Глава 7

Приняв мой твёрдый отказ за личную кровную обиду, Мила перешла в открытое наступление.

Если раньше это были партизанские вылазки с прятаньем серёжек или подставой с домашним заданием, то теперь в доме начался ежедневный театр одной юной, но пугающе талантливой актрисы. Спектакли давались регулярно, сценарии писались на ходу, а в качестве зрителей и невольных участников выступали мы с Павлом.

Премьерной постановкой в её новом репертуаре стал обед.

В субботу я сварила самый простой, классический куриный суп с домашней лапшой — прозрачный золотистый бульон, укроп, нежное филе. Мне казалось, это абсолютно универсальное блюдо, которое любят все без исключения, да и испортить его попросту невозможно. Когда всё было готово, я налила Миле полную тарелку и позвала её к столу.

Она пришла не сразу, шаркая ногами по коридору. Села, окинула тарелку таким взглядом, словно перед ней стояла миска с болотной жижей, и пару раз с подчёркнутым отвращением ковырнула бульон ложкой. Металл со звоном ударился о фарфор — Мила нарочито брезгливо бросила ложку обратно в тарелку, так что жирная капля брызнула на клеёнку.

— Мама готовила совсем по-другому, — отчеканила она, глядя куда-то поверх моей головы. В голосе сквозило ледяное пренебрежение. — Здесь варёный лук. А мама всегда его целиком вытаскивала из кастрюли, потому что знала, что меня от него тошнит. Я это есть не буду.

Она шумно отодвинула стул и демонстративно ушла в свою комнату, оставив остывающий суп на столе.

Бегать за ней, вылавливать кусочки лука шумовкой или подобострастно уговаривать съесть «хотя бы ложечку» я не стала. Не трёхлетний ребёнок, чай не пропадёт — захочет есть, на кухне полный холодильник еды, хлеб, сыр, фрукты. Я молча убрала тарелку и вернулась к переводам.

Однако вечером, стоило ключу Павла провернуться в замке входной двери, занавес поднялся во второй раз.

Мила выскочила в прихожую не просто встречать отца — она буквально вылетела к нему с видом измождённой, затравленной пленницы. Глаза на мокром месте, бледное лицо, дрожащие руки, судорожно вцепившиеся в полы его куртки:

— Папочка... наконец-то ты пришёл... — её голос сорвался на тихий, жалобный всхлип. — Я так хотела есть, я так просила... А тётя Майя сказала, что раз я не ем то, что она приготовила, то вообще ничего не получу, и не пускала меня на кухню! Я весь день голодная сидела в комнате, у меня даже живот разболелся...

Я стояла в дверях гостиной, глядя на этот разыгранный как по нотам этюд, и не верила собственным ушам. Цинизм, с которым тринадцатилетняя девочка на ходу сочиняла эту чудовищную ложь, просто парализовал. Я чувствовала, как внутри всё холодеет — не от обиды даже, а от какого-то почти животного ужаса. Эта девочка играла настолько талантливо, настолько убедительно, что на секунду я сама почти поверила в реальность происходящего на сцене.

Павел замер в прихожей с расстёгнутым пальто. Он растерянно посмотрел на рыдающую на его груди дочь, потом перевёл тяжёлый, выжидающий взгляд на меня. В этом взгляде не было открытого обвинения — пока. Но было что-то другое, хуже: сомнение. Он смотрел на меня и ждал, что я скажу. И в этом ожидании уже сквозила готовность услышать совсем не то, что я собиралась произнести.

— Паша, это абсолютная неправда, — твердо сказала я, стараясь сохранять ледяное спокойствие, хотя внутри всё клокотало от возмущения. — Она отказалась от супа из-за лука, и сама ушла к себе. Никто её голодом не морил и уж тем более кухни не лишал. В холодильнике полно еды, она прекрасно могла перекусить.

В тот вечер Павел вслух не занял ничью сторону. Он не стал ругать меня, не стал одёргивать дочь — просто молча разулся, с глухим вздохом прошёл на кухню и сам разогрел Миле второе, бережно поглаживая её по плечу, пока та всхлипывала за столом.

Но никаких слов и не требовалось. Было видно невооружённым глазом: в этой тихой дуэли он поверил не мне. Он поверил своему несчастному, «обиженному мачехой» ребёнку.

И подобных представлений стало великое множество. Они сыпались на меня почти каждый день, методично расшатывая нервы и превращая совместную жизнь в сплошной кошмар на выживание.

Схема работала безотказно: любая бытовая просьба в устах Милы к вечеру мутировала в акт чудовищной домашней тирании.

Стоило мне во время сложного синхрона на удалёнке — когда каждое слово в наушниках на вес золота, когда мозг работает на пределе, а ты балансируешь между двумя языками, как канатоходец над пропастью — заглянуть к ней в комнату и спокойно попросить убавить оглушительные басы, как к приходу Павла рождалась душераздирающая драма. Оказывается, злая мачеха вломилась без стука, орала дурным голосом и обещала швырнуть дорогую беспроводную колонку с балкона прямо на асфальт. Я слушала эту версию событий, стоя в дверях, и не узнавала себя. Я, которая за всю жизнь не повысила голоса ни на одного клиента, ни на одного коллегу, превращалась в её пересказах в какую-то оголтелую фурию.

Когда я вежливо, но твердо сказала, что не нанималась к ней в горничные и грязную тарелку со стола после перекуса она вполне способна донести до раковины сама, отцу было преподнесено совсем другое. Со слезами на глазах Мила жаловалась, что тётя Майя назвала её неблагодарной свиньёй и заставила убирать за всеми. Я стояла на кухне, слышала каждое слово через тонкую стену, и чувствовала, как внутри что-то медленно, методично умирает. Не от злости даже. От какого-то глубокого, онемевшего бессилия.

А параллельно с театром вернулись пакости. Только теперь они стали жёстче, прицельнее и били по самому больному — по моей профессии и памяти.

В один из дней я открыла рабочий немецко-русский словарь — массивный, зачитанный фолиант, с которым я не расставалась со студенческих лет. Он был для меня не просто книгой. Он был свидетелем моих первых переводов, моих ночных бдений над сложными текстами, моих маленьких побед и тихих поражений. На его страницах остались пометки, сделанные ещё на первом курсе, закладки из старых билетов и чеков, память о людях и встречах, которые давно растворились в прошлом.

Я обнаружила, что центральные страницы намертво склеены канцелярским ПВА. Бумага пузырилась, разрываясь в клочья при малейшей попытке её разъединить. Я сидела над этой книгой, пытаясь аккуратно, пальцами, разделить слипшиеся листы, и чувствовала, как к горлу подкатывает горячий, удушливый ком.

Следующим под удар попал шёлковый шейный платок — изящный, ручной росписи, который мне в знак признательности лично преподнесла французская делегация после трёхдневного марафона переговоров. Я нашла его скомканным на обувной полке: нежнейший светлый шёлк был густо, жирно измазан чёрным обувным кремом. Пятно расползлось по всей ткани, въелось в волокна, уничтожив рисунок безвозвратно.

И, разумеется, это вышло «совершенно случайно».

Когда я, едва сдерживая дрожь в руках, ткнула испорченную вещь в лицо падчерице, та лишь захлопала ресницами и сделала свои фирменные, огромные глаза — точь-в-точь как у кота из «Шрэка». Само воплощение невинности и раскаяния.

— Тётя Майя, я не виновата! — залепетала она, прижимая ладошки к груди. — Он сам как-то упал с вешалки... прямо в открытую баночку с кремом! Я просто хотела его поднять, а он там вывозился... Я правда не хотела, честно-честно!

Случайно смахнуть лёгкий шарф с верхнего крючка так, чтобы он не просто спланировал вниз, а аккуратно упал ровно внутрь крошечной жестяной банки с кремом и пропитался им насквозь, было из области ненаучной фантастики. Но Павел снова предпочёл поверить в сказку.

Он неизменно пытался сглаживать углы, суетился, переводил стрелки и призывал меня к взрослой рассудительности:

— Май, ну перестань, ну зачем ты накручиваешь? Ну видишь же, ребёнок сам испугался. Может, она и правда не специально? Ну возраст у неё такой дурацкий — неуклюжесть, рассеянность, руки-крюки... Просто нужно зайти к ней, с другой стороны, проявить немного терпения, наладить контакт.

«Зайти с другой стороны».

От этой фразы у меня уже сводило челюсти. Я больше не хотела никуда заходить. Не хотела выискивать обходные тропы, подбирать ключи и расшибать лоб о стену ради человека, который методично, с холодным расчётом выживал меня. Мне осточертело быть вечно виноватой, взрослой и понимающей за двоих.

Чаша терпения не просто переполнилась — она уже трещала по швам и готова была вот-вот разлететься вдребезги.

Точкой невозврата стал поход в торговый центр.

Накануне Паша кружил вокруг меня весь вечер — заглядывал в глаза, подливал чай, суетился и в буквальном смысле чуть ли не на коленях умолял выручить его:

— Майя, ну сходи с ней, пожалуйста. Я тебя очень, очень прошу!

Причина крылась в том, что тринадцатилетняя Мила начала стремительно взрослеть и оформляться как девушка. Ей требовался совершенно другой гардероб, включая деликатные вещи, о которых отец даже думать боялся без неловкости.

— Ну не разбираюсь я во всех этих женских штучках! — сокрушённо развёл руками Павел, нервно потирая переносицу. — Куда я с ней пойду? В бельевой отдел? Я же там со стыда сгорю. А ты ей поможешь, подскажешь, посоветуешь... Глядишь, и общий язык наконец найдёте, поболтаете по-девичьи, сблизитесь.

Я скрестила руки на груди и холодно посмотрела на него. Внутри всё воспротивилось — каждая клетка, каждый нерв, каждый инстинкт самосохранения кричал: не надо. Не лезь. Это ловушка. Но Павел смотрел на меня такими глазами, в которых плескалась такая искренняя, почти детская надежда, что я почувствовала, как привычная броня даёт трещину.

— А почему твоя мать не может с ней сходить? — ровно спросила я, стараясь не поддаваться. — Тамара Борисовна, кажется, тоже женщина. И в воспитание внучки лезет при каждом удобном случае. Вот пусть и проявит заботу.

Паша скривился так, будто раскусил целый лимон:

— Ой, Май, ну ты же сама понимаешь... У мамы вкус прошлого века. Накупит ей ситцевых панталон и бесформенных балахонов, а Мила потом мне весь мозг чайной ложкой выест. Ты же девушка молодая, современная, стильная. Подберёте что-нибудь нормальное, красивое. Ну сделай это ради меня, пожалуйста.

Он смотрел с такой собачьей преданностью и надеждой, что во мне снова дрогнула дурацкая, въевшаяся привычка спасать положение. Я знала, что пожалею. Знала, что это плохо кончится. Но отказать не смогла — может, из-за усталости, может, из-за того самого тихого голоса внутри, который всё ещё верил, что можно всё исправить, если просто протянуть руку.

Скрепя сердце и заглушая воющий голос интуиции, я нехотя кивнула:

— Ладно.

На следующий день мы отправились в крупный торговый центр.

И поначалу всё шло на удивление гладко.

Мы спокойно побродили по сверкающим магазинам, заглянули в пару отделов и без привычных препирательств выбрали ей отличные свободные джинсы. Мила даже пару раз улыбнулась своему отражению в зеркале примерочной, поворачиваясь то одним боком, то другим, и я на долю секунды расслабилась, решив, что Паша был прав и поездка обойдётся без сюрпризов. Может, и вправду стоило просто вытащить её из дома, побыть вдвоём, поговорить о чём-то обычном, девчачьем. Может, всё не так безнадёжно.

Но на выходе из третьего магазина всё рухнуло.

Прямо посреди широкой галереи молла Мила вдруг затормозила, встала как вкопанная и демонстративно скрестила руки на груди. Я сделала ещё пару шагов, прежде чем поняла, что она не идёт, и обернулась.

— Я дальше не пойду.

Я медленно закрыла глаза, досчитала до трёх и шумно выдохнула, чувствуя, как внутри снова закипает глухая усталость. Эта усталость была уже не от работы, не от бессонных ночей за переводами. Она была от неё. От этих ежедневных спектаклей. От вечного напряжения, в котором я жила последние месяцы.

— Что опять не так, Мила? Мы ведь почти закончили.

— Просто не хочу идти с тобой дальше, — отрезала она, глядя куда-то в сторону. А затем выдержала театральную паузу и звонко, на весь этаж, добавила: — Ты мне никто! Почему я вообще должна куда-то идти с тобой?!

Проходившие мимо люди начали оборачиваться. Этот резкий, надрывный возглас моментально привлёк внимание скучавшего неподалёку охранника в чёрной форме. Мужчина тут же направился к нам тяжёлым, уверенным шагом:

— Граждане, в чём дело? Какие-то проблемы?

Стоило ему подойти, как Мила выдала кульминацию, от которой у меня внутри всё оборвалось. Она испуганно отшатнулась за спину охранника, вцепилась в его рукав и, округлив полные ужаса глаза, выпалила:

— Помогите, пожалуйста! Я не знаю эту женщину! Она насильно притащила меня сюда!

Воздух словно вышибло из лёгких. К нам моментально приковались десятки взглядов зевак, вокруг начал собираться кружок любопытных. Я стояла посреди этого людского моря, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и не могла произнести ни слова. В голове билась одна мысль: это происходит наяву. Это не сон. Эта девочка только что прилюдно, хладнокровно, с невероятным актёрским мастерством уничтожила меня.

— Что за чушь?! Всё совсем не так! — мой голос предательски дрогнул от дикой смеси стыда и паники. Я судорожно полезла в сумку за документами, пытаясь говорить спокойно, хотя внутри всё кричало: — Это дочь моего мужчины, мы живём вместе! Мы пришли за покупками, я сама не понимаю, что на неё нашло!

— Она врёт, дяденька! — перебила Мила тонким, срывающимся голоском, уже вовсю пуская слезу. — Я её впервые вижу, она подошла ко мне на остановке и заставила пойти за ней!

Охранник окинул меня тяжёлым, подозрительным взглядом, нахмурился и потянулся к рации на плече. Любые мои попытки объяснить ситуацию, показать фотографии в телефоне или набрать Павла натыкались на стену протокольной настороженности: взрослый человек уводит чужого несовершеннолетнего ребёнка, который в слезах просит о помощи. Всё было против меня. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждая слеза, так мастерски скатившаяся по её щеке.

Итогом этого блестящего уличного спектакля стал вой мигалок и наряд полиции, который без лишних сантиментов усадил нас в патрульную машину и увёз прямиком в ближайшее отделение.