиться. Тем более работник из меня сегодня никудышный.

Спускаюсь на первый этаж и прохожу по коридору, совершенно позабыв о том, что хоккеисты еще могут быть здесь. А затем врезаюсь в чью-то большую грудь. Подняв голову, вижу перед собой Ноа. Его губы тут же расплываются в улыбке.

– Привет, куколка. Выглядишь… – Он оценивающим взглядом окидывает меня. – Необычно. Ты сменила имидж?

– Типа того, – бросаю я в ответ и делаю шаг в сторону, чтобы обойти его и пойти дальше, но он преграждает мне путь.

– Слушай, я хотел сказать тебе, что скучаю. Слышал, вы с Гарретом расстались. Не хочешь… поехать ко мне? Выпьем шампанского.

Как можно не знать, что я ненавижу шампанское? Вот Гаррет лишь после одного вечера запомнил, что я люблю «Беллини».

Черт. Не нужно было думать о нем.

– Нет, извини, но я спешу.

Снова предпринимаю попытку пройти мимо него, но безуспешно. На этот раз он хватает меня за локоть, не давая мне сдвинуться.

– Ты так и не побывала в моей постели. И я считаю, раз ты теперь одинока, мы могли бы это исправить.

Да твою ж мать. Это что еще за приступ психического обострения?

– Мне больно.

– Утютю, какие мы нежные. Поехали ко мне? Поверь, я в постели гораздо опытнее Гаррета.

– Мне больно, Ноа.

– Она сказала, что ей больно, – громыхает позади голос Гаррета, от которого мое тело покрывается дрожью.

– Гаррет, мы разберемся сами, – ухмыляется ему Ноа.

Гаррет встает прямо за мной, и его запах распространяется повсюду. От этого по телу будто проносится разряд. Я не могу пошевелиться, полностью парализованная от того, что он так близко.

– Отпусти ее, – практически рычит Гаррет.

– А то что?

– Тебе лучше не знать. Просто отпусти ее и проваливай.

– Вы ведь расстались. Так что это ты проваливай. А мы с Лиззи…

– Я бросила тебя, потому что видела, что ты целовался на вечеринке с сестрой Гаррета, – теряю терпение я. – Так что я не поеду к тебе. Можешь продолжать запихивать свой язык и член кому угодно, но не мне. А теперь оставь меня в покое.

Ноа меняется в лице и, на удивление, отпускает мое запястье. Тру красный след, но не подаю вида, как мне больно, пока этот придурок не уйдет.

– Не думал, что ты за моногамию. Мы ведь просто развлекались, – Ноа фыркает, но послушно разворачивается к нам спиной и уходит.

И, наверное, мне стоит выдохнуть, но я не могу, ведь позади меня стоит человек, которого я не планировала встречать в ближайшие дни.

– Все в порядке? – хрипло спрашивает Гаррет.

Зажмуриваясь от безысходности, я едва сдерживаю подступившие к горлу слезы.

– Да, – тихо отвечаю я.

– Ты домой?

– Угу, – едва слышно мычу.

– Пойдем, я тебя подвезу. – Гаррет оказывается рядом, вынуждая меня тем самым задержать дыхание. – На улице все замело. Ты прождешь такси целую вечность.

Просто киваю, не поднимая на него взгляда, ведь стоит мне посмотреть ему в глаза, я растворюсь в этом небесном омуте без остатка.

И мне нельзя, чтобы он по моему взгляду понял, что я лгунья. А у меня нет сил надевать маску безразличия.

Только не сегодня.

Мне всегда казалось, что я сильная. Но за эти одиннадцать дней я осознала, что больше вообще не уверена в том, что у меня когда-нибудь получится посмотреть ему в глаза и не разрыдаться.

Ненавижу это жжение в груди. Словно сердце распотрошили, а затем полили бензином и подожгли.

Почему любить так больно?

На автопилоте дохожу до его «Теслы». Всю дорогу до парковки смотрю себе под ноги, лишь бы случайно не встретиться с Гарретом взглядами, ведь это убьет меня.

Гаррет открывает передо мной дверь, и я занимаю пассажирское сиденье. Пока он чистит машину от снега, я делаю вид, что что-то увлеченно ищу в телефоне. На самом деле я совершенно без интереса листаю соцсети. Лишь бы только не сорваться.

Когда он наконец-то садится рядом, я в очередной раз задерживаю дыхание. Обычно его аромат кажется таким родным и успокаивающим, но только не в эту самую минуту. Сейчас, окутанная этим запахом, я чувствую себя уязвимой, как никогда прежде.

Автомобиль стартует с места, и я убираю телефон в сумочку. Какое-то время я смотрю прямо перед собой. Крупные снежинки снова и снова падают на лобовое, и щетки явно не справляются с их напором. Прям как я – с напором эмоций, ведь когда ощущаю на себе взгляд Гаррета, то резко поворачиваюсь к окну, молясь про себя, чтобы он не решил со мной заговорить.

Когда я отворачиваюсь, то вдруг понимаю, что здесь пахнет не только Гарретом. От подголовника исходит запах чьих-то сладких духов. Женских духов. А в двери я вижу забытую помаду красного цвета.

Воображение тут же рисует картину Гаррета с другой девушкой. Он касается ее, целует так, как целовал меня, смотрит влюбленными глазами на нее, а не на меня. Ее руки путаются в его волосах, признания в любви срываются с губ…

От этих мыслей мое тело цепенеет, кажется тяжелым, я не могу пошевелиться. Сердце оглушительными ударами бьет в груди. На глаза наворачиваются слезы, и я понимаю, что задыхаюсь. Просто не выходит сделать глубокий вдох. Легкие не насыщаются кислородом.

– Гаррет, останови машину, – прошу я, часто и коротко дыша, ощущая приступ тошноты.

– Мы на мосту, Лиззи.

– Прошу, останови машину, – шепчу, чувствуя, как по щекам струятся слезы.

Гаррет тормозит у отбойника и включает аварийку. Я вылетаю из машины так быстро, как только могу. Делаю несколько глубоких вдохов свежего воздуха, но не помогает. Холодный ветер пробирает до костей, но я дрожу вовсе не из-за этого. А из-за ненависти к самой себе.

Вот только я ведь сама хотела, чтобы он был счастлив с другой. Чтобы его любили так же сильно, как любит он. Чтобы о нем заботились и могли дать ему все то, чего не смогу дать я…

– Лиззи, – зовет меня вышедший из машины Гаррет. – Мы не можем здесь долго стоять. Если тебе плохо…

Я не слышу, что он говорит дальше, ведь я просто отхожу от «Теслы». Делаю пару шагов, а затем перехожу на бег. Гаррет несколько раз зовет меня, но я не оборачиваюсь. Знаю, что он не побежит за мной, ведь из-за нашей вынужденной остановки на мосту образовалась пробка, и сейчас ему все сигналят.

Бегу быстрее, не обращая внимания на снег, летящий в лицо.

Бегу так, словно смогу убежать от самой себя и этой боли.

Телефон в руке вибрирует, и я вижу на нем имя Гаррета. От этого становится еще тяжелее, ведь на заставке стоит та наша совместная фотография со Дня благодарения.

Больно от одной мысли, что он прикасался к другой. В груди ноет. Легкие горят. Хочется сделать хоть что-то, чтобы заглушить это адское жжение внутри. Слезы продолжают струиться по лицу, пока я просто бегу, самая не знаю куда.

Снегопад усиливается, и из-за слез все вокруг сливается в одно большое пятно. Добегаю до конца Бруклинского моста, задыхаясь, и сворачиваю к зданию из красного кирпича. Трясущимися руками ввожу код на двери и отворяю ее. Сердце колотится так громко и невероятно больно. Каждый мой шаг отдается в висках, когда я вдруг осознаю, где я оказалась и что мне теперь с этим делать.

– Лиззи? – доносится до меня взволнованный голос, когда я громко всхлипываю, оказавшись в дверном проеме.

– Пап… – шепчу я и льну к его груди.