Глава 16

Первые дни после родов тянутся бесконечно.

Не потому, что много событий или слишком тяжело – наоборот, все происходит медленно и даже как-то… спокойно. Я живу в режиме полушепота – даже мысли стараюсь не формулировать слишком громко, будто боюсь спугнуть то хрупкое равновесие, которое между нами с Евой возникло.

Дочь почти все время спит.

Когда я впервые беру ее на руки осознанно – у меня подкашиваются ноги.

Она крошечная.

– Это Алиса, – говорит Ева тихо. – Я решила так.

Я киваю.

– Красивое имя.

– Ты не против? – в ее голосе настороженность.

– Я буду рад любому имени, которое выбрала ты.

– Хорошо… Только держи голову.

– Я знаю, – отвечаю я и понимаю, что голос дрожит.

Я сажусь. Боюсь стоять – кажется, если сделаю лишнее движение, мир снова развалится. Алиса сжимает пальцами край моей рубашки, и внутри что-то ломается окончательно.

– Привет, – шепчу я.

Я понимаю: каждый мой жест сейчас – экзамен.

Ева не прогоняет меня.

И это – максимум, на который я имею право.

Я с ними каждый день.

Привожу продукты, лекарства, подгузники. Помогаю с бытовыми мелочами – что-то починить, что-то донести, что-то вымыть. Я не касаюсь ее без необходимости. Не задаю вопросов, на которые Ева не готова отвечать. Я будто хожу по тонкому льду и знаю: один неверный шаг – и трещина пойдет по всему.

У Евы нет оснований не верить мне, потому что историю с мошенниками, которых я усадил за решетку, крутили в СМИ еще несколько месяцев, краденное у пенсионеров – возвращали, а к моей семье еще на некоторое время приставили охрану и брали интервью для разных каналов, где я рассказал все в мельчайших подробностях.

Проходит еще неделя.

Я уже знаю, как менять подгузник так, чтобы Алиса не плакала. Знаю, что она любит, когда ей гладят ладошку, и не любит, когда резко меняют свет.

Ева устает. Сильнее, чем пытается показать.

Однажды она просто садится на кухне и закрывает лицо ладонями.

– Я не справляюсь, – говорит глухо.

– Ты справляешься, – отвечаю. – Ты самая лучшая мама для нашей дочери.

И это правда.

В этот вечер я остаюсь впервые с ночевкой.

Не потому, что мы договорились. Просто Алиса долго не засыпает, Ева на ногах с самого утра, и в какой-то момент она говорит:

– Ты можешь остаться…

– Конечно.

Ночью слышу, как Алиса плачет. Поднимаюсь раньше, чем Ева успевает встать. Беру ребенка и качаю, и только через полчаса дочь успокаивается.

Проходит еще несколько дней.

Мы начинаем гулять втроем. Ева идет чуть впереди. Я – сбоку, с коляской.

– Ты можешь идти рядом, – говорит она однажды, не глядя.

Я делаю шаг ближе. Только один.

– Мне все еще больно, – добавляет она спустя паузу. – Я не знаю, смогу ли забыть… мне было очень больно, Мирон…

– Я не прошу забыть, – отвечаю. – Я прошу позволить мне быть рядом.

– Ну почему ты просто не сказал мне правду?

Вопрос звучит спокойно. Без истерики. И от этого еще больнее.

– Потому что знал, что ты не уедешь, – отвечаю честно. – Ты бы осталась. Ты бы рисковала. Ты бы сказала, что справишься. А я не имел права на этот риск, я тебе говорил…

– Ты решил за меня, – тихо говорит она.

– Да.

– Ты лишил меня выбора.

– Да.

Я не оправдываюсь. Мне нечем.

– Если бы с вами что-то случилось, я бы не пережил этого. Никогда.

Проходит еще время.

И все это время я учусь быть отцом.

Учусь быть мужчиной, который не диктует условия, а который ждет – ждет, когда его пустят в жизнь.

Однажды ночью Ева засыпает у меня на плече.

Но чаще она злится на меня. Иногда уходит в себя. Иногда позволяет мне быть ближе – посидеть рядом, помочь с купанием Алисы, подать полотенце, придержать дверь.

Каждый такой момент – как шаг вперед.

И я знаю, что если мне понадобится вся жизнь, чтобы снова заслужить ее доверие – я готов.

Потому что теперь у меня есть не только любовь.

У меня есть ответственность.

Есть Алиса.

И есть женщина, без которой я, к черту, жизнь не смыслю…