Глава 19. Освобождение

Марк смотрел на нее таким же смелым взглядом и с такой же слегка нахальной улыбкой.

– Раздевайтесь, – он жестом указал на то единственное, что оставалось на ней из одежды.

Анне казалось, что он играет с ней в “слабо”. Это раздражало, но в то же время интриговало. Она и сама знала ответ, как только он задал свой вопрос.

Было ли ей страшно? Очень. Страшно, стыдно, аморально. Но все это перекрывало одно единственное чувство.

Предвкушение.

Ей было дико интересно узнать, как будет реагировать ее тело. Какие новые ощущения откроются для нее после этого приема.

Анна осторожно коснулась края ткани трусиков, сжимая ее пальцами и все никак не решаясь стянуть вниз.

– В этот раз не предложите помочь? – спросила она с сарказмом.

Она старалась казаться смелой, но учащенное дыхание выдавало в ней сильное волнение.

– Нет, этот шаг вы должны сделать самостоятельно.

«Да уж, раздеться перед посторонним мужчиной, с которым меня ничего не связывает – это что-то новенькое. Но, учитывая, сколько уже он знает о моем теле, не такой уж он и посторонний».

Анна решила воспользоваться правилом лейкопластыря. Крепче взялась за края ткани и быстро потянула их вниз, будто пришла на прием к гинекологу.

«Совершенно не сексуально», – съязвила она сама про себя. «Хорошо хоть я не так давно сходила на эпиляцию».

Она окончательно расправилась с трусиками и бросила их на стул рядом. Ноги так и остались слегка согнуты в коленях, сохраняя тело в хотя бы приблизительно оборонительной позе. Она буквально вжала в себя все органы, стараясь спрятать их от его глаз.

Марк подошел ближе, мягко взял в руки ее лодыжки и выпрямил ноги, аккуратно положив их на кушетку.

– Постарайтесь успокоить дыхание и расслабиться, – сказал он бархатным голосом.

В этот момент на Анну навалилась вся реальность происходящего. Она лежала совершенно голая. Впервые за многие годы – полностью, без остатка. Не было ни сантиметра ткани, ни единой ниточки, за которую можно было бы спрятаться. Только кожа, воздух и его взгляд.

Он не посмотрел на нее сразу. Его руки все еще держали ее лодыжки, не давая возможности снова согнуть ноги и закрыться. На секунду это ее напугало. Будто ей не оставляли выбора. Но она знала, что это не так. Она знала, что в любой момент может встать, одеться и уйти.

Она сама выбрала остаться.

Анна чувствовала, как воздух комнаты касается самых сокровенных мест. Там, где всегда было тепло, темно и спрятано, сейчас было открыто, прохладно и уязвимо.

Она хотела сжаться. Зажмуриться. Исчезнуть. Но тело не слушалось. Оно лежало распластанное, открытое, беззащитное, но все еще ожидающее чего-то.

И в этой абсолютной, тотальной обнаженности было нечто пугающее и одновременно освобождающее.

Она больше не могла притворяться. Не могла держать лицо. Не могла контролировать. Оставалось только лежать и чувствовать – воздух вокруг, его дыхание где-то рядом, ее собственное тело, которое вдруг стало живым, настоящим.

Марк медленно провел ладонями вверх по ее ногам – от лодыжек к коленям, от коленей к бедрам. Она чувствовала его руки, приближающиеся к самому сокровенному, и понимала: обратной дороги нет.

Когда его пальцы легли на внутреннюю поверхность бедер, в паре сантиметров от того места, куда она не позволяла смотреть даже себе, Анна выдохнула – долго, прерывисто, почти со стоном.

– Все хорошо, – сказал он, не отрывая взгляда от своих рук. – Вы в безопасности.

Она не знала, правда это или нет. Но почему-то верила.

Почувствовав ее готовность, Марк провел руками по бедрам, немного согнул ее ноги в коленях и слегка развел по сторонам для большего доступа к мышцам таза.

Анна боялась закрыть глаза. Ей казалось, что если она их закроет, то перестанет быть собой окончательно. Она пыталась представить себя на приеме у гинеколога, но это было бесполезно – ощущения были совершенно другими.

Марк снова положил руки на внутреннюю сторону ее бедер, пытаясь вернуть ее внимание и сфокусировать его на ощущениях, а не размышлениях. Его пальцы не двигались несколько долгих секунд, просто лежали на тонкой коже, и Анна чувствовала, как под ними пульсирует кровь. Потом они медленно, почти незаметно, сдвинулись на миллиметр ближе к центру. Потом еще на миллиметр.

Она затаила дыхание, чувствуя их движение.

– Расслабьте бедра, – сказал он тихо. – Позвольте им раскрыться.

Она попыталась, но мышцы дрожали, не слушались, сжимались в попытке защитить то, что сейчас было так беззащитно открыто.

Его большие пальцы наконец достигли внешнего края половых губ.

Анна резко зажмурила глаза и соединила колени, обратно запирая свое уязвимое место и его руки вместе с ним.

Марк не стал ее останавливать и тем более не пытался насильно раскрыть ее колени. Он просто ждал.

– Я могу остановиться. Одно слово – и я уберу руки.

Воздух в легких кончился и Анна громко выдохнула, раскрывая глаза.

– Дайте мне минуту, – шептала она, пытаясь успокоить сердце глубокими вдохами.

Марк не двигался. Он был очень удивлен тем, что они дошли хотя бы до такого этапа. Думал, что она сдастся гораздо раньше.

Но уже через несколько секунд он почувствовал, как хватка ослабла, бедра расслабились, колени медленно снова раскрылись и мышцы под пальцами начали становиться мягче.

Марк невольно восхитился ее выдержкой и способностью управлять собой. Он без слов понял, что она разрешила себе это. Разрешила ему это.

Его пальцы продолжили движение вдоль половых губ. Анна втянула воздух носом, чувствуя, как по спине пробегает волна мурашек, уходящая куда-то в самый низ позвоночника. Это было так интимно, так ярко, что на секунду ей показалось – она сейчас потеряет сознание от переизбытка ощущений.

– Здесь, – сказал он, слегка надавливая подушечками пальцев, – живут ваши самые глубокие страхи. И самое сильное напряжение, которое вы носите в себе годами. Ваше разбитое сердце, ваше недоверие к мужчинам, ваш запрет на удовольствия.

Он начал медленно, круговыми движениями, разминать ткани – не проникая внутрь, только снаружи, но каждое движение отзывалось где-то глубоко внутри, в самом центре таза, тягучим, сладким натяжением, которого она никогда раньше не испытывала. Анна закусила губу, пытаясь сдержать звук, который просился наружу.

– Не сдерживайтесь, – сказал он, не отрывая взгляда от своих рук. – Здесь нет ничего постыдного. Здесь можно все.

Она выдохнула – и вместе с выдохом из горла вырвался тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип. Его пальцы надавили чуть сильнее, и она почувствовала, как что-то внутри – глубоко, у самого входа – начало мягко поддаваться, отпускать, расслабляться после десятилетий непрерывного сжатия.

Его правая рука осталась на месте, продолжая мягко, но глубоко разминать внешние ткани, а левая скользнула выше, на лобок, и большим пальцем нашла точку у самого основания клитора – не касаясь его, просто обозначая место, откуда расходится самое острое, самое запретное тепло.

– Здесь центр вашей чувствительности, – сказал он, и голос его стал чуть ниже, чуть тягучее. – Он тоже зажат из-за неровного таза. Кровообращение нарушено, нервные окончания спящие. Вы чувствуете это место?

Она чувствовала. Каждым нервом, каждой клеточкой, каждой складочкой. Чувствовала так остро, что казалось, еще секунда – и она закричит от переполняющих ее ощущений.

– Сейчас я буду работать глубже, – его слова падали в тишину кабинета, тяжелые и неотвратимые. – Внутренние мышцы тазового дна держат все ваше тело, Анна. Каждый орган, каждый нерв, каждое напряжение. И они никогда в вашей жизни не расслаблялись по-настоящему. Ни разу.

Его правая рука скользнула ниже, и она почувствовала, как его пальцы осторожно раздвинули большие половые губы – мягко, бережно, будто раскрывали что-то очень ценное. Воздух комнаты коснулся самых сокровенных складочек, самых влажных, самых чувствительных мест, и Анна вздрогнула всем телом, выгибаясь на кушетке.

– Я буду аккуратен. Просто дышите, – прошептал он, и его дыхание коснулось ее колена.

Она дышала. Плотно закрыла глаза и дышала, чувствуя, как его пальцы очень медленно, сантиметр за сантиметром, исследуют ее – сначала просто скользили по влажным складочкам, не проникая, просто изучая, просто давая ей привыкнуть к самому факту, что кто-то касается ее там, где, возможно, не касался никто и никогда. По крайней мере так. Каждое движение отзывалось электричеством в пояснице, в копчике, в кончиках пальцев ног, которые непроизвольно поджались.

Когда его палец коснулся входа, она замерла, перестав дышать. Он замер тоже.

– Можно? – спросил он, и в этом вопросе не было ничего, кроме уважения к ее границам.

Она кивнула, забыв, что он не видит ее лица, и только когда он не двинулся с места, поняла, что нужно ответить вслух.

– Да, – выдохнула она чужим, хриплым голосом. – Можно.

Он вошел. Медленно, бесконечно медленно, на одну фалангу – и остановился, давая ей время привыкнуть. Анна выгнулась, чувствуя, как ее тело принимает это вторжение – не как насилие, не как нарушение, а как долгожданное завершение чего-то, что длилось уже месяцы их сеансов, их разговоров.

– Дышите, – напомнил он, и его голос был таким близким, таким настоящим.

Она выдохнула – и вместе с выдохом он продвинулся глубже, еще на одну фалангу. Его палец был внутри – в самом центре ее, там, где никто не был так долго, что казалось, этих мышц вообще не существует. Он не двигался. Просто лежал, ощущая, как ее тело сжимается вокруг него, пульсирует, пытается привыкнуть, принять, перестать защищаться.

– Тазовое дно, – сказал он тихо, и она чувствовала вибрацию его голоса где-то в воздухе. – Это мышцы в форме гамака. Они держат мочевой пузырь, матку, кишечник. И они забиты спазмами, как старая мостовая, по которой годами ездили тяжелые грузовики.

Он начал двигаться – не наружу-внутрь, а по кругу, массируя стенки влагалища изнутри, находя каждую складочку, каждое напряженное место. Каждое движение отзывалось волнами – теплыми, глубокими, расходящимися от центра таза по всему телу, до самых кончиков пальцев. Она чувствовала, как внутри раскрывается что-то давно забытое, спрятанное так глубоко, что она и не знала о его существовании.

– Больно, – прохрипела она.

– Я знаю. Мышцы сейчас жесткие, как камень. Потерпите, с каждой минутой будет легче.

И это была правда. С каждым движением мышца становилась мягче, податливее. Боль уходила, уступая место другим, незнакомым ощущениям.

Его большой палец левой руки нашел клитор – не нажимая, просто поглаживая круговыми движениями, и одновременное воздействие – снаружи и внутри – было настолько интенсивным, что Анна перестала дышать, забыла, как это делается, потерялась в пространстве и времени.

– Дышите, – снова сказал он, и его голос пробился сквозь пелену ощущений. – Не забывайте дышать.

Она задышала – часто, прерывисто, почти всхлипывая, чувствуя, как каждый вдох проталкивает его палец глубже, как каждое движение его рук отзывается в ней дрожью, которую невозможно контролировать. Ее тело больше ей не принадлежало. Оно принадлежало его рукам, его пальцам, его ритму, его тихому голосу, который говорил ей, что все правильно, что так и должно быть.

Он нашел какую-то точку глубоко внутри – шершавую, напряженную, будто узел, завязанный годами одиночества, и надавил. Боль была острой, яркой, почти невыносимой – но за ней, через секунду, хлынуло такое облегчение, такое освобождение, что Анна вскрикнула, не сдерживаясь, не пытаясь спрятать этот звук.

– Здесь, – сказал он, продолжая давить на эту точку, растягивая ее, размягчая. – Здесь вы держали его измену. Здесь вы держали все свои «надо», все свои «я должна», все свои «терпи». Здесь вы держали себя годами, Анна.

Слезы потекли по вискам в волосы, мокрыми дорожками уходя куда-то за уши. Она не плакала – они просто текли сами, без всхлипов, без звука, без возможности это остановить. А под его пальцами что-то таяло, отпускало, раскрывалось, освобождая место для чего-то нового.

Он убрал палец с клитора и взял ее за руку – просто сжал ладонь, и этот простой жест оказался самым интимным за весь вечер.

– Дышите, Анна. Просто дышите.

Она дышала. Сквозь слезы, сквозь спазмы, сквозь невыносимую нежность его пальца внутри и его ладони снаружи. Дышала и чувствовала, как напряжение уходит из нее вместе с каждым выдохом – медленно, неохотно, но неотвратимо.

– Сейчас я сделаю последнее, – сказал он, и в его голосе появилась нотка, которой она раньше не слышала – что-то похожее на благоговение. – Растяжка спаек. Может быть больно. Но после станет легче. Обещаю.

Он начал очень медленно, осторожно растягивать мышцы изнутри, работая пальцем как точным инструментом, находя каждое зажатое место, каждую спайку, каждый узел, и мягко, настойчиво их расслабляя. Боль была – тупая, тянущая, глубокая, но за ней, как всегда на его сеансах, приходило тепло. Много тепла. Столько, что ей показалось – она горит изнутри, плавится, становится жидкой и текучей, как расплавленный воск.

Когда он закончил, его палец еще минуту оставался внутри – просто лежал, не двигаясь, давая ей время вернуться из того далекого, глубокого места, куда она уплыла.

– Все, – сказал он тихо. – Я убираю руку.

Он вышел так же медленно, как входил – бережно, осторожно, давая каждому сантиметру ее тела попрощаться с этим прикосновением. Пустота внутри была оглушительной – такой полной, такой абсолютной, что на секунду ей показалось, она сейчас развалится на части.

Анна лежала неподвижно, чувствуя, как ее тело пульсирует в такт сердцу – внутри, снаружи, везде. Мышцы тазового дна сокращались и расслаблялись сами по себе, вспоминая только что пережитое. Между ног растекалось тепло, влажное и живое. Она была пуста. И наполнена до краев одновременно.

Марк отошел к раковине. Вода лилась долго, очень долго. Его спина была напряжена, плечи чуть приподняты – он не оборачивался, давая ей пространство, давая ей время, давая ей право прийти в себя без его взгляда. И себе тоже.

– Лежите, – сказал он, не поворачиваясь. – Сколько нужно.

Она лежала. Смотрела в потолок, по которому плясали блики от воды. Чувствовала, как пульсируют мышцы, которые никогда раньше не пульсировали. Как дышит каждая клетка тела, которое вдруг стало совершенно другим.

И впервые за долгое время – возможно, впервые в жизни – ей не хотелось никуда бежать. Не хотелось анализировать. Не хотелось контролировать.

Хотелось только лежать и чувствовать, как внутри нее медленно оседает пыль после долгожданного, выстраданного освобождения.