Глава 36

Отцу дали шесть лет. Хотя по факту должны были минимум в два раза больше. И после каждого маминого побега у нее забирали Вику и везли к отцу на разборки. Можно только предполагать, кто оставался в это время в няньках.

Тогда отец и стал впервые ее избивать. До этого он только мог оставлять синяки на ее теле, если крепко хватал за руки. Теперь же он даже сил своих не жалел. Он считал, что мать его своими побегами предает.

А предательства он никому никогда не прощал. Верность. Вот, наверное, что он ценил в людях больше всего. Верность и подчинение ему одному и во всем, чтобы он не приказал.

После таких свиданий мама долго восстанавливалась, как физически, так и морально. Но все равно продолжала надеяться на свободу. После очередного побега отец пригрозил ей, что в следующий раз он заберет у нее Вику.

И она больше никогда не увидит свою дочь. Наверное, только после этого мама окончательно и сдалась. В то время ей был дорог хотя бы один ее ребенок. Хотя однажды отец успел подарить ей мнимую иллюзию свободы.

Она смогла уехать в соседний город. Даже снять квартиру, заложив в ломбард драгоценности, подаренные отцом. Но это было сильно легко. Он позволил ей так прожить всего неделю.

Он даже не разрешил отдать сестру в садик, чтобы у нее, не дай бог, не появилось свободного времени для себя. Даже на прогулку или просто в поликлинику она ходила только с сопровождением, как преступница.

Не было ни глотка свободы, ни секунды жизни. Была только боль. Боль и отчаяние. Полная безнадежность на какое-то светлое будущее. Помню, как впервые читал мамин дневник. Мне было тринадцать.

И я сам тогда ощущал всю ее беспомощность. Сам рыдал, вытирая слезы и сопли рукавом старой рубашки.

Ей даже не разрешали просто выйти в магазин. Все, что ей нужно было, покупали и приносили люди, представленные к ней. В том числе даже женские личные вещи. Особенно она описывала, как упрашивала отца, чтобы тот разрешил взять в крестные для Вики порядочных людей, кого-то из ее родственников.

Но отец и в этом ей отказал. А Вику, как и всех нас, крестили такие же бандиты, как и он сам. Там в тюрьме он и сделал свою любимую татуировку. Смысл, которой мы узнали будучи подростками.

На вид это была лилия в кольце. Обычный цветок, лепестки которого красиво лежат на краях кольца. Но это не так. У отца было много татуировок. Но именно эта ему нравилась больше всего.

Это были их с мамой имена. Кольцо — буква О, а цветок — Лилия. Имя нашей мамы. Он набил ее прямо в области сердца. Он и матери такую же приказал сделать. Только в области живота.

Одержимость? Любовь? Трудно сказать, что это было у него. Но мать была для него воздухом. Болезнью. И в тоже время лекарством.

Самое горькое, что Олег сделал себе точно такое же тату несколько лет назад, в том же самом месте, что была у отца. Один в один. На мой вопрос — на хера ему эта хрень, он спокойно ответил, что это просто его корни.

Сказать, что я охренел тогда, не сказать ничего. Мы оба ненавидели отца. Но Олег сам того не замечая, стал его копией. И не только внешне. Иногда мне кажется, если бы наш отец был бы жив, кто-то бы из них двоих точно бы прикончил другого.

Так как в мире не может быть сразу двух Олегов Борцовых.

Я любил тоже рисунки. Но предпочитал их видеть не на теле людей, а на листах. Может быть поэтому я так и не решился в отличие от брата набить на себе хоть одно тату.

Возвращаясь к прошлому, следующим важным событием в жизни нашей такой больной семьи была вторая беременность матери. Отец уже успел отсидеть четыре года. Осталось два.

Мать хотела убедить его разрешить сделать аборт. Но, кроме добротной и крепкой пощечины, она ничего не получила.

Олег родился здоровым и крепким, точно в срок. Но роды были очень тяжелыми. Когда матери впервые принесли брата, она даже не хотела брать его на руки. Она сразу в нем увидела такие ненавистные черты мужа.

И, как она не старалась всю жизнь, так и не смогла полюбить своего сына. Даже своим молоком не кормила его. Не вставала по ночам, когда он плакал в кроватке. Не жалела, когда он падал и набивал первые шишки.

Не играла, не разговаривала, не обнимала. Никогда. Ни в детстве, когда Олег, был маленьким. Ни, когда он пошел в школу. Он единственный из нас, который не знал, что такое материнские объятия, ласка и любовь.

В этой безнадеги только Вика стала спасением. Она в свои почти неполные пять лет стала нянькой брату. Именно она его кормила с бутылочки, жалела, пеленала, даже купала. И всегда целовала.

Сначала всего, когда он был маленьким. Потом, как Олег стал старше, только щеки. Ну а потом брат и вовсе сам запретил, чтобы его обнимали, жалели и целовали. Особенно при посторонних или где-то на виду.

Но это же Вика! Наша добрая Вика! Она всегда при любой возможности пыталась нас с братом затискать. Жаль, что ее любовь вскоре и Олегу стала не нужна.

Отец вернулся с тюрьмы, когда Олегу было почти полтора. А мама уже была беременной мной.

Мать описывала первую в живую встречу отца с детьми. Больше всего она переживала именно за Вику. Он долго тогда смотрел на нее. А потом прям при матери и при детях сказал:

— У нее твои блядские глаза. Вырастет и станет такой же сукой, как ты. Много крови выпьет с мужиков.

— А этот, мелкий сучоныш, — отец довольно посмотрел на маленького Олега. — Хорошо у нас с тобой получился. Даже тест на отцовство можно не делать. Моя кровь. Мои гены. Я доволен. А тут у нас кто?

Он положил свою огромную ручищу на мамин живот.

— Мальчик. — мать всегда тихо при нем разговаривала, почти шепотом.

— Еще один значит пацан! Это хорошо. Пацаны это круто. Хватит нам одной мелкой сучки. Надеюсь, ты не успела сына моего сильно разбалтывать, пока я срок мотал?

Отец всегда так выражался. Ему было плевать дети мы или нет. По другому он просто не умел разговаривать. Не умел и не хотел уметь.

Его не стало, когда мне исполнилось шесть. Его убили его же люди, которым он так верил и доверял. Которые были вхожи в наш дом. Которые крестили нас и обещали помогать всегда.

Просто отец последние годы совсем слетел с катушек. Убивал всех без разбора, устраивал беспределы. И причиной во многом так и остались безразличие, равнодушие и ненависть нашей матери.

Но со смертью отца нам не стало легче. Начался новый ад. В сотни тысяч раз страшнее, чем был при его жизни.