17. Эмиль

С Ванькой подходим к ребятам. Пожимаю руку сначала Богдану, потом Гордею, одновременно пихая его в плечо, чтобы дал сесть рядом с ним на подоконнике. Фыркнув, Шолох двигается, высвобождая место.

— Здорово, как жизнь? — спрашивает. Он только вчера прилетел с океана, и последние пару недель мы не виделись.

— Так себе, — бормочу, чувствуя, как Янка прожигает мой профиль выжидающим взглядом.

Очевидно, что ловит момент, когда повернусь и посмотрю на нее.

И мне хочется стечь с подоконника и прикинуться трупом. Не люблю вот эту вот всю херню.

Но выбор не большой, а точнее никакой.

Так что, сжав зубы, кидаю рассеянный в пространстве взгляд на девчонок. Сразу на обеих. Может до Чемезовой так быстрее дойдет, что не стоит на меня в упор пялиться и чего-то ждать. А судя по тому, как она глазами пытается проделать дырку в моем виске, она именно ждет.

— Привет, — бросаю ровно.

— Привет, — улыбается Леська, прижимаясь к Богдану.

Яна краснеет, глаза флиртом горят.

— Привет, ты в последнее время совсем пропал… — покусывая губу, Чемезова пытается вовлечь меня в беседу. Делает шаг в мою сторону. Мгновенно напрягаюсь, наблюдая, — Мы на прошлых выходных на квадриках гоняли, я думала, ты приедешь…Ты же в чате писал, что сможешь.

— В итоге к матери мотался, никак, — отрезаю как могу вежливо и отворачиваюсь к Гордею.

Я, блин, не знаю как еще при всех объяснять ей, что не будет у нас ничего. Боковым зрением улавливаю, как Янка застывает и обиженно хмурится. Остальные переглядываются. Замечают. В воздухе повисает неловкость, от которой, как обычно, избавляет Ванька Чижов, не чувствительный к таким тонким материям.

— А меня тебе, что? Мало было? — искренне возмущается он и с размаху кладет свою ручищу на хрупкие Янкины плечи, так что та чуть не сгибается пополам, — Я ее катал, значит, целый день, за штопором чуть ли не в соседнюю деревню потом еще бегал! — начинает перечислять свои рыцарские подвиги, имитируя удушающий.

— Блин, Ваня, медведь! Отстань! — сипит Яна, пытаясь вырваться, но куда там.

Леська с Богданом ржут и начинают подначивать. Я выдыхаю, зная, что они легко так провозятся до самой пары, а значит Чемезовой в ближайшие минут двадцать будет не до меня. А потом… Я думаю, она все поняла.

— Как дома? — пользуясь тем, что остальные отвлеченны, тихо спрашивает Гордей.

Пожимаю плечами, ощущая острый приступ желания закурить от одного слова "дом".

— Терпимо, — почти беззвучно отвечаю, наблюдая за шутливой перепалкой Вани и Яны, — Пару дней назад мировую подписали. На следующей неделе все. Официальный развод.

— Мама сказала, тетю Риту к своему психотерапевту отправила, — подавшись ко мне поближе, продолжает Гордей.

Молча киваю. Шолох единственный, кто в курсе всей ситуации. И единственный, с кем я вообще могу об этом говорить.

Наши семьи общаются, а мы дружим со школы. Учились в параллельных классах и, сколько себя помню, в одной команде играли в баскетбол. Родители Гордея тоже развелись, правда уже давно, четыре года назад.

Развелись не так как мои, а с громкой дележкой имущества, скандалами в интернете и даже парочкой походов на телешоу. Зато без беременной бабы, мгновенно нарисовавшейся на пороге. И без мешающих спокойно жить сводных сестер. Так что не берусь утверждать, какой вариант приемлемей.

Тетя Ира, мать Гордея, сейчас активно поддерживает мою маму. Затащила ее к своей подружке — психотерапевту, и вместе они с восхищающим упорством рассказывают ей, что крах ее семейной жизни — это на самом деле никакой не крах, а новый горизонт головокружительных возможностей. Вот оно — золотое время, чтобы пожить для себя. Тем более, что есть на что.

А до этого момента мама вообще не жила, а прислуживала, и вот теперь — то заживет.

Лично мне как человеку, которому по мнению психотерапевта мама, оказывается, страдая всю жизнь, прислуживала, слушать этот целебный треп мягко говоря не приятно.

Выходит так, что будто мы с сестрами мешали маме жить, и это такая радость, что она от нас наконец частично избавилась. Меня трясти начинает от одной подобной постановки вопроса.

Но вместе с тем я не могу не признать, что состояние матери заметно улучшилось, а потому держу свое мнение и свои претензии при себе. Короче молчу в тряпочку. Как и с отцом.

И во мне все это копится, варится, вступает в химические реакции и иногда такое ощущение, что может взорваться как термоядерная бомба в любой момент. Гордей меня понимает, у него было так же. Есть вещи, которые невозможно объяснить, если ты сам их не пережил. — Слушай, помогает тетин Ирин психотерапевт. Ну и сама тетя Ира тоже… — отзываюсь вслух шепотом, пока ребята отошли к общей быстро увеличивающейся толпе около дверей аудитории и на нас с Шолохом никто не обращает внимание, — Мать тут даже с отцом спорить по имуществу стала, акции себе выбила. А то сидела — только плакала, что жизнь кончена и не надо ей ничего.

— О, узнаю маму, — хмыкает Гордей, — Выбить побольше — это прямо ее. А отец не залупился?

— Да нет, у него свадьба же на носу. Он скорее на саму постановку вопроса обиделся. Типа "Ты что? Считаешь я тебя кину?" — передразниваю мимику и интонации папы.

— Ахах, знакомо, — беззвучно ржет Шолох, — Мой там тоже что-то про какое-то доверие вещал. А за участок в Сочи до сих пор судятся.

— Тетя Ира может. Моя б забила уже, — киваю, потирая бровь, — Но вообще она будто на самом деле поверила, что новая жизнь и все такое. Улыбаться начала, лучше выглядит. На танцы пошла, по выходным у них сходки в парках. Вчера звонит в обед и спрашивает, смогу я девчонок раньше забрать, а то у нее встреча. Я подорвался — приезжаю, а они все из салона, накрашенные, с прическами. Всучила мне мелких в зубы и стартанула в Парк Горького. Привет-пока и за дверь. Я даже немного прихренел, — смеюсь.

— Что, даже без чая? — угорает с меня Гордей, напоминая, как я ему жаловался на мамины унылые чаепития, когда она вместе с шарлоткой пыталась впихнуть в меня рассказы о том, какой ужасный у меня отец.

— Да, как-то вдруг стало не до чая, — бормочу, резко теряя нить разговора, потому что в конце коридора появляется шумная стайка студентов.

И одну из этих студентов я узнаю. "Сестренка"…

Идет с какой-то светленькой девчонкой, свесив на одно плечо небольшой рюкзак. Возбужденно болтает, не особо смотря по сторонам. И, хоть по моим собственным ощущениям, я сейчас взглядом могу вскипятить чайник, в упор меня не замечает. Как всегда…

— Хотя есть в этом что-то истеричное, — продолжает Гордей беседу, смысл которой от меня уже стремительно ускользает.

— Факт, — вяло отзываюсь, отслеживая Малька, которая все ближе.

И ближе, и ближе…У меня дыхание в такт ее быстрым, пружинящим шагам, от которых так манко подлетает плиссированная коротенькая юбка.

— Кстати, братва, в зал погнали сегодня? — кричит Чижов через весь коридор и, бросив общую толпу, направляется к нам с Гордеем.

Шолох ему отвечает, а я даже голову не поворачиваю. За "сестренкой" слежу.

Малек жестикулирует, что-то говоря своей новой приятельнице. Ее узкая ладонь при этом небрежно отбрасывает назад длинные темные локоны, губы растягивает улыбка, взгляд рассеянно обводит коридор и… Наконец напарывается на мой.

В груди громко отстукивает аккомпанементом, когда Малина резко сбивается от шага, увидев меня. И это какое-то жгучее, очень острое удовлетворение — видеть, как у нее на миг расширяются глаза, а по лицу рябью проносятся эмоции. Пусть и не самые положительные.

Сложные.

Совсем как мои. Мои тоже сложные…

Особенно, когда ее, застывшую, сносит огромный, спешащий к нам Чижов и тут же ловко ловит своими офигевшими лапищами.