Глава 6

Ощущение надвигающейся беды редко приходит с грохотом. Оно не обрушивается лавиной, не воет сиреной, не бьёт в набат. Обычно оно вползает тихо, на цыпочках, маскируясь под бытовой хаос, рассеянность и банальную усталость. И ты, сама того не замечая, начинаешь привыкать к его присутствию — как привыкаешь к сквозняку из плохо закрытого окна или к тусклой лампочке в коридоре. Просто перестаёшь обращать внимание. Просто живёшь с этим.

Сначала в квартире начали исчезать мелочи.

Первой ласточкой стала любимая заколка — металлический матовый зажим, которым я привыкла закалывать волосы на затылке во время работы за ноутбуком. Тяжёлый, с чуть шершавой поверхностью, он всегда лежал на тумбочке у зеркала в прихожей. Утром я оставила его, как обычно, на тумбочке. Вечером перерыла все полки, все карманы пальто, даже заглянула под обувную полку. Пусто.

Тогда я только досадливо поморщилась, списав всё на собственную невнимательность: мало ли куда может подеваться копеечная безделушка при моём ритме жизни. Обычное дело. Забыла. Потеряла. Бывает.

Но следом за заколкой испарился увлажняющий крем для лица.

Вот тут внутри уже неприятно кольнуло. В отличие от заколок, уходовая косметика не имеет свойства самостоятельно выпадать из карманов. Тяжёлая стеклянная баночка всегда стояла на стеклянной полочке в ванной, строго справа от зеркала — у меня была въевшаяся годами привычка расставлять тюбики по росту, как солдатиков в строю. В один прекрасный вечер я потянулась за ней привычным жестом и упёрлась пальцами в гладкую, пустую поверхность. Полка была протёрта до блеска — ни пылинки, ни следа. Словно банки там никогда и не было.

Я постояла минуту, глядя на пустое место, и почувствовала, как где-то под рёбрами шевельнулось смутное, неприятное недоумение. Но тут же одёрнула себя: ну мало ли. Может, переставила. Может, в спальню отнесла. Может, Паша подвинул, когда убирался. Я не стала копать глубже. Не хотела.

Потом по цепочке потянулись украшения.

Никакого золота или бриллиантов у меня не водилось — простая, качественная бижутерия. Серебряные пусеты с фианитами, плетёный кожаный браслет с серебряным замочком, подаренный Мариной на день рождения, длинные серьги-цепочки. Ничего баснословно дорогого, но каждая вещь была выбрана со вкусом, стоила вполне ощутимых для меня денег и, главное, была мне по-настоящему дорога. Они пропадали строго поодиночке. Словно кто-то методично и расчётливо инспектировал мою шкатулку, унося ровно столько, чтобы это нельзя было назвать открытым грабежом. Одна серёжка. Потом браслет. Потом вторая серёжка из той же пары.

Это изматывало сильнее любого аврала на работе. Появлялось гадкое, липкое чувство, будто ты сходишь с ума в собственном доме. Словно границы твоей памяти дают сбой, и ты действительно превращаешься в полоумную неряху, которая бездумно швыряет вещи куда попало, а потом начисто вычёркивает этот момент из головы. Я начала проверять себя. Записывать. Оставлять вещи в строго определённых местах и потом ходить проверять — на месте ли. Это было унизительно. Это было выматывающе. И это не помогало.

А потом эти «потери» начали всплывать. Совершенно случайно. В самых немыслимых, противоестественных углах квартиры.

Первой обнаружилась баночка с кремом. Вечером, сидя в спальне, я почувствовала приторно-сладкий, тяжёлый запах перегретого парфюмированного состава. Пошла на запах, опустилась на колени и заглянула в узкую щель между стеной и чугунной секцией радиатора. Банка была буквально забита туда с силой, в самый тёмный угол. Крышка оказалась прикручена кое-как, вкривь и вкось. От раскалённого металла батареи крем превратился в жидкую жижу и медленно, мерзкими жирными каплями сочился прямо на обои и плинтус.

Я сидела на полу, глядя на это безобразие, и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Случайно уронить стеклянную банку за батарею так, чтобы она протиснулась в полуторасантиметровый зазор, было физически невозможно. Её туда вдавили. Намеренно. С силой. Кто-то стоял здесь, наклонялся, толкал её в эту щель — и делал это с явным, злым умыслом.

Спустя пару дней в кухне, задвигая обратно выпавший ящик с полотенцами, я заметила что-то блеснувшее на плинтусе в пыли. Отодвинула тяжёлый холодильник, царапая ножками линолеум, и остолбенела. В самом углу, за решёткой теплообменника, в паутине и хлопьях серой пыли лежали мои серьги и кожаный браслет. Аккуратно брошенные туда сверху. Не закатившиеся. Не упавшие. Брошенные — как бросают мусор в урну.

Заколка, впрочем, так и осталась без вести пропавшей — сгинула без следа.

Картина вырисовывалась кристально ясная, топорная и до тошноты очевидная. Кто-то целенаправленно брал мои вещи, прятал их в грязь и щели, рассчитывая, что я либо сочту себя сумасшедшей, либо просто молча проглочу эту мелкую, пакостную травлю. В квартире жили всего трое. Павел не стал бы совать серёжки за компрессор холодильника. Я — тем более. Оставался только один человек.

Я не хотела в это верить. Я гнала эту мысль от себя, как назойливую муху, отмахивалась, убеждала себя, что ошибаюсь, что это бред, что тринадцатилетняя девочка не может быть настолько... расчётливой. Но факты лежали передо мной. И от них было не отвертеться.

Дрожа от душившей меня обиды и бессилия, я дождалась, пока Павел выйдет из душа, и выложила перед ним запылённые украшения и подтёкшую банку прямо на кухонный стол.

— Паш, посмотри, — мой голос предательски дрогнул, но я старалась говорить максимально твердо и спокойно. — Это уже не забывчивость. Мои вещи не умеют летать за радиаторы и протискиваться за заднюю стенку холодильника сами по себе. Это делает Мила. Больше просто некому.

Павел даже не посмотрел на стол. Он лишь устало потёр шею махровым полотенцем, тяжело вздохнул и досадливо отмахнулся от меня:

— Майя, ну опять ты начинаешь? Ну что за бред, скажи на милость?

— Это не бред, Паша! Посмотри на эту банку! Её туда затолкали силой!

— Да ты сама могла её задеть локтем, когда гладила бельё, она отскочила и упала, — не повышая голоса, но с нарастающим раздражением отрезал он, отворачиваясь к чайнику. — А серьги... господи, мало ли как они туда завалились? Мила не могла этого сделать. Ей тринадцать лет, Майя! Зачем ей твоя бижутерия? Она прекрасно знает, что брать чужое нельзя. Не выдумывай того, чего нет, и не пытайся сделать из ребёнка монстра на ровном месте. Ты просто устала на работе, у тебя стресс, вот ты и придираешься к каждой мелочи.

Он щёлкнул кнопкой чайника, закрывая тему.

Как ни странно, с того самого разговора пропажи внезапно прекратились. Как отрезало.

Мила словно по щелчку тумблера вернулась к своему прежнему образу — тихой, покладистой девочки с кротким взглядом. Никаких холодных взглядов исподлобья, никаких демонстративно захлопнутых дверей. Более того, через пару дней она сама подошла ко мне вечером, неуверенно переминаясь с ноги на ногу у порога кухни, прижимая к груди пухлый учебник с британским флагом на обложке:

— Тётя Майя... а ты не могла бы мне помочь? Пожалуйста. Я совсем не понимаю эту тему.

Она смотрела на меня снизу вверх — робко, почти заискивающе, и в её серых глазах плескалась искренняя, детская растерянность. Вот оно. Вот тот самый момент, которого я ждала. Девочка сама протягивает мне руку. Сама делает шаг навстречу.

С языком у неё действительно не ладилось: хромало произношение, а в сложной грамматике временных форм она путалась катастрофически. Из-за этого отметки по английскому постоянно скатывались к тройкам, вызывая дома вздохи и упрёки.

Для меня это было минутным делом. Я даже обрадовалась — глупо, по-детски понадеялась, что это её шаг навстречу, робкая попытка навести мосты после всех странностей. Мы сели за стол, обложились черновиками и буквально по косточкам разобрали каждое предложение: распутали все времена, дотошно выверили согласования и выписали на отдельный лист готовые, безупречные конструкции. Миле оставалось только аккуратно перенести их своей рукой в чистовик. Я потрепала её по плечу, пожелала удачи и искренне выкинула этот эпизод из головы.

Развязка настигла нас буквально на следующий вечер.

Входная дверь распахнулась с таким грохотом, будто за ней стоял отряд спецназа, а не пожилая женщина. На пороге возникла взмыленная, пылающая праведным гневом Тамара Борисовна. В одной руке она сжимала тяжёлую сумку, в другой — тонкую зелёную тетрадь в клетку, которой тут же принялась агрессивно рассекать воздух прямо перед нашими лицами.

— Паша! — загремела она с порога, даже не разуваясь и наступая каблуками прямо на чистый коврик. Голос её звенел от ядовитого триумфа. — Если твоя... дамочка совершенно не разбирается в языках, пусть сидит смирно и не лезет со своей медвежьей помощью!

Она швырнула тетрадь на стол. Страницы взметнулись, открывая жирную, выведенную размашистыми красными чернилами двойку. Рядом стояла язвительная приписка учителя: «Полная бессмыслица!».

— Мила сегодня принесла пару! — Тамара Борисовна победоносно скрестила руки на груди. — За то самое домашнее задание, которое они делали с этой!

Павел от неожиданности опешил, но тут же нахмурился и инстинктивно встал между мной и матерью:

— Мама, полегче на поворотах. Она не «эта», её зовут Майя. И давай без криков.

Он растерянно перевёл взгляд на хнычущую дочь:

— Мила, как такое вообще могло получиться? Майя отлично знает язык, она профессионал высшей категории. Может, ты сама по невнимательности что-то переписала не так? Пропустила букву, ошиблась в строчке?

Мила картинно всхлипнула, промокнула уголок глаза рукавом кофты и выдавила дрожащим, полным невинного отчаяния голоском:

— Я всё сделала ровно так, как сказала тётя Майя… Буква в букву переписала, честно! Я ей поверила, а надо мной весь класс смеялся…

Внутри у меня все похолодело от цинизма этой маленькой постановки. Я сделала шаг вперед и протянула руку к столу:

— Дайте мне тетрадь. Я посмотрю, что там написано.

Но Тамара Борисовна молниеносно перехватила тетрадь, прижав ее к груди, словно защищая святыню от осквернения. Ее лицо исказила ледяная торжествующая гримаса. Она смерила меня взглядом с головы до пят:

— Девушка! Будьте любезны, держите свои руки при себе и не лезьте туда, в чем совершенно ничего не смыслите! Ума не приложу, как вас вообще держат в вашей конторе. Представляю, какую чушь вы несете с вашими куриными знаниями, позоря приличных людей!

Она резко развернулась к Павлу, пресекая любые попытки возразить:

— Отныне я сама займусь образованием Милы. Найму проверенного, дипломированного репетитора старой закалки. А посторонних дилетанток к ребёнку и на пушечный выстрел не подпущу!

Именно с этого момента я наотрез отказалась помогать Миле с уроками.

Паша потом неоднократно пытался завязать разговор. Подходил вечером со спины, когда я сидела за ноутбуком, тяжело опускал ладони мне на плечи, начинал мягко разминать затекшие мышцы и умоляющим, виноватым тоном уговаривал не принимать близко к сердцу выходку матери:

— Май, ну перестань. Ну она же ребёнок, ну ошиблась где-то в запарке, с кем не бывает? Ты же специалист, тебе два слова объяснить — раз плюнуть, а ей реальная польза. Не дуйся на неё из-за мамы.

Его руки были тёплыми, привычными, и в голосе звучала такая искренняя, такая наивная мольба, что где-то глубоко внутри меня что-то отзывалось — тянулось навстречу, хотело уступить, сдаться, поверить. Но я лишь молча качала головой и аккуратно сбрасывала его руки со своих плеч. Никаких споров, никаких упрёков. Просто глухая стена. Я больше не собиралась быть удобной, безответной мишенью для очередного семейного трибунала.

Паша вздыхал, отходил, но через пару дней возвращался снова — с тем же мягким нажимом, с теми же уговорами. Я слушала его молча, глядя в экран ноутбука, и не отвечала. Не потому, что нечего было сказать. Потому что сказать хотелось слишком много — и всё это было бы бесполезно. Он не слышал меня. Он слышал только свою мать и свою дочь. А я... я была где-то посередине, между двумя огнями, и моё слово ничего не решало.

Самое поразительное, что даже сама Мила спустя пару недель снова подошла ко мне. Вид у неё был понурый, подчёркнуто виноватый, глазки в пол — само христианское смирение.

— Тёть Май… — протянула она тоненьким, дрожащим голоском, нервно теребя край свитера. — Помогите, пожалуйста. Этот репетитор, которого бабушка наняла… он вообще всё время только на английском говорит. Быстро так, непонятно. Я половину слов разобрать не могу, сижу как дура на этих уроках. Объясните хотя бы вот эту тему, а?

Она смотрела на меня снизу вверх с такой невинной детской надеждой во влажных серых глазах, что прежняя Майя непременно бы дрогнула. Прежняя Майя тут же отложила бы свои дела, налила девочке чаю и до полуночи сидела бы с ней, терпеливо разжёвывая сложные конструкции. Прежняя Майя снова поверила бы, что всё можно исправить, что достаточно протянуть руку — и лёд растает.

Но я больше не была прежней Майей.

— Извини, Мила, — ровно и холодно отрезала я. — Но нет. Я не хочу тратить своё личное время и силы, чтобы потом снова оказаться крайней и выслушивать помои от твоей бабушки. Обратись к тому специалисту, которого тебе выбрали.

Мила замолчала. На секунду её лицо утратило всю жалобную мягкость — губы сжались в едва заметную, узкую белую полоску, а во взгляде мелькнул острый, расчётливый огонёк. Что-то холодное, взрослое, совсем не детское промелькнуло в её глазах — и исчезло, прежде чем я успела это осознать. Но уже через мгновение она покорно опустила голову, молча кивнула и тихо ускользнула в свою комнату, прикрыв за собой дверь без единого звука.

Я с облегчением перевела дух, наивно полагая, что жирная точка наконец поставлена и инцидент исчерпан. Мне казалось, что мы наконец-то нащупали безопасную дистанцию и установили хрупкий, но понятный нейтралитет: я не лезу в её жизнь, она не трогает мою территорию.

Как же жестоко я тогда ошибалась.