Глава 37

Когда был жив отец, мы жили в достатке и роскоши. Очень даже обеспеченно. Холодильник всегда был забит до отказа разными продуктами, которые чаще всего мы не успевали даже вовремя съедать.

Помню, как отец мешками выкидывал на помойку еду. Кто же знал, что всего лишь через каких-то пару лет мы сами будем побираться и искать хоть какие-то объедки.

У нас троих были и хорошие вещи. Их было тоже очень много. Мы также, как и с едой, не успевали все вовремя сносить. Многое становилось малым, так ни разу и не одетым.

А еще мы жили в большой просторной трехкомнатной квартире в хорошем районе. Только соседями нашими в основном были знакомые и так называемые друзья отца.

Мы ходили все в частный детский сад. Даже туда нас водили и забирали отцовские шестерки. Помню, как дрожали воспитатели перед ними. Как им было неудобно перед остальными родителями.

А еще они очень боялись, что с нами может случайно что-то произойти. И неважно сами мы упали или что-то не поделили с другими детьми. Но в любом случае на нашем теле не должно быть ни одного синяка, ни одной царапинки.

Зато синяки мы регулярно получали от отца дома. Больше всего доставалось именно Вике. И чем старше она становилась, тем больше она получала отцовского внимания. Мать пыталась ее защищать.

Но чем больше она вмешивалась, тем сильнее отец бил Вику. Потом за нее стал заступаться Олег. Мать и это очень подробно описывает в своих дневниках. Только в отличие от Вики, побои сына ее вообще не волновали. Никак.

Она даже не жалела его, не мазала раны обычной зеленкой. Отца бесило это больше всего. Что кто-то пытается пойти против его воли. Кто-то пытается ему противостоять. И неважно, что перед ним ребенок. Его собственный родной сын.

Он брал свой ремень, складывал пополам и бил Олега, даже железной пряжкой. Не стоит говорить, что было с братом. И, если он плакал или начинал просить отца остановиться, то тот расходился еще сильнее.

Со временем Олег научился терпеть. Перестал плакать. Даже Вике и мне стал запрещать себя жалеть. Казалось, эта отцовская пытка была для него, как зарядка и закаливание. Он просто привык. Полностью адаптировался к боли, как к физической, так и душевной.

Отца это радовало.

— Молодец, сынок! — говорил он. — С тебя будет толк. Не то, что с этих.

Под этими он имел ввиду меня и сестру.

Не помню, когда именно, но тяга к рисованию у меня появилась очень давно. Сколько себя помню — всегда рисовал или срисовывал. И неважно что или кого. То ли это были живые люди или здания домов или бродячие собаки. Я все рисовал и никак не мог остановиться.

И, если мать ко мне хоть иногда проявляла свои материнские чувства и ей даже нравились мои рисунки, то отец их рвал все. Ломал карандаши и не забывал отвесить болючие подзатыльники.

Ну и как же его воспитание без ремня. Я тоже на своей шкуре почувствовал всю отцовскую любовь. Не так, как брат, конечно. Но мне и этого хватило. Особенно, если учитывать, что и шести лет мне не было.

Иногда мне кажется, что, если бы меня он пиздел, как брата, я бы еще в детстве сдох.

Но несмотря на все отцовские наказания и запреты, перестать рисовать я не мог. Это все равно, как лишиться мечты, смысла в жизни. Мы с Викой прятали карандаши, альбомы. Я даже ночью, когда все спят, рисовал часами напролет.

В садике, когда нам давали задания на дом смастерить что-то или нарисовать, я первым приходил с выполненной работой. Сначала воспитатели не верили, что я сам все это сделал. Это сейчас время интернета, можно найти все, что хочешь.

А тогда этого и в помине не было. Было только мое детское воображение и желание творить и рисовать. Даже Олегу делал поделки и рисовал рисунки. Хоть ему это все было до лампочки.

Еще что запомнилось из детства, как нам отмечали наши детские дни рождения. Хотя детскими их и близко не назовешь. Ни одного ребенка на них. Зато куча отцовских братков. Многие, с которыми он познакомился в тюрьме.

Все они были вхожи к нам домой. И все праздники не проходили без их участия. Но были они не одни. С ними были такие же дамы. Высокого поведения и культуры. Это я потом понял, откуда их привели, и кто они такие.

Странным был не только контингент на наших праздниках. Но и подарки. Никто особо не заморачивался, что нужно дарить ребенку по его возрасту.

Нет, нам дарили хорошие подарки. Просто эти вещи или игрушки почти всегда были нам не по годам или не интересны. А оба родители даже не пытались нам объяснить для чего это или то нужно.

Я усмехнулся. Теперь подобными дамами занимаюсь и я. Да, жизнь и не таких сюрпризов может нам преподнести. А тогда были попойки до утра, маты и куча бухла, которого они пили литрами.

А еще отец всегда, когда брат пошел в школу, заставлял его сидеть вместе с ним и его бандой у нас на кухне. Слушать их разговоры, смотреть, как они бухают, матерятся и лапают своих шалав. Как он, не стесняясь соседей, включал на всю музыку до самого утра.

Мать всегда молчала. Ей было стыдно перед остальными нормальными соседями. Ведь ни с кем другими она даже не могла познакомиться и просто общаться. Хотя бы во дворе. Все думали, что и она сама такая же, как и ее муж.

Не стоит говорить, что на многочисленные жалобы соседей, так никто никогда и не приезжал. По мере моего взросления я стал подмечать и странные отношения между родителями.

Мама постоянно плакала, ходила с красными глазами и бледным лицом. Я вообще не помню, чтобы она просто улыбалась. Только если Вике, ну иногда еще и мне. Но с каждым годом она увядала все больше и больше.

Тогда уже я думал про себя — почему мама с папой не обнимаются, не смеются. Почему мы не ходим все вместе в парк, на качели. Почему с нашими деньгами мы не были никогда на море. Почему мы не фотографируемся все вместе.

Одни сплошные почему. Повзрослев, я узнаю ответ на каждое свое почему. Только ответы мне совсем не понравятся.

Так мы и жили, пока мне не исполнилось шесть. Пока мы не похоронили отца. Тогда на похоронах были только мы. Мама и все ее дети. Не было ни одного его дружка, ни одного из той многочисленной толпы, которые так любили бухнуть у нас каждый раз дома.

А еще я знаю, что отец мог легко подарить им бабки, не требуя возврата. Так он думал, что покупает их преданность и верность. Если бы он только знал, что уже давно против него готовили заговор.

Мать не пролила на похоронах ни одной слезинки. Просто молча стояла, не реагируя ни на что и ни на кого. Даже на нас. Уже и Вика перестала ее радовать.

От своего отца каждый его ребенок унаследовал черный цвет волос. И несмотря на то, что Вика была копией мамы, она была жгучей брюнеткой. Про Олега и так все понятно. Ну а я. Я что-то среднее между ними.

Я впитал внешне черты обоих родителей. Хотя очень бы хотел, чтобы отцовского во мне не было ничего.

Я правда думал тогда, что со смертью отца, мама будет чаще улыбаться. Станет больше нас любить. Больше проводить с нами время. Вику никто не будет обзывать мелкой шалавой, Олега никто не будет бить.

А я просто займусь своим любимым делом. Продолжу, не прячась, рисовать.

Но ни одно желание так и не исполнилось. Даже девять дней не успели пройти, как те самые дружки отца явились к нам домой.

Как оказалось, квартира, в которой мы жили, нам и не принадлежала. Она вообще была записана на левых людей. Еще появились какие-то непонятные долги, который отец должен был всем.

Сумма по тем временем была просто баснословной. Нас быстро выставили из дома. Забрали всю мебель, все мамины драгоценности, отцовскую ауди. Даже наши все вещи, игрушки, одежду.

До сих пор не знаю, зачем им нужны были детские игрушки. Но правда была такой, что мы остались абсолютно ни с чем, без копейки денег.

У матери не было ни образования, ни тем более работы. Она ни дня никогда нигде не работала. Хотя поначалу и просила отца отпустить ее хоть на какую — нибудь подработку. Он на это отвечал ей только в пошлой, свойственной ему манере.

Все мамино богатство — это были трое ее детей. На какие-то крохотные сбережения она купила нам всем билеты к своей матери. Она была уверена, что та встретит ее и внуков с распростертыми объятиями.

Я усмехнулся. Я прекрасно помню, как мы приехали к ее двору. Тогда мы впервые увидели свою так называемую бабулю. Она не скрывала своей радости, в переносном смысле, от нашего приезда.

Даже к калитке не подошла. А кричала, чтобы мать забирала свой выводок и возвращалась туда, откуда приехала. Что ей не нужно дома бандитское отродье и его шлюха.

Чтобы мы и дорогу к ней забыли навсегда. А еще, что ее любимый сынок только что сам женился и устроился работать главным экономистом на заводе. И плохая репутация в виде таких родственников им никому не нужна.

Помню, как мать тихо плакала, сидя на вокзале. Как мы снова возвращались в наш родной город.

Но и там нас не оставили в покое. Нас быстро нашли дружки отца. Так как взять с нас было больше нечего, они просто стали использовать нашу мать.

Сначала сами ее по очереди насиловали. Потом подкладывали под нужных им людей для добычи информации.

Тогда мы потеряли и маму. Нет, она на тот момент была еще живой. Но это была только оболочка, без признаков жизни…