Глава 26. Женщина-море

Анна проснулась за пять минут до будильника – навык, приобретенный после начала сеансов с Марком, который сейчас казался проклятием. Обычно в это время ее мозг уже выстраивал шахматную партию предстоящего дня: встречи, звонки, графики загрузки отеля. Но сегодня в голове была вакуумная пустота, заполненная лишь одним звуком – эхом захлопнувшейся двери в клинике.

Анна села на кровати, сбрасывая одеяло. Она уже несколько недель спала обнаженной, но вчера у нее возникло острое желание снова полностью укутаться в хлопковую пижаму.

Не давая себе времени на лишние мысли, она быстро встала, позавтракала чем попало и начала собираться на работу.

Работа всегда была ее лучшим обезболивающим. Самым надежным, проверенным годами транквилизатором.

Анна стояла перед зеркалом в ванной, пытаясь придать себе макияжем хотя бы приблизительно свежий вид. Пальцы слегка подрагивали, и это бесило. Она заставила себя замереть, сделать глубокий вдох и медленно выдохнуть, глядя себе прямо в глаза – сухие, пустые, обведенные тенями вчерашней бессонницы.

«Ты в порядке. Ничего катастрофического не произошло. Ты просто сменишь врача», убеждала она себя, все равно не веря своим словам.

Одевание превратилось в боевой ритуал. Она выбирала вещи так, словно готовилась к войне: тяжелый шерстяной костюм графитового цвета, блузка с воротником-стойкой, который плотно обхватывал шею. Она хотела замуровать свое тело, спрятать его так глубоко, чтобы даже она сама забыла о его существовании. Чтобы оно снова стало просто инструментом для переноса головы из пункта А в пункт Б.

В отеле ее ждал привычный хаос, который она обычно усмиряла одним взглядом. Но сегодня все раздражало. Запах свежесваренного кофе в лобби казался слишком навязчивым, свет из панорамных окон – слишком ярким.

Здесь Анна была машиной. Она раздавала указания, распекала начальника службы клининга за пятно на ковролине в лобби, которое никто, кроме нее, не заметил, и трижды перепроверила смету на обновление банкетного зала.

– Анна Сергеевна, у нас проблема с поставкой текстиля для люксов, – Света, ее ассистентка, семенила следом, листая планшет. – И господин Разумовский просит личной встречи по поводу банкета. Он настаивает на…

– Пусть настаивает на чем угодно, Светлана, – Анна резко остановилась, и девушка едва не врезалась в ее спину. – Передайте Разумовскому, что если его не устраивают условия договора, он может перенести свой банкет в «Сентрополь». Там как раз любят капризных заказчиков.

Света моргнула, испуганно кивнув. Анна никогда не была грубой, она была холодной. Но сейчас в ее тоне прорезалась несвойственная ей агрессия.

Зайдя в кабинет, Анна плотно закрыла дверь и прислонилась к ней затылком. Ей нужно было работать. Нужно было погрузиться в цифры, в сметы, в реальный, осязаемый мир. Она искала повод сорваться, искала способ вернуть себе ту привычную, колючую броню, которая всегда защищала ее от мира.

Но броня жала в груди.

Каждый раз, когда телефон вибрировал на столе, ее сердце совершало предательский кульбит, прежде чем разум напоминал: это не он. Это почта. Это доставка еды. Это прачечная. Кто угодно, только не Марк.

Около трех часов дня раздался звонок от Андрея. Того самого конкурента-поклонника, который уже месяц пытался вытащить ее на обещанный ужин. Раньше она технично ускользала, но сегодня… сегодня ей нужно было подтверждение того, что она все еще контролирует ситуацию. Что она – взрослая, успешная женщина, а не сломленная пациентка.

– Да, Андрей. Сегодня в восемь. «Белый трюфель» подойдет.

Положив трубку, она почувствовала кратковременный укол триумфа. Она вернется в строй. Она докажет – в первую очередь себе – что Марк был лишь досадным эпизодом. Просто массаж, который зашел слишком далеко.

Но когда она села в кресло, ее тело снова предало ее. Спина, которую он «починил», казалась слишком прямой, слишком чувствительной. Она чувствовала трение ткани о кожу, чувствовала движение воздуха в кондиционированном офисе. Фантомные прикосновения его пальцев вспыхивали на пояснице обжигающими искрами, заставляя ее то и дело выпрямляться еще сильнее, до хруста в позвонках.

Анна резко осеклась и слегка тряхнула головой.

Нужно забыть об этих руках. Она не вернется туда. Никогда.

Дело было вовсе не в том, что он перешел черту и воспользовался своим положением врача. А в том, как трусливо он сбежал и даже не написал после этого.

Решение больше не ходить в эту клинику должно было принести облегчение, но вместо этого внутри разлилась холодная, липкая пустота. Как будто она сама захлопнула дверь в комнату, где впервые за долгое время было тепло.

***

Марк ненавидел тишину своего дома, но сегодня она была особенно невыносимой. Его квартира, обставленная в стиле жесткого минимализма – стекло, бетон, глубокий серый – обычно служила ему убежищем. Здесь не было запахов клиники, не было чужих жалоб и чужих тел. Только его правила. Его покой.

Он стоял на балконе четырнадцатого этажа, глядя, как город задыхается в пробках. В руке был стакан с ледяной водой. Он не пил алкоголь – разум должен оставаться чистым. Всегда.

Но чистоты не было. В голове, словно заевшая пленка, прокручивался один и тот же кадр: Анна на кушетке. В его власти.

– Идиот, – негромко произнес он, и лед в стакане жалобно звякнул.

Он привык доминировать. В клинике он был богом, архитектором человеческих тел. Он знал, на какую точку нажать, чтобы убрать боль, как повернуть сустав, чтобы освободить зажатый нерв. Но с Анной все пошло не так с первой секунды. Она не была просто телом. Она была вызовом. Огнем, который он, вместо того чтобы потушить, решил изучить поближе. И в итоге – обжегся сам.

Марк поставил стакан на столик и прошел вглубь комнаты. Ему нужно было физическое истощение. Единственный способ заставить замолчать мозг – это заставить кричать мышцы.

Он лег на пол и начал отжиматься. Раз. Десять. Тридцать. Пятьдесят. Сердце начало колотиться в груди, пот выступил на лбу. Он увеличивал темп, доводя себя до предела, пока руки не начали подрагивать от напряжения. Но даже сквозь туман в глазах он видел ее глаза. Ее страх и разочарование, когда он бросил ее и молча ушел.

Закончив, он остался лежать на холодном полу, тяжело дыша.

Телефон на тумбочке звякнул – уведомление из клиники. Марк не хотел брать его в руки. Он знал, что там. Он чувствовал это кожей.

«Пациент Анна С. отменила все последующие приемы. Комментарий: больше нет необходимости».

Он знал, что должен радоваться. Она ушла сама, избавив его от необходимости объясняться, извиняться или, что еще хуже, продолжать делать вид, что он просто «лечит ее спину» и «избавляет ее от телесных зажимов». Она поступила как взрослый, рациональный человек. Она вычеркнула его из своей жизни.

И так было правильнее всего. Так должен поступать любой адекватный человек, который доверяет свое тело врачу и ожидает от него полной безопасности и ответственности.

Марк резко сел. Ярость – холодная и острая – внезапно сменила апатию. На кого он злился? На нее? За то, что она оказалась сильнее и просто закрыла дверь? Или на себя, за то, что впервые за много лет не знает, что делать дальше?

Он подошел к столу, где лежал его рабочий ноутбук. Пальцы сами набрали в поисковике ее имя.

Анна была заметной женщиной. Уже по первым ссылкам было понятно, что она профессионал в отельном деле. Конференции, крупные сделки, масштабные проекты. Любой отель хотел бы заполучить ее себе.

На всех фото она была одета строго в черный. Волосы всегда собраны либо в хвост, либо в пучок. Губы – плотно закрытые, взгляд острый и уверенный.

Женщина-крепость.

Марк вспомнил, какой она была на сеансах. Затуманенные прикрытые глаза, частое дыхание, мягкие волны волос, рассыпанные по кушетке. Он вспомнил тепло ее кожи и то, как она пахнет нежным ирисом. Ненавязчивым и деликатным.

Женщина-море.

Глубокое, неспокойное, необъятное, загадочное, опасное. А в хорошую погоду – теплое, манящее и лазурное. Море, в котором хочется утонуть.

Он не знал об Анне абсолютно ничего и одновременно абсолютно все. Он знал, какая она, когда злится, когда возбуждена, когда счастлива, когда ненавидит весь мир и когда увлечена чем-то. Знал, по каким правилам она живет. Знал ее страхи и желания. Все остальное казалось лишь дополнительными деталями. Он мог читать ее как книгу, но при этом каждая новая ее страница всегда приводила его в восторг.

Марк со вздохом откинулся на спинку кресла.

Он понял, что совершил самую страшную ошибку для врача его уровня. Он перестал видеть в ней пациента. Вероятно, уже очень давно. Просто продолжал обманывать себя и ее. Наверняка его ассистент, проверяя расписание, тоже задавался вопросом, почему Марк начал неожиданно работать по субботам и принимать одного единственного человека вот уже несколько месяцев.

«Как я могу позволить себе снова принимать пациентов после этого?»

«Как я могу называть себя врачом?»

Марк захлопнул крышку ноутбука с сухим, резким звуком. Он понимал, что не сможет теперь с былой уверенностью подойти к любому пациенту.

Он чувствовал себя преступником.

Завтра он позвонит в клинику и отменит все записи на ближайшие две недели.

Марк не был до конца уверен, была ли его врачебная гордость реальной причиной отхода от дел, или же дело было в отсутствии там Анны. Но он точно знал, что не сможет прикоснуться ни к одному человеку, пока снова не почувствует твердую почву под ногами и пока его руки снова не станут уверенными и честными.

Пока яркие мысли об Анне не поблекнут и не станут тенью в его голове.

Сейчас это казалось невозможным. Она занимала каждый уголок его сознания, каждую комнату в его доме.

Он был одержим.

Эта одержимость ставила под сомнение весь его профессионализм, его принципы и ценности. Она заставляла его колебаться. Заставляла хотеть выбрать легкий путь. Завладеть. Скрыть от всех. Наслаждаться.

Он ненавидел эту одержимость и одновременно лелеял. От нее хотелось жить и хотелось умереть. Заковать себя в цепи и свободно дышать.

Марк разрывался, сомневался, терзался, ел себя изнутри. Но был уверен в одном – ничего восхитительнее этой одержимости в его жизни никогда не было. Поэтому тут, за закрытыми дверями, в этих бетонных стенах он мог дать ей свободу.

Он поселил Анну на кончиках своих пальцев. Он мог обожать ее здесь. Хранить, целовать. Он был уже болен ею и совершенно сознательно и умышленно не собирался от этого лечиться.

Марк закрыл глаза. В его воспоминаниях Анна была не пациентом, а женщиной. Красивой, обнаженной, сексуальной. С ее мягкой кожей, аккуратной и чувствительной грудью, нежными бедрами. Каждую часть ее тела хотелось рассматривать, боготворить, ласкать.

Марк вспомнил ее выгнутую спину, ее стон, ее твердые соски и свой язык. Он открыл глаза и взглянул вниз на свою брюки – туда, где уже несколько часов было тесно. Он ненавидел себя за это. Но будучи больше не в силах справляться с этим томным напряжением, дотронулся до туго натянутой ткани и прерывисто выдохнул.