Глава 8

GRACIE ABRAMS – THAT'S SO TRUE

Чертов Гаррет Пратт.

Бросаю ни в чем не повинный телефон на диван, кипя при этом от злости. Анджелина обращает на меня внимание, выпрямив передние лапки и навострив уши, и я тут же притягиваю ее к себе.

– Он думает, что победил. Но я не знакома со словом «поражение». Так что мы еще повеселимся. Да, Анджи?

Анджелина тут же лает в знак согласия, и я облегченно вздыхаю, но лишь на мгновение. Ведь через пару секунд по гостиной эхом проносится звонок моего айфона. Увидев на дисплее имя мамы, хмурюсь. Мы разговаривали буквально час назад.

– Мам? – уже нервничаю я.

– Так, значит… ты и сосед? – усмехается в трубку мама. – Ты его… детка?

О господи. Зажмуриваюсь от стыда.

– Как… ты… – все еще не могу связать и пару слов.

– Оказывается, это любимый игрок твоего брата. И Лео подписан на него в соцсетях.

Предатель. Отец был прав, когда не хотел, чтобы Лео играл в хоккей! Совсем все мозги себе шайбами выбил на этом льду.

Издаю стон отчаяния, совсем позабыв, что мама на другой линии.

– Лиззи, почему ты не сказала, что с кем-то встречаешься? – напоминает о своем существовании она.

Делаю глубокий вдох.

– Все сложно, мам.

– Судя по посту Гаррета, который был сделан пару минут назад, не сложно. Или за пару минут ты перестала быть «его деткой» и все стало сложно? – язвит мама.

– Ма-а-ам, – протягиваю я. – Прекрати надо мной насмехаться.

– Ладно. Но будь готова к тому, что у тебя не так много времени, чтобы попрощаться со своим новоиспеченным парнем.

– Попрощаться?

– Да. Давай вести обратный отсчет, через сколько времени отец его прикончит, а тебя отправит в монастырь.

С губ снова срывается стон.

– Он что, уже видел этот пост?

– Нет. Он сейчас на студии. Скажешь ему сама.

– Это обязательно? – морщу нос.

– Да, это обязательно. Твой отец, печенька, не из тех мужчин, которые любят, чтобы их водили за нос. Так что если он вдруг узнает, что все в курсе, а он нет, то будет очень расстроен.

Хнычу в трубку.

– Ненавижу, когда ты бываешь права.

– Так и… как это вышло? Я думала, ты считаешь хоккеистов придурками. Во всяком случае, я сделала такой вывод из того, что ты всякий раз говорила Риду, Мэттью и Эштону на семейных сборищах.

– Мне просто было скучно, – честно признаюсь я.

Мама издает смешок.

– Ну что ж. Теперь тебе, очевидно, очень весело.

– Мам… можно я скажу папе, что это просто неудачная шутка?

– Лиззи…

– Давай поступим так: если к моменту вашего переезда в Нью-Йорк мы с Гарретом будем вместе, я сразу же скажу об этом отцу.

– Лиззи…

– Когда я надеваю оранжевый, разве ты говоришь мне, что он мне не идет?

– Да! – негодует мама. – Святые угодники, Лиззи! Кто в здравом уме надевает оранжевый?

Коротко смеюсь.

– Ладно, плохой пример. Я лишь хотела сказать, что ложь во благо…

– Нет такого понятия, как «ложь во благо». Ложь – это всегда плохо.

– Ну мы и не будем лгать папе. Просто… не договорим.

На другом конце телефона слышится шумный вздох мамы.

– Лиззи, я не хочу скрывать это от твоего отца. Мы многое пережили…

Тяжело сглатываю резко подступившие слезы.

Я знаю, что моим родителям через многое пришлось пройти.

Большую часть своей жизни я считала своим отцом Рика, бывшего мужа моей мамы. Рик растил меня с рождения, а потому я даже подумать не могла, что он не мой родной отец. Тиджей ворвался в нашу жизнь, едва мне исполнилось шесть. Он относился ко мне, как к дочери, и, честно признаться, я чувствовала между нами особую связь, но даже не предполагала, что могу оказаться его ребенком.

Повзрослев, я стала замечать слишком много общего между нами с Тиджеем. И в пятнадцать нашла в себе силы поговорить с Риком. Я скрыла это от мамы, ведь не хотела ее расстраивать. Он был удивлен, когда я пришла к нему, но все же не стал отрицать и подтвердил мои догадки. Тогда… моя жизнь перевернулась.

Я и так была достаточно закрыта на выражение эмоций, привыкла держать все в себе. Так было с того самого момента, как я впервые вышла на лед.

Мне не хотелось говорить о своих переживаниях из-за фигурного катания с мамой, ведь она бы начала волноваться. А я не из тех, кто любит, когда его жалеют или решают за него проблемы. А еще я очень хотела, чтобы родители мной гордились. Поэтому я никогда не плакалась. Не жаловалась. И не говорила о том, что устала. Да, я могла бы сказать об этом друзьям, но у меня их не было. В школе я появлялась редко, только в те интервалы, когда восстанавливалась после травм, а потому завести там друзей мне не удалось. На льду царила атмосфера бешеной конкуренции, поэтому и здесь дела обстояли так же. Я была сама по себе.

Поэтому после новости о Тиджее я и вовсе спряталась в скафандре. Чувства будто притупились еще сильнее.

Не подумайте, я не расстроилась, что Тиджей оказался моим настоящим отцом. Я любила его все сердцем. Он всегда был добр ко мне. И он не просто слышал меня, а действительно слушал. И одна часть меня была счастлива от мысли, что он мой папа, но другая… другая была в расстройстве оттого, что мне так долго лгали. Это было больно.

Когда мне исполнилось восемнадцать, родители, конечно же, рассказали мне правду. На тот момент я уже три года как знала об этом, поэтому с облегчением выдохнула, что больше не нужно делать вид, что я не в курсе. Моей реакции они тоже обрадовались, ведь к тому моменту я смогла все осознать и даже принять. Я видела, как это было важно для Тиджея – чтобы я смогла это принять. Принять его как отца. И конечно же, я не могла сказать ему, что мне больно из-за их лжи. Тиджей упомянул, что это была их с мамой договоренность: что до восемнадцатилетия я ничего не узнаю.

И сейчас, спустя годы, я понимаю, что они просто хотели меня уберечь. Никто не знает, как бы я отнеслась ко всему этому, если бы они рассказали мне обо всем раньше. И как бы это отразилось на наших отношениях с Риком.

К слову, с Риком мы по-прежнему поддерживаем связь. Я знаю, что он плохо относился к маме, поэтому никогда не приглашаю его на семейные праздники, но все равно благодарна ему за все, что он для меня делал. Несмотря на то что я не его биологический ребенок. После нашего разговора он тоже будто бы свободно выдохнул, а затем перебрался в Шотландию, где женился и смог начать новую жизнь.

Я тоже постаралась принять тот факт, что теперь буду называть Тиджея папой. Помню, когда это случилось в первый раз, на его глазах выступили слезы. Он улыбался так долго, что я действительно начала переживать за его лицевые нервы. А когда я сказала ему, что собираюсь сменить фамилию на его, он заплакал. Это было впервые, когда я видела его слезы.

Конечно, он будет все отрицать, ведь папа слишком крут для того, чтобы плакать. А помимо этих двух вещей – фамилии и «папы» – в наших отношениях ничего не изменилось. Тиджей был рядом с моего шестилетнего возраста. И каждый день каждого дня позволял мне чувствовать себя любимой дочерью.

Вот только я все еще помню, как три года скрывала в себе свою боль о том, что мне солгали. Хоть и сейчас я взрослая и прекрасно понимаю, почему они скрыли это от меня.

Так что мама права: никакой лжи. Ведь даже ложь во благо может нанести непоправимый урон.

– Я скажу ему, – прочистив горло, сообщаю маме спустя время.

– Ты долго молчала. Все в порядке?

– Да, – тихо подтверждаю.

– Точно?

Шумно выдыхаю в трубку.

– Точно.

– Ладно. Я тебя люблю, гномик.

– И я тебя, мам. И передай Лео, что у меня больше нет брата.

– Как скажешь, детка. – Слово «детка» она выделяет особой интонацией.

– Ужасно, мам!

Мама коротко смеется и отключается.

Закончив разговор, некоторое время я пытаюсь настроиться на звонок отцу. Не то чтобы я боялась его реакции. Просто… я знаю, что он очень переживает за меня. Всякий раз, когда я расстраиваюсь и недостаточно хорошо скрываю это, отец ходит весь на взводе. И мне не хочется, чтобы он лишний раз беспокоился о том, что происходит между мной и Гарретом.

Сделав глубокий вдох, я набираю его номер. Три гудка тянутся как целая вечность.

– Привет! – восклицаю я, когда папа принимает вызов.

– Привет, гномик, я сейчас на студии, немного занят. Что-то срочное?

Наверное, нужно не быть эгоисткой и попросить его перезвонить. Но вдруг за то время, что он будет добираться домой, кто-то расскажет ему о посте Гаррета? Тогда он будет расстроен. Так что лучше это сделаю я.

– Да.

– Так, ладно. Повиси пару минут, я нажму запись на паузу.

Пока он ставит телефон на режим удержания, я часто и коротко дышу. Нервно сминаю ткань халата, от чего шелк становится мятым. Мысленно даю себе подзатыльник и убираю пальцы с ткани, пытаясь разгладить ее ладонью. Сердце колотится все сильнее и сильнее с каждой секундой. Когда отец наконец возвращается к телефону, я едва не взрываюсь от ужаса.

– Что случилось, гномик?

Тяжело сглотнув, я вдруг понимаю, что должна быть честной с ним. Целиком и полностью.

– Я попросила Гаррета Пратта притвориться моим парнем.

На другом конце линии воцаряется тишина.

– Ты… что?

– Просто знай, что все это не по-настоящему, ладно?

– Ты и… придурок из школы, который дразнил тебя за пухлые губы? – Он словно выплевывает этот вопрос.

– Да, – со смешком отвечаю.

– И… он умирает?

– Что? – Я недоумеваю.

– Ну а иначе зачем ты бы стала просить этого придурка притвориться твоим парнем? Я решил, что из жалости. Если он умирает, то ты сделала доброе дело, печенька.

Пытаюсь сдержать приступ смеха, но не выходит. Я хохочу так громко, что даже Анджелина пугается. Глажу ее, чтобы успокоить, и тут же отвечаю папе:

– Вообще-то… это он помогает мне.

– Ничего не понимаю.

– Пап… просто знай, что все это выдумка. Ладно?

– А что «все»?

– Ну… он выложил мое фото в интернет.

– Я его убью!

– Пап…

– Подожди, а откуда у него твои обнаженные фотографии?! Впрочем, неважно. Ладно, печенька, я позвоню своему адвокату, мы его размажем…

– Пап, да послушай же ты! – прерываю его я. – Обычное фото. Не обнаженное. Просто мое фото, где я показываю ему средний палец. Он выложил его к себе и подписал «моя детка».

Воцаряется тишина.

– Ладно.

– Просто «ладно»? – переспрашиваю.

– Да. Просто ладно. Думаю, мне не нужно тебе объяснять, что если он тебя обидит, то его труп никогда не найдут?

Изо рта вырывается короткий смех.

– Да, пап.

– И долго вы будете притворяться?

– До начала декабря.

– А ты не могла притворяться с кем-нибудь более… нормальным? Чем тебе не угодил сын Дэвида Бэкхэма или хотя бы Том Холланд?

Я снова хихикаю в трубку.

– Так… ты не злишься?

– Нет. Я не злюсь. Спасибо, что рассказала мне.

С губ срывается вздох облегчения.

– Но мне не очень нравится эта идея, гномик, – признается папа. – Мне бы не хотелось, чтобы ты осталась с разбитым сердцем.

– За это можешь не переживать. Он дико меня раздражает.

На этот раз смешок слетает с губ отца.

– Тогда ладно. Будь осторожна, печенька.

– Всегда, пап, – улыбаюсь я. – Теперь можешь возвращаться к записи. Прости, что отвлекла, но… это было важно. Для меня.

Выдавливаю из себя это признание, ведь не люблю делиться чувствами с окружающими. Но сейчас это кажется мне правильным.

– Для меня тоже важно, что ты позвонила. Люблю тебя, печенька. Пойду записывать очередной хит.

– И я тебя люблю. Пока, пап!

Отключаюсь и прикрываю веки с улыбкой на лице.

Одной проблемой, кажется, меньше.

Так что перейдем к следующей – к Гаррету Пратту. Нужно показать ему, что у него нет шансов на победу, ведь правила игры задаю я.