Глава 47 — На двоих

Отчим Гордея курит на кухне, приоткрыв окно.

Я останавливаюсь в дверях, прислушиваясь к тому, чем от него фонит. Не опасностью, нет… Он не похож на Алишера. Алишер считает себя сверхчеловеком. Венцом творения. "Тварью, право имеющей".

А этот… Тарас…

Из него фонит трусливостью, крысиными повадками, какими-то зековскими понятиями… дедовщиной…. Чем-то таким.

Словно когда-то безнаказанно унижали его и издевались над ним. А потом он пошел в менты, чтобы издеваться самому. Но до сих пор боится до ужаса всех, кто его сильнее.

От моего открытого затянувшегося разглядывания переминается с ноги на ногу, забывая затягиваться.

Гордей рядом, и я чувствую себя в полной безопасности.

И нет, мне его не жалко, и скидки на его прошлое я не сделаю. Потому что он выбрал это дерьмо умножать. А вот Гордей — нет.

Не докурив, выбрасывает сигарету в окно и сбегает, как вчера.

Открываю холодильник, достаю пакет с продуктами, который Гордей положил туда.

Мне очень хочется приготовить ему завтрак. Быть его женщиной… вот в этом домашнем плане. Заботиться о нем. Делать ему тепло, уютно, вкусно… И завтрак — это попытка хоть как-то начать.

Но я совсем не умею готовить, только в теории. Мои скудные знания взяты из изредка идущих фоном кулинарных шоу и каких-то сложных гротескных блюд, которые там готовили, соревнуясь друг с другом.

У меня было несколько каналов доступе. Кулинарный, культура, география, наука… Классическое воспитание для куклы. Я предпочитала книги… Может быть, из протеста и желания хоть что-то выбирать самой.

Растерянно смотрю на остатки продуктов.

Завариваю чай. Разогреваю заново гренки, украшаю их сверху остатками сырной нарезки и листиками салата.

Расставляю все на подносе.

И когда выхожу из кухни, внезапно открывается дверь ванной, с грохотом ударяя мне по подносу.

Чай расплескивается…

Мы застываем с матерью Гордея "глаза в глаза".

Через мгновение из комнаты вылетает Гордей. С очень недобрым выражением лица. Которое меня бы однозначно напугало, не знай я, какой он на самом деле.

Она вся съеживается, кутаясь в халат. И быстро уходит к себе.

Она не знает какой ее сын. Невозможно знать его и не любить, не защищать. Это слепо-глухо-немая женщина. От неё тоже веет трусливостью.

— Надо было меня разбудить, — подходит он.

— Хотела завтрак для тебя сделать.

Поднимает с подноса кружку, делает глоток. Ставит обратно. Забирает поднос из моих рук.

Он ест бутерброды, сидя по-турецки на кровати, рядом с подносом.

— Давай со мной?

— Я не завтракаю.

Делаю глоток своей горячей воды.

— Почему?

— Привыкла так…

— Отвыкай, — даёт мне откусить от гренки.

Аккуратно собираю его вещи в сумку.

— Что ты делаешь?

— Я знаю, зачем ты здесь живёшь.

Дёргает бровями с вопросом.

Прислушиваюсь к себе, пытаясь найти нужные слова. Прижимаю его сложенную толстовку к груди.

— Хочется… хочется посадить его на цепь и сидеть недалеко. Смотреть на него. Чувствовать свою безопасность. И то, что он повержен. Ты посадил их на цепь здесь… И приезжаешь смотреть.

— Может быть, — задумчиво перестает жевать.

Выпивает чай.

— Я доказываю себе мелкому, там в прошлом, что он потом победит. Да. Я и есть "цепь".

Кладу толстовку в сумку. Забираюсь к нему прячась в его руках.

— Я тебя заберу отсюда. Слишком много им чести… На такой "цепи" сидеть.

— Хм.

Улыбается, опуская взгляд.

— Я знаю, что нелепо разговариваю… — смущаюсь я. — Это — потому что мне было не с кем говорить. И я говорила только сама с собой.

— Ты очень хорошо разговариваешь. Ты даже не представляешь насколько…

— Мы можем что-то снять?

— Конечно. Только у меня через два дня сборы, Жень. И контракт уже подписан, — вздыхает. — Лучше тебе быть у отца, пока я не вернусь.

— Возьми меня с собой?

— Это невозможно, моя девочка, — мягко и сожалением.

Целует в скулу, висок.

— Почему?

— Потому что… — переворачивает меня, укладывая на спину, целует в шею. — Я хочу… чтобы ты спала в теплой постели… — поцелуй в плечо. — На удобном мягком матрасе… — прижимаясь щекой, спускается по моему телу ниже. — На белых простынях…

Поцелуй в бедро.

— Просыпалась от запаха цветов…

Задирает выше мое платье, впиваясь горячим влажным поцелуем в лобок.

Зажмуриваюсь, от слишком острого ощущения.

— И от оргазмов…

Ахнув, уворачиваюсь.

И спускаюсь с кровати к нему на пол, сажусь верхом на колени.

— А я хочу бесконечно идти с тобой рядом. Слушать твой голос. Есть эту вкусную смесь из брикетов. Спать в твоих руках. И твою фамилию….

Трёмся носами.

— Мы пойдем… Летом… Когда будет тепло… Заберём Варга и… К Ольге…

Мечтательно улыбаюсь.

Оставляю его, продолжаю складывать вещи.

Гордей звонит по объявлениям, подыскивая нам квартиру.

— А где сейчас Варг?

— В питомнике служебных собак. Я плачу за его содержание. И приезжаю, гуляю с ним. В квартире ему очень тяжело.

— Сними квартиру рядом с питомником, пожалуйста. Я хочу тоже гулять с ним.

— Ещё какие-то пожелания? Планы? Что на счёт твоего балета, например? Ума не приложу, что буду делать с тобой…

— Планов много, — сажусь рядом с ним, загибая пальцы. — Операция… Потом я хочу получить права. Потом — разрешение на оружие. Курсы по стрельбе. Курсы по самозащите. Учиться на кинолога… Открыть свой питомник. Не хочу больше быть "Бедолагой".

— Вау! Мощно. Зачем тогда нужен я?

— Любить… — кладу голову ему на плечо. — А ещё я хочу выбрать шторы и сервиз для нас… Покрывало и цветок на окно. Научиться готовить то, что ты любишь.

— Тебя люблю…

Оглушенная и наполненная этим тихим шепотом, снова вжимаюсь в него. Оказываюсь, втянутой на колени.

— Поехали домой? — шепчет он.

Гордей забирает сумки. Не прощаясь, мы уезжаем.

Квартирка у нас скромная и маленькая. С настоящим старым паркетом и вагонкой на лоджии. Зато, можно с большой собакой. В квартиры со свежим ремонтом категорически не берут жильцов с большими собаками.

Здесь почти ничего нет. Но здесь есть мы.

Варг в углу грызет сублимированную большую кость, купленную ему в зоомагазине. Мы забрали его побыть с нами.

Протираем пыль, полы, двигаем скупую мебель… Обсуждаем, что купить в первую очередь.

У нас играет "Чиж". И лежит пицца в открытой коробке.

Это мой самый счастливый день!