Глава 33

BILLIE EILISH – WHAT WAS I MADE

Я с самого начала знала, что вся эта хрень с работой в «Ракетах» – плохая затея. Очевидно, я абсолютно не стрессоустойчива и не справляюсь с тем, чтобы экстренно принимать решения.

Делаю глубокий вдох и выдыхаю. Повторяю это раз двадцать, но с таким же успехом я могла бы сейчас просто выйти в окно.

Певица, за выступление которой я уже внесла аванс, вдруг решила переборщить с веселящими веществами и оказалась в рехабе. А до благотворительного матча осталось два дня. Где я должна отыскать кого-то ей на замену за столько короткий промежуток времени?

К черту.

Швыряю гребаную смету, на которой до этого несколько раз маркером обвела сумму убытка из-за аванса, и принимаюсь рвать на себе волосы. Это куда интереснее этих идиотских «вдох-выдох».

Я, конечно, девочка не глупая и прекрасно понимаю, что мой отец – популярный певец. А еще у него свой не менее популярный лейбл с огромным количеством других певиц. Но я будто бы не хочу идти и с этой проблемой к папе. Могу я вообще хоть с чем-то в этой жизни справиться сама?

Мне определенно известно, что папа не откажет в помощи. Но после того, что я устроила ему два дня назад, не уверена, что все же готова ехать к нему.

Я до сих пор не понимаю, почему ноги понесли меня в студию. И тем более не понимаю, почему от мысли о Гаррете с другой девушкой меня настолько накрыло.

Я ведь сама бросила его.

Сама решила, что он должен жить дальше. Жениться. Родить детей. Быть счастливым.

А я не могу осчастливить его.

Черт, почему жить так сложно?

Может, просто бросить все и свалить куда-нибудь на Бали? Стать коучем, заниматься утренней йогой, а после попивать на шезлонге «Беллини».

Звучит не так уж и плохо. Я обязательно подумаю об этом завтра.

Сейчас мне все же придется доехать до студии отца, ведь отыскать популярного певца без связей за два дня невозможно. Даже за большие деньги. Которых, к слову, у меня нет. Судя по этой смете.

Мое первое задание в агентстве, которое я уже провалила.

Просто потрясно.

Заставляю себя поднять задницу и покинуть кабинет. Спускаюсь на лифте и спокойно иду по коридорам, ведь знаю, что у «Ракет» выходной, а значит, я никого не встречу.

Удача сегодня на моей стороне, и уже через пять минут я сажусь в такси. Мимо проносится заснеженный Нью-Йорк. Хотя «проносится» – слишком громкое заявление, учитывая то, с какой скоростью ползет машина.

Из-за огромного количества выпавшего снега на дорогах постоянные пробки. В совокупности с тем, что сейчас канун Рождества, это создает массу проблем жителям города.

Но если быть честной, снег – последнее, что волнует меня.

Когда твоя жизнь похожа на отвратительную драму, тебя не так уж и интересует, какая за окном погода. Ведь когда ты счастлив, дождь никак не изменит этого. А когда тебе плохо – солнце вряд ли залечит твои раны.

А потому сейчас я смотрю на снежные хлопья, летящие на окно, и ничего не чувствую, кроме щемящего ощущения в сердце, которое разбила себе я сама.

Полчаса спустя с расплачиваюсь с таксистом и оказываюсь у студии. Мой отец не фанат праздников, но зато он женат на женщине, которая умеет создавать красоту. Именно поэтому сейчас я с улыбкой наблюдаю за тем, как мама заставляет папу украшать центральный вход еловыми ветками.

– Детка, какого дьявола мы не можем нанять работников, чтобы они сделали это вместо меня? У меня, конечно, руки не из задницы, но эти иголки всего меня искололи! – слышу, как брюзжит отец, и улыбаюсь еще сильнее.

– Это первое Рождество в твоей новой студии. Я хочу, чтобы все было с душой.

– Иногда я сомневаюсь, что ты вообще когда-нибудь меня любила.

– Морган, я сейчас случайно задену стремянку, и твоя болтливая недовольная задница улетит прямиком в этот сугроб.

С моих губ срывается смешок, и это слышат родители.

– Гномик, ты чего здесь? И почему не позвонила? – вскидывает бровь папа. – Все в порядке?

– Получше, чем у тебя, пап, – фыркаю я, и мама прикрывает рот ладонью, чтобы не расхохотаться. – Не могу поверить, что мама заставила тебя делать это…

– Хэй, – протягивает мама. – Я могу найти задание и своим прекрасным болтливым детям.

– Привет, мам. – Подхожу к ней и утопаю в ее объятиях. На мгновение позволяю себе прикрыть глаза и шумно выдохнуть, ведь они делают меня счастливой. Пусть даже на мгновение. Крепче прижимаюсь к ее груди и шепчу: – Мам, я облажалась.

– Что случилось? – взволнованно спрашивает мама, отстраняясь.

– Можно я брошу к чертовой матери эту гребаную гирлянду? – бесится папа, скручивая нобилис, а затем, не дождавшись ответа, бросает его на крышу.

– Но ты не отвертишься и украсишь центральный вход сам, – указывает на него пальцем мама.

– Конечно, детка. Я сделаю все, что ты скажешь. Но сейчас я нужен нашей дочери. – Папа спускается со стремянки и тут же обхватывает меня своими большими руками, пряча от всего мира. – Гномик, ты же знаешь, что я очень богат. Кто тебя обидел? Скажи мне, я оплачу его убийство.

– Морган! – Судя по интонации мамы, можно понять, что она недовольна предложением отца. – Это не смешно!

Я коротко смеюсь ему в грудь.

– А Лиззи смешно. Моя дочь, – улыбается папа и оставляет у меня на макушке поцелуй. – Пойдем в студию. Не хватало, чтобы ты заболела еще. Только настоящий изверг может заставить кого-то в такую погоду стоять на морозе.

– Я все слышу! – кричит мама, шагая за нами в студию.

Мы проходим в просторный холл, стены которого окрашены ярким фиолетовым цветом. Многочисленные награды и золотые диски развешены повсюду и действительно впечатляют. Мой папа и в самом деле талантливый композитор и автор песен. Сейчас он редко записывает что-то сам, поскольку хочет больше времени проводить с нами, но все же его гастрольный тур побил все рекорды. И мы очень гордимся им.

– Так что случилось? – спрашивает папа, едва мы проходим в комнату отдыха. Он тут же наливает из кофейника мой любимый кофе и добавляет туда карамельный сироп.

– Спасибо. – Беру протянутую им кружку и подношу к губам, чтобы согреться. – Ничего такого. Не волнуйся. Просто… певица, которая должна была выступать на благотворительном матче… – Я шумно выдыхаю. – Она в рехабе. И я не знаю, что делать.

Прикрыв ладонью глаза, я зажмуриваю их со стоном.

– Мам, мне жаль, ладно? Ты дала мне простое задание, а я и тут облажалась…

– Гномик… – Мама садится рядом и тут же обнимает меня. – Я дала тебе это задание в надежде, что оно поможет тебе немного отвлечься. Ты оставила позади важный этап своей жизни, переехала в другой город… Это не значит, что ты всю жизнь должна будешь этим заниматься. И нет ничего плохого в том, чтобы попросить о помощи. Это твой первый проект, да еще и такой крупный. Чтобы ты знала, один раз я устраивала юбилей сенатора, это было в самом начале моей карьеры, и я заказала по объявлению ему торт, из которого выпрыгнула стриптизерша. Просто представь его лицо.

С моих губ срывается смешок.

– И как ты после этого?

– Нормально. Ну, хотя как нормально… Было до безумия стыдно и неловко. Мне пришлось извиняться перед сенатором и его женой и вернуть сумму своего гонорара. Но это научило меня одной простой вещи.

– Какой?

– Что в чрезвычайных ситуациях не так стыдно обратиться за помощью к близким, нежели потом смотреть, как держится за сердце шестидесятилетняя жена сенатора.

– Мам… – Я пытаюсь улыбнуться, но по моей щеке стекает слеза.

Она притягивает меня к своей груди, и я непроизвольно всхлипываю.

– Ну слава богу, что тебя расстроила какая-то хрень. Я-то уж подумал… – Папа запинается и обращается к маме, которая пронзает его недовольным взглядом: – Детка, я не это имел в виду. Просто ничего серьезного. Сейчас быстренько что-нибудь решим.

– Пап, ты споешь на благотворительном вечере? – Я шмыгаю носом.

– Нет. У меня куча дел. Давай ты споешь?

– Что? – хмурюсь.

– Что? – фыркает папа в ответ. – Ты талантлива.

– Но я не хочу быть твоей тенью, пап. Да и петь самой на таком масштабном мероприятии – это… глупо.

– Почему?

– Потому что меня никто не знает.

– Узнает.

Закатываю глаза, пока папа коротко смеется.

– Помнишь, чему я учил тебя, когда ты была маленькой?

– Ты был прекрасным отцом и многому меня научил, – искренне произношу я. – Конкретнее, пап.

На лице отца появляется улыбка.

– Ладно. Помнишь, ты спросила меня, почему я решил писать песни?

– Да. Ты сказал, что это твой способ высказаться. Поделиться со всеми тем, что для тебя важно.

– Да. Тебе есть чем поделиться?

– Мне? – хмурюсь я.

– Да. Есть ли что-то, что ты хочешь сказать песней?

Смотрю ему прямо в глаза в поисках ответа. Подсознательно, кажется, понимаю, но хочу удостовериться в том, что он именно это имеет в виду.

– Может быть, ты все же сможешь спеть? Я давно не пела, да и вообще…

– Музыка волшебна, Лиззи. С ее помощью можно рассказать о том, что болит. Или признаться в том, что о чем-то сожалеешь.

– Пап…

– Неужели ты ничего никому не хочешь сказать? – отец делает глоток своего черного кофе.

– Никому – это кому? – медленно интересуюсь.

– Например, Гаррету?

– Мы с Гарретом расстались.

– Я знаю, – пожимает плечами папа.

– Знаешь? – хмурюсь я.

– Да. Ты мне ничего не рассказала, поэтому у меня стоял выбор между поездкой к Гаррету и детективом. Я решил, что за детектива твоя мама меня прикончит, поэтому выбрал первый вариант.

– О боже, Морган, хватит делать из меня тирана, – недовольно бурчит мама, наливая мне зеленый чай. – Гномик, выпей. Он с ромашкой.

– Спасибо, мам, – улыбаюсь я и беру кружку. – Так и… что же тебе сказал Гаррет?

– Я пообещал ему ничего тебе не говорить. Но он не знает, что все это время я держал пальцы скрещенными, а потому это не считается, – фыркает папа, и это вызывает у меня смех. – Но… ты правда хочешь знать, что он мне сказал?

– Это зависит о того, сказал он хорошее или плохое.

– А что для тебя хорошее, гномик? Ты ведь сама его бросила.

Открываю рот. И тут же закрываю. Яркие изумрудные глаза папы с интересом наблюдают за мной, а затем он шумно выдыхает:

– Мия в начальной школе. Джуллиан в средней. Вся эта история с твоей «Феррари». Дрю…

– Не понимаю… – Я свожу брови к переносице.

– Гаррет всегда защищал тебя. Это он подбросил тебе ланч и поговорил с мамой Мии, которая тебя обижала. Он же унизил Джуллиана, чтобы отомстить за тебя. На твоей «Феррари» написали… кое-что не очень хорошее, но Гаррет сделал так, чтобы ты об этом не узнала. А про Дрю он мне не рассказал, но судя по его лицу, этот Дрю не жилец, – тараторит папа, пока я пребываю в шоке. – Но ты видела лишь то, что он хотел, чтобы ты видела.

Хмурюсь, пытаясь понять, что он несет, а затем мне вдруг приходит осознание.

С моих губ срывается короткий вздох. Коротко и часто моргаю, пытаясь осознать, что все мои проблемы всегда решал Гаррет. Он не лгал, когда говорил, что любил меня.

– И я честно не думал, что скажу это, но… – продолжает папа, несмотря на мой шок. – Гаретт оказался хорошим парнем. Если ты заставишь его уйти из хоккея, то, возможно, я даже смирюсь с тем, что вы вместе.

У меня вырывается смешок.

– Так что, гномик. Я правда не хочу лезть не в свое дело. Видимо, именно это та самая тема, которую ты не хочешь обсуждать с нами, но… Но ты хочешь быть с ним?

Перевожу взгляд на маму, которая застыла в ожидании ответа, а затем снова смотрю на папу и едва заметно киваю.

– Тогда тебе стоит задуматься над тем, чтобы сказать ему обо всем. Давай споем вместе?

– Я не думаю, что это хорошая идея. Что, если Гаррет никогда не простит меня?

– Ты что, рассталась с Гарретом? – В дверях появляется запыхавшийся Лео.

– Не твое дело, – в унисон произносят родители.

– Но он же вроде твой фальшивый парень? – вскидывает бровь мой брат.

– Все не так… – хнычу я.

– Лео, тебе нравится, как поет Лиззи? Мне кажется, она могла бы стать певицей.

– Пап…

– Да. Но я все еще не понимаю, где связь между всеми этими вбросами, – фыркает братец. – При чем тут Гаррет и то, как талантлива Лиззи?

– Забей… – пытаюсь я.

– Лиззи собирается спеть песню на благотворительном матче, чтобы признаться в любви Гаррету, – вдруг выдает мама.

– Да не собираюсь я!

– Ладно, допивай чай, и у нас много работы, – командует папа. – А мне еще этот дерьмовый нобилис вешать. То есть этот изумительный…

Перевожу взгляд на маму и едва сдерживаю смех.

– Пап, это плохая идея, – выдыхаю я.

– Ну ты его любишь? – садится рядом Лео.

– Эм… – Я испуганно перевожу взгляд на отца, игнорируя вопрос брата.

– Я не буду врать, что есть и другие варианты. Я бы хотел, чтобы ты приняла обет безбрачия и поселилась в монастыре, где были бы только женщины, – честно признается папа, вызывая у меня смех. – Но кому какое дело до того, что бы хотел я? Важно, чтобы ты была счастлива. Если он заставляет тебя улыбаться, то я готов потерпеть его. Немного. До первых твоих слез. Я предупредил его, если еще раз их увижу на твоем лице, то отрежу ему яйца.

Теряю дар речи. В студии воцаряется тишина.

– Ну все, хватит. За работу! – командует папа, закатив глаза.

Подрываюсь на ноги и льну к его груди. Сердце принимается скакать галопом.

– А если… если ему будет лучше без меня?

– А тебе? – тихо спрашивает папа, гладя меня по волосам. – Тебе будет лучше без него?

– Нет… но это эгоистично.

– Он говорил тебе, что чувствует?

– Да, – шепчу.

– Тогда в чем эгоизм?

– Я… все сложно.

– Все всегда сложно. Ты его любишь?

Киваю, пока по щекам струятся слезы.

– Тогда скажи ему об этом. Он заслуживает знать правду.

Папа прав.

Вот только разговора один на один я определенно не выдержу. Мне тяжело дается выражение эмоций. У меня нет никакой психологической травмы, просто я всегда держала все в себе.

Думаю, это было связано с тем, что больше всего на свете я ненавидела жалость.

Жалость, когда ты не взял золото.

Жалость, когда ты завалил программу.

Жалость, когда ты получил травму.

Жалость, что почти не ходил в школу.

Жалость, что пропустил выпускной.

Всем своим видом я всегда пыталась доказать, что произошедшее никак не задело меня. И теперь, спустя столько лет, переключиться в одно мгновение и рассказать о том, что я чувствую… это очень и очень сложно.

Поэтому эта идея с песней уже не кажется такой плохой. Я просто… просто попробую сказать обо всем музыкой.

– А что, если он оттолкнет меня? Я сделала ему больно.

– Гномик, ты никогда не узнаешь, не попробовав, – тихо произносит мама, сидящая позади меня. Поворачиваюсь к ней и вижу, как взволнованно она смотрит на меня. – Мы поддержим тебя.

– Если что, всегда можешь уйти в монастырь, – улыбается папа. – Я разговаривал с монахиней, они будут рады тебе.

– Ты что? – вскидывает брови мама.

– Я пошутил, детка! – тут же восклицает папа, вызывая у меня смешок.

– Обалдеть. Гаррет Пратт и моя сестра… – Лео мотает головой, наблюдая за нами.

– В нашей семье предатель, – закатывает глаза папа.

– Пап, Гаррет популярнее тебя будет.

– Разве что среди психически неуравновешенных людей, играющих в хоккей, – тихо бурчит папа.

– Я все слышал, – смеется Лео.

– Все, давай закажем что-нибудь вкусное и напишем настоящий хит. Отставить разговоры.

Папа провожает нас к пульту, где следующие полчаса мы обсуждаем, что именно мне бы хотелось сказать. И пусть эта затея все еще кажется мне чертовски глупой, теперь я точно знаю, что должна хотя бы попытаться бороться за то, что для меня действительно важно.