Бонус — Несколько лет спустя…
Присев у двери завязываю шнурки сыну. Варг нетерпеливо ворочается у дверей. И скребёт сталь лапой.
— Сейчас-сейчас… Егор Гордеевич, ты всё взял?
Сын сжимает в руках рюкзачок. Старший — копия папы: темноволосый, с непослушной шевелюрой, молчун и упрямец, волчонок мой.
С нежностью целую его в нос.
— Ну, мам… — вытирает нос.
— Уж и поцеловать нельзя?
— Надо в щеку. Матвейку целуй в нос! Он ещё маленький.
Младший — Матвейка — внешне больше похож на меня. С соломенной шевелюрой — улыбака, неженка и хитрец.
— А дедушка какой? — опять переспрашивает сын. — Как папа?
— Нет, скорее, я похожа на дедушку. Он мой папа, — опять объясняю я.
Дети ни разу ещё не видели его. Отец — несколько лет находится безвыездно в психиатрической клинике. Диагноз снимать нельзя. Это сразу привлечет внимание прокуроров. Дело возобновят. Статьи такие, что он сядет на пожизненное. Но спустя годы, мы, наконец-то, кое-как выбили амбулаторное лечение. Сам генерал Зольников ходатайствовал.
Поднявшись, отвечаю на мамин вызов по телефону.
— Женечка, ну что там папа?
— Едем забирать, мам.
— Я так переживаю, что не смогла приехать, поддержать его. Но Матеуш сломал ногу… Я не могу его бросить.
Матеуш — это новый мамин муж. Что бы не случалось с тобой, у остальных жизнь продолжается, да… Я не могу привыкнуть к этому до сих пор.
Мне кажется, если что-то случится с Гордеем, моя жизнь на этом тоже сломается. Я буду жить как мама его детей, но всё моё нутро будет с ним каждое мгновение. И все мои ресурсы — только ему! И никак иначе!
Но мы стараемся не осуждать маму. Их брак последние годы держался только на мне. Отец не был идеальным супругом, она тоже натерпелась.
Отец рад, что она вышла замуж и счастлива. Он тоже тяготился… у них давно уже нет ничего общего.
— Ничего, мам. У вас будет ещё возможность увидеться. Ты можешь приехать на рождение Дарьи. Через шесть месяцев.
— Боже! Ты снова беременна?? — жалостливо. — Да что же это такое? Даст он тебе отдохнуть или нет этот твой варвар?!
Мама не прониклась молчаливым суровым Гордеем.
— Мам… — улыбаюсь я, прижимая телефон к плечу. — Мне нравится быть беременной от моего варвара.
Беременности дались мне легко. Я наслаждалась…
— И вообще… Мы хотели ещё девочку. У нас всё хорошо. Правда.
— Он тебя хоть не обижает?
— Кто? — не сразу понимаю я. — Гордей?! Ну ты что, мам…
Даже немного оскорбляюсь за мужа.
Гордей так любит мальчишек…
Суровой тихой любовью. Но так сильно, что мне хочется давать ему ещё и ещё чувствовать это.
— Он тебе помогает? Он же все время в своих командировках.
— Теперь — гораздо реже. У нас много работы здесь, в Центре и питомнике.
— Ну остановитесь хоть после третьего! Будь же разумной. Когда ты будешь жить для себя? То Центр этот, то собаки, то беременность опять…
— Я и живу… — пожимаю плечами.
— Ужас какой-то! Ты так превратишься в утку, и потеряешь всю красоту! А потом он найдет помоложе, а ты останешься с выводком.
— Гордей так никогда не сделает. Он не оставит ни меня, ни мальчиков.
Мама, после развода уехала в Польшу "пожить для себя". Мы все вздохнули с облегчением.
— Если тебе там будет плохо с ним, все продавай и приезжай с детьми ко мне. Я все брошу и стану бабушкой… — вздыхает.
— Матеуш расстроится, — хихикаю я. — Я не могу с ним так поступить! Поэтому придется мне "потерпеть" своего варвара.
Планируем, обязательно приехать к ней в гости ненадолго, как только Гордей станет "выездным", а Дарья Гордеевна достаточно подрастет для путешествий.
— Как Филипп?
Как только мама развелась, внебрачный сын отца перестал раздражать ее.
— Филипп стал совсем серьезным парнем, доучился на юриста и поступил в академию ФСБ.
Дурачится только у нас с детьми. Мне кажется, что брат был всегда у меня… мы очень "родные".
— Ой, не знаю… Отца и нас это счастливыми не сделало.
— Это выбор Фила, мам.
Если бы отец признал его официально, это было бы невозможно. Близкие родственные связи с опальным полковником не позволили бы ему поступить. А так — снова помогли Зольниковы с протекцией. И они же заберут его после выпуска под свое крыло, в управление.
Дети Зольниковых ходят на тренировки по рукопашному бою вместе с нашим Егором.
Мы дружим семьями.
Я неожиданно получила внушительное наследство после смерти Алишера. У меня теперь фонд для жертв насилия и питомник с направлением канистерапии для людей с посттравматическим.
Дел невпроворот…
Но сейчас у нас долгожданные выходные с детьми и папой!
Варг неожиданно щипает зубами меня за бедро.
— Эй! Старый ты пакостник! — ругаю его. — Нельзя так делать. Нельзя. Я же сказала — "сейчас".
Скалится на меня, морща нос.
Делаю ему бесстрашный "бип", одергивая руку от щелчка зубами.
— Ах ты вредный… Кусать кормящую руку?! — тискаю его недовольную морду.
Варг, в прошлый свой побег в тайгу, потерял клык. И мы вставили ему под наркозом стальной. Теперь он выглядит ещё внушительнее, когда скалится.
Гордей и Фил ждут меня на детской площадке, вместе с Матвеем. Ему уже три. А Егору — семь. В сентябре — в школу. Мы поступаем в школу олимпийского резерва. Егор — достигатор, ему это нравится. А Матвей лёгкий как кузнечик и переменчивый как ветерок, он точно не пойдет по стопам брата.
— Что ж вы пса такого без намордника по подъезду водите! — возмущается новая соседка.
Прижимаю Варга к стене бедрами, ложась на нее спиной.
— Извините. Но он только выглядит грозно. Но не кусается.
Варг скалится.
— О, Господи! — отступает она испуганно. — Вам самим то не страшно его с детьми в одной квартире держать?
— Он просто вас опасается. Он не агрессивный пёс. Его маленького обижали, он отпугивает, а не нападает…
— Тем более! Собака со сломанной психикой… Его вообще усыпить надо.
— А Вы всех жертв, кому психику сломали, желаете усыпить? — стекает улыбка с моего лица.
— Надевайте намордник, — пробегает мимо.
— Хорошо, — стальным голосом обещаю я.
Выходим на улицу.
— Мама, а мы к Ольге поедем?
— Сейчас-сейчас… — держа в одной руке поводок и руку сына, пытаюсь ответить на звонок по телефону.
Завидев меня издали, Матвей бежит из песочницы в нашу сторону. Пробегая мимо Гордея и Фила, курящих на лавочке, запинается и расстилается во весь рост.
Варг дёргает поводок, вырываясь из моей руки. Несётся к ребенку.
Выключаю телефон, убирая в карман.
Матвей рыдает!
— Па-а-апа…
Гордей молча поднимает его на руки. Прижимает его голову к своему плечу и успокаивающе гладит по спине.
Сын такой крохотный в больших руках Гордея.
— Бо-о-ольно… — рыдает Матвейка.
— Матюха, прекращай! — дёргает его за штанину Фил. — Пацаны не плачут!
Матвейка, не глядя, обиженно отмахивается рукой от Фила, рыдая в шею отцу.
— Нюней вырастешь! — дразнит его Фил, пытаясь развеселить.
— Папа! — всхлипывая, отстраняется Матвей. — Мозно плакать?
Гордей положительно кивает ему.
— Не нюней? — сводит требовательно свои светлые бровки.
— Нет… Всё хорошо, — успокаивает его Гордей.
Тот опять падает ему на плечо, горько вздыхая. Но уже не плачет.
Фил трёт ему расцарапанные об асфальт руки антисептической салфеткой.
— Совсем папка тебя разбаловал… — вздыхает он. — Чего с девчонкой будет, не представляю.
— Все хорошо будет, — целует меня в висок Гордей, отдавая сына на руки Филу. — Поехали.
Я — за рулём. Люблю водить. Гордей всегда уступает мне.
Мы едем…
Клиника — за городом и снаружи похожа на ту, в которую поместил меня Алишер.
Испытываю чувство потустороннего ужаса каждый раз, когда приезжаю сюда, и надо зайти внутрь.
Боюсь, что не выйду.
Это фантомные страхи. Клиника, хоть и государственная, принадлежащая структурам, но насилия, по словам отца, здесь нет. Есть только жёсткий режим, успокоительные препараты, скромное питание и ограничение на интернет.
Тюрьма мягкого режима.
Отец не жалуется.
— Останься с детьми, — забирает пакет с вещами для отца Гордей.
Он чувствует, что я патологически боюсь этого места.
Они идут с Филом вдвоем туда.
У нас большая машина. Фургон. Два места впереди и пять сзади, откидной столик, как в поезде и есть место для Варга на полу.
Выхожу из машины, встречать отца.
Отец постарел… похудел. Щеки провалились, обострив скулы. Когда-то ярко голубые глаза словно выцвели и запылились.
Молча обнимаю его за талию, прижимаясь щекой к плечу.
Гладит меня по волосам, как в детстве. Они отросли и перестали раздражать меня. Теперь я ношу косу, и иногда распускаю их для Гордея.
— Где внуки?
— Уснули.
— Не буди… Посмотрю на них.
Через открытые окна разглядывает спящих в детских креслах мальчишек.
— Чего хочется, Георгий Алексеевич? — прикуривает ему сигарету Гордей.
— Хочется… Шашлык… Костер… Баню… Леса… Реки… Тишины… Руками что-то поделать. С детьми, вот, побыть…
— Наш друг ремонтирует домик в тайге. Просил помочь. Шашлык, баня, нарды — всё как положено. Впишитесь в мероприятие?
Мы с Гордеем и Филом, решили во чтобы то ни стало уговорить его съездить к Ольге. Полечить душу. Но он соглашается сразу:
— С удовольствием, — выкидывает сигарету.
Мы едем к Ольге… Дорога дальняя.
Отец тихо разговаривают сзади с Филом. Потом все засыпают.
Не спит только Гордей. Зависнув, смотрит в лобовое. Торможу на ж\д переезде. Ждем, пока проедет поезд.
Разглядываю профиль мужа. На висках появилась проседь. А рана на скуле, которую он получил в тайге тогда, превратилась в белую полоску. Он так красив, что внутри у меня иногда сводит от восторга.
— Что такое, Жень? — отмирая кивает мне. — Устала?
Наклоняясь, шепчу ему в ухо.
— Я всё ещё красивая?
Посмеиваясь, целует меня в лицо несколько раз, прижимая к себе за затылок. Ловит губы, касаясь горячим языком моего.
Он не щедр на слова. Но я научилась читать его прикосновения. Они говорят, что я — красивая…
Сердце мое радостно стучит от эндорфинов.
Целуя, распускает мои волосы. Ищет на экране трек, включает.
Выходит с сигаретой из машины, выпускает прогуляться Варга. Курит, смотрит вверх, чуть заметно улыбается. А я слушаю музыку, которую он поставил для меня, ощущая его мягкое ранимое сердце в стальном корпусе, как своё собственное.