6 ЯНВАРЯ. «ЭТО КОНЕЦ»?

За последнее время я так отвыкла и от успокоительного, и от алкоголя, что даже небольшая доза вырубила меня почти мгновенно и продержала в стране радужных единорогов до позднего утра. Чувствуя себя замечательно отдохнувшей и в хорошем настроении, приоткрываю глаза – и вижу, что вторая половина кровати пуста и выглядит подозрительно несмятой. Где Син? Не хотел будить меня и лёг на диване? Несколько минут тревожно прислушиваюсь к тишине квартиры. Но вдруг вспоминаю, что дивана нет. Син не мог спать нигде, кроме как здесь. Скатившись с кровати в панике, высовываю голову в гостиную. Пусто! Ни дивана, ни Сина. Зато на столе стоят оплывшие свечи и ваза с ярко-алыми розами. Вся тяжесть отчаяния бухается на плечи. Точно, он ушёл. Что ж. Нужно жить дальше. Время выпить кофе. Стараясь ни о чём не думать, заталкиваю «романтический антураж» в мусор. Однако, не удержавшись, снова проверяю вчерашнее сообщение. Не доставлено. А вдруг он всё же не ушёл? Вдруг что-то случилось? Заявить в полицию о пропаже, запросить отслеживание его порта? Но если он действительно ушёл, и ему совершенно не нужно лишнее внимание? Или нет? Или ему нужна помощь? Не оставил даже прощальной записки, какого-то сообщения вроде «не ищи меня». С другой стороны, может, ему просто не пришло это в голову. Я ведь говорила, что он свободен сам решать, ходить где хочет и жить отдельно. Он не должен передо мной отчитываться. Возможно, Син даже не подумал, что я начну искать его с полицией как свою пропавшую собственность. Всё-таки проверяю отслеживание в его браслете. Конечно, выключено. Я ведь сама его отключила сразу после покупки, на всякий случай, чтобы было меньше цифровых следов. Проклятье! Нужно одеться. И, конечно, именно сейчас – когда уже слишком поздно, – надеваю то, что выбрал для меня Син, водолазку и злополучные узкие джинсы. Ну да, в зеркале отражается тощая селёдка. Но Син сказал, что ему нравится. Поправляю кулон. Может, он придаст мне немного уверенности. Такой красивый. Син выбрал его для меня, всё же это что-то да значит. Что я хоть немного ценная. Что я тоже что-то значу. Мысли о вчерашних посиделках со Златой вызывают новую волну горечи. Вдруг я всё же зря ей поверила? Её дружелюбный тон был лицемерным обманом? Отец всю жизнь повторял, что верить нельзя никому. Вдруг это правда? На всякий случай спускаюсь к её квартире, звоню в дверь. Тишина. Но после второго звонка Злата всё же открывает – снова в халате, но уже сверкая моими ногтями. Эта деталь неожиданно злит. Непроизвольно заглядываю через её плечо, в глубь квартиры: может, она и Сина присвоила? Но там никого не видно. – Привет. Я уже сама сходила на пробежку, – тон прохладный. О, точно, мы договаривались. Но сейчас не до ерунды. – Извини, ты не видела Сина со вчерашнего вечера? Не общались? Может, он звонил? Писал? Я не буду устраивать сцену, там, истерики… Просто он… пропал, и я хочу понять. Может, ты видела. Наверняка она чувствует злорадство: только вчера рассказала о своих сбежавших кавалерах, а уже сегодня я в такой же ситуации, жалкая и раздавленная. Но мне плевать, я готова на что угодно: упрашивать, встать на колени, – лишь бы она сказала правду. Я предпочту, чтобы Син банально променял меня на другую, чем чтобы его схватили военные. Однако сопереживание на лице Златы вроде бы выглядит искренне. Блондинка качает головой, от чего один из её идеально-упругих локонов соскальзывает с плеча, затянутого в гладкий розовый шёлк халата, и падает на грудь. – Вчера ты ушла, и я была дома, а утром сходила в парк. Вроде бы… нет. – Ладно. Но если он появится или как-то свяжется с тобой – пожалуйста, скажи мне, хорошо? Просто… как угодно. Я просто хочу знать, что с ним всё порядке. – Конечно. Вернувшись к себе, прямо в ботинках кружу по комнатам. Ну и плевать. Могу хоть раз не просчитывать, как правильно, а действовать как хочется? Искусанные губы уже болят. Открываю полицейскую базу – я-то надеялась, что она больше мне не пригодится, – и новости о происшествиях в городе, просматриваю по диагонали, мечусь между страницами. Обрывки мыслей скачут, не помогая, а лишь усиливая чувство паники. Где и что искать? Мог ли Син попасть в морг? Ведь внешне его от человека не отличить. Но пока что я не вижу вообще ничего, никаких подходящих сообщений… Звонок в дверь. Первая секунда радости сменяется страхом. Ведь Син бы не звонил. А перед экраном двери сердце и вовсе падает куда-то в живот. Отец. Вот так, значит? Всё же решил отомстить Сину за сломанную руку? Сделать мне гадость, чтобы показать свою власть? Будет ставить условия? Чтобы я бросила «Психушку», вернулась домой или что?.. Что ему нужно, почему он не может оставить меня в покое?! Нужно активировать код, мою «защиту от отца». Я ему покажу, как трогать Сина! Второй звонок – раздражённый, требовательный – сбивает меня с мыслей, и так хаотичных. Нет, нужно действовать разумно. Козырь у меня единственный. Нужно убедиться. На всякий случай всё же бросаюсь на кухню, хватаю короткий нож, засовываю в задний карман джинсов – сама не знаю зачем. То ли проткнуть себе руку и этим активировать банковскую ячейку с компроматом, то ли ткнуть отца, если он вновь решит меня ударить. Хватит меня бить! Хотя, вообще, он не склонен к бессмысленному рукоприкладству, только если заслуженно, в прошлый раз я сама была виновата, вывела его из себя… Однако главная проблема с господином Александэром – никогда не угадаешь, в каком настроении он окажется в данный момент. Но сейчас мне повезло. Отец заходит в квартиру деловито, чётким шагом, собранный и уверенный в себе. Считает, что контролирует ситуацию, – следовательно, бить не будет. Мельком поморщившись в сторону моих розовых волос, проходит мимо, разворачивает барный стул к гостиной и усаживается, выпрямив спину, словно на троне. – Перейдём сразу к делу. Кому было известно, что ты держишь дома утерянное государственное имущество? – В ответ на мой взгляд он раздражённо взмахивает рукой. – Робота, Алетейя! Милостивые боги, не надо изображать невинную овечку. Твои прихоти всегда обходились мне слишком дорого! От удивления в голове становится пусто. Нужно быть собранной, думать быстро и ясно, а я застопорилась без единой мысли в голове. Так ничего и не придумав, ляпаю напролом: – Он у тебя? На лице Владимира Александэра – выражение такого разочарования моими умственными способностями, что я в очередной раз сомневаюсь, его ли я дочь. – Нет, – тон размеренно-ядовитый, будто он разговаривает с последней тупицей, которой нужно разжёвывать очевидное. – Тот человек, у которого твой робот, представь себе, меня шантажирует. Виновато переминаюсь с ноги на ногу, втягиваю шею, чтобы избежать этого ледяного взгляда, обращённого на меня с высоты барного стула. По факту эта «высота» не особенно большая, но изнутри ощущается так, словно он – на вершине самой высокой горы мира, а я униженно ползаю в пропасти. – Ты знаешь, кто он? Не выдержав, отец срывается: – Алетейя, ты!.. Если бы я знал, очевидно, я бы не терял время на разговор с тобой. Так что? Кто в курсе? Я беспомощно качаю головой. Знал только Дэн, но его больше нет. – Ладно. Что ещё? К чему мне готовиться? – Что?.. – Робот был только один? Что ещё у них на тебя может быть? – Ничего особенного… – Ничего особенного! – он раздражённо рычит. – Кроме проклятого робота! Как и ожидалось, толку от тебя никакого. К счастью, у меня есть более полезные контакты, надеюсь, они выяснят, кто этот смельчак. А что касается тебя, – он взмахивает указательным пальцем, – ещё одна такая выходка, и мы обсудим твоё пребывание в исправительном заведении. Страх не даёт дышать. Долбаный страх. Всегда, если отец рядом. Всегда, если я виновата. Вот и сейчас я неловко топчусь перед его стулом, мечтая сгореть на месте. Но нужно бороться. Я должна бороться! – Он точно у них? – по крайней мере, мой голос не дрожит. – Вот об этом я и пришёл поговорить. На фото выглядит похоже. Этот человек сказал, что робот в единственном экземпляре. Ты что-нибудь знаешь об этом? Вспыхивает безумная надежда: что, если это не Син? Рэд? Ведь органика не разлагается, может, его тело сохранилось до этого момента, каким-то образом попало к шантажисту? Или это совсем другой робот, ведь армия могла сделать нового? Но где тогда Син? Нет, самое простое объяснение – самое вероятное. Это он. Хотя мысли в голове путаются, и я уже ни в чём не уверена. Осторожно говорю: – Раньше был ещё один, но тот вроде как уничтожен. Два года назад. Скорее всего… Значит, они хотят деньги? – Да, ситуация выглядит стандартно. Деньги в обмен на улику. После этого, если ты действительно не натворила ничего больше, я смогу наконец-то улететь в отпуск, которого ждал три с половиной года. Между прочим, из-за всей этой истории мне пришлось поменять билеты. Чувствую, как ярость закипает, наполняя меня уверенностью в себе. Наконец-то! – «Улику»? Отец смотрит непонимающе, и это раздражает ещё больше. – То есть моего робота. Закатив глаза, он страдальчески тянет: – Алетейя, он не твой! Он государственный! Хотя откуда тебе знать разницу? Я всегда шёл у тебя на поводу. И вот результат! Меня укоряют тем, что моя разбалованная дочь не знает удержу в сомнительных развлечениях и не видит разницы между своими вещами и государственными. И, вообще, это совершенно справедливо. – Он – не вещь! Проклятье, зачем я это ляпнула? Молчала бы себе… А теперь отец вскидывает подбородок, поднимает указательный палец на уровень моих глаз и возвышает свой хорошо поставленный голос: – Алетейя! Главная проблема, почему ты никогда не сможешь стать успешной в жизни, – это то, что ты не умеешь отличать важное от второстепенного. Ты всегда цеплялась к мелочам. Ответь мне, какая разница, как это назвать, – «улика», «предмет», «имущество»… Никакой! У меня пропал билет в первый класс, придётся лететь третьим, а ты устраиваешь сцену из-за терминологии! Могла бы хоть раз подумать о других, а не только о себе. – Ладно! Хорошо. Значит, робот у них. Они отдадут его за деньги. И ты… конечно, мне его не вернёшь? Я знаю, какой будет ответ. Естественно, знаю. В детстве я не раз просила отца. Плакала, умоляла. Даже как-то встала на колени, на что он ответил: «Алетейя, ты не на сцене, иди в свою комнату». Ни разу это не помогло. Даже наоборот, ему хочется получить ещё больше. Чтобы рыдали, пресмыкались, целовали ноги. И что же он в итоге ответит? «Нет». Всегда только «нет». Я поклялась себе, что никогда больше не буду унижаться перед ним. Но сейчас – приходится ради Сина. По лицу отца уже расползлось выражение, которое я ненавижу больше всего, – смесь превосходства, наслаждения властью и снисходительной усмешки. Нет, чуда не будет и на этот раз. Он знает, что контролирует ситуацию полностью и может отомстить мне за все случаи непослушания. Возможно даже, что он пришёл сюда не ради болтовни о деталях шантажа, а именно ради этого момента. Господин городской судья изящно опирается локтем на барную стойку рядом и начинает размеренную речь: – Алетейя, я забочусь о твоём благе, раз уж ты сама не можешь позаботиться о себе. Ты, очевидно, не понимаешь, что это армейский робот. Не развлечение, а оружие. Между прочим, мне стоило немалых денег восстановиться после того инцидента. Не говоря уж о том, что он не приобретён официально, а украден. Я не могу позволить своей дочери держать в доме краденные вещи, тем более, принадлежащие государственной армии. Ты же понимаешь, что это безумие? Этот робот должен исчезнуть как можно скорее. За годы общения с ним я поняла, что нужно иметь в запасе кое-что получше слёз. Очевидно, что козырь в рукаве пора использовать. Но как это сделать? Вытащить из кармана нож и проткнуть руку – слишком безумно, пафосно, глупо. Пойти в спальню и активировать банковскую ячейку через компьютер? Слишком долго, я уже не помню точный алгоритм, сотрудник банка объяснял, но это было давно… Что ж. Остаётся только вариант блефовать. Получится ли? А главное, та ли это ситуация? Не пожалею ли я, что слишком быстро достала единственный козырь? Неожиданно вступает Голос-в-голове: Соберись! Ты сможешь. Нужно собраться и сделать правильно. Главное – не позволяй ему затянуть тебя в разговор о неблагодарных детях и в чувство вины. Давай, ты справишься! Перевожу дыхание. Расслабляю напряжённые плечи. Добавляю на лицо лёгкую улыбку. – Хорошо. Тогда поговорим об уликах. Я хотела сделать тебе сюрприз на день рождения, но раз такое дело… Ты, случайно, приехал сюда не на «Майоратти Нова»? Той самой, которую тебе подарил один известный бизнесмен вскоре после того, как ты оправдал его сына. Отец фыркает снисходительно, однако я настойчиво продолжаю: – А через два месяца другой господин благополучно вышел на свободу, потому что улики показались судье недостаточно убедительными. И это странным образом совпало с появлением значительной суммы на одном анонимном банковском счету… Вот только у меня есть бумаги, которые проливают неожиданный свет на этот счёт – не такой уж он и анонимный. Как и пять других счетов, по которым имеется полный список транзакций. Также есть кое-какие аудиозаписи, там даже звучат имена… Да, это было давно, но срок ответственности ещё не истёк. А ведь помимо полиции в таких данных заинтересованы и другие люди – те, которые были очень расстроены твоими приговорами. Он спокойно дожидается конца моей речи и рассудительно говорит: – Алетейя, работа судьи тяжела. Однако кто-то должен брать на себя ответственность и принимать решения в сложных, неоднозначных ситуациях. Да, эти решения не всем по нраву. Тем не менее, я в первую очередь руководствуюсь соображениями общественного блага. Поэтому мои симпатии всегда были на стороне людей, которые хранят наше общество, поддерживают в нём стабильность, и, в конце концов, ведут нас всех в верном направлении. Эти люди могут ошибаться в частностях, как и любой из нас, однако в целом они – столпы нашего порядка и культуры. – То есть преступники – это оплот нашего общества? – Не занимайся софистикой. Ты передёргиваешь мои слова. – Я занимаюсь софистикой?! Ты получил машину за то, что оправдал урода, изнасиловавшего и убившего двух девушек! Отец снисходительно качает головой. Абсолютно спокойный. – Очевидно, хорошо, что ты не пошла в юриспруденцию. С подобным подходом там делать нечего. – Это с каким таким «подходом»?! – Ты не знаешь обстоятельств дела, но с ходу осудила обвиняемого. Ты бы раздавала смертные приговоры налево и направо, основываясь только на собственных эмоциях и слезливых историях из сети? Меня словно окатывает холодной водой. И я не знаю, что ответить. Как ему всегда удаётся выставить меня тупой истеричкой? Голос-в-голове холодно заявляет: Может, ты такая и есть? Пока я хлопаю глазами в замешательстве, отец вкрадчиво тянет: – Алетейя, зачем тебе эти игры? Ты расстроилась из-за робота? Хорошо, я куплю тебе нового. Никогда не мог устоять перед твоими просьбами! Помнишь того огромного динозавра, которого мы везли домой на крыше такси? – он добродушно улыбается. Раз! – и я снова чувствую себя маленькой девочкой, полностью зависящей от всемогущего отца. Волшебство и магия. Голос-в-голове шепчет с опаской: Соглашайся. Не зли его. Ты же помнишь, что было в прошлый раз? Не противоречь! Тебя некому защитить, а сама ты не сможешь. Ничего не получится. Так что улыбнись и скажи, что пошутила. Но я сжимаю кулаки. Нужно выглядеть спокойной и уверенной. Не показывать уязвимость. – Не надо мне ничего покупать. Я хочу конкретно этого робота. В нормальном состоянии. – Алетейя, хватит этих глупостей, – тон отца мгновенно становится ледяным, командным. – Зачем тебе всё это? Хорошо, если хочешь, сделаем точную копию. Не будет никакой разницы. Прячу руки за спину – нельзя, чтобы он заметил, как дрожат пальцы. – Я не хочу копию. На лице господина судьи растекается наигранное удивление. О нет, приготовься, Лета, сейчас он тебя раскатает. Впрочем, отступать некуда, так что придётся терпеть. – Именно этого, значит… – тянет отец с понимающей улыбкой, от которой тошнит. – Что ж… Да, я слышал, современные технологии позволяют запрограммировать что угодно, проявление любых эмоций. Я не осуждаю тебя. Конечно. У тебя никогда не складывались отношения с мужчинами, а каждой девушке хочется… быть как все. Ох уж эти женские фантазии! Романы! Как в кино! Я могу это понять. Но ты же осознаёшь, что это лишь программа? Я молчу. Нужно просто молчать. Отец разочаровано качает головой. – Ох, милая, ты же не серьёзно! Вот, – он вновь поучительно поднимает указательный палец, – именно поэтому я поддерживаю закон об ограничении роботехники. Нашему обществу это не нужно! Моей семье это не нужно! Алетейя, найди мужчину, заплати ему, в конце концов. Хочешь, я заплачу? Но это будет правильно! Естественно! И гораздо больше похоже на правду, чем… вот это. Пусть болтает. Я привыкла. Я могу выдержать все эти эмоции, ничего нового. Однако есть кое-что сложнее – не просто вытерпеть, а ответить. И чтобы голос не дрожал. – Вернёмся к делу. У меня есть документы, и меня интересует робот – именно этот, в нормальном состоянии. Если нет – всё уйдёт журналистам. Твоя драгоценная честь, за которую ты так трясёшься, будет опорочена по полной программе. И даже если ты закроешь меня в пансионате или я умру, это не станет препятствием. Я всё равно контролирую процесс. Отец недоверчиво рассматривает моё лицо. – Неужели ты готова навредить собственной репутации и репутации нашей семьи, рискуя оказаться в тюрьме за государственную измену, только ради обладания этим предметом? У меня складывается впечатление, что я тебя совершенно не знаю. Улыбаюсь в ответ. Максимальная расслабленность, я справлюсь. – Это очень дорогой предмет, существующий в единственном экземпляре. Можно сказать, статусная вещь. Ты же знаешь, в нашем обществе – которое ведут к светлому будущему убийцы и насильники – такое ценится очень высоко. Отец качает головой, бормочет: – Что ты несёшь… – Что до репутации… Ты же понимаешь, что мне – грязной девке, как ты сам говорил, – это совершенно всё равно. Мне и так падать некуда. В отличие от тебя. Не сдержавшись, я всё же отступаю на шаг. Вряд ли сейчас он захочет усугублять ситуацию разбитым лицом, но кто знает, такие вещи непредсказуемы. – Алетейя, хватит выдумывать! – отец раздражённо закатывает глаза. – Я никогда такого не говорил! Я не понимаю, зачем ты сочиняешь все эти истории. Почему тебе так приятно поливать меня грязью?! Голос-в-голове бормочет тихо – как запуганный до предела человек, который всё же старается помочь советом: Не позволяй втянуть себя в этот разговор! Ты наизусть знаешь, как он будет развиваться, это ловушка. Всё по одной схеме, а потом окажется, что виновата во всём только ты – неблагодарная тварь. Не поддавайся эмоциям, не возражай, это пустая трата времени. И не буду возражать. Пусть болтает. Главное – поверил ли он в серьёзность моих намерений? Кажется, что нет. Кто я против него? Глупый ребёнок. – Хорошо. Пусть. Ты ничего такого не говорил. Это не важно. Единственное, что важно, – сделка. – Что это? Сейф? Или… банковская ячейка? От страха сердце подскакивает и застревает в горле. Нет, он не найдёт его. Я всё сделала правильно. Голос-в-голове шипит в панике: Откуда ты знаешь?! У тебя нет никакого опыта в этих криминальных делах, ты не знаешь, как правильно! А он всю жизнь имеет дело с преступниками. Он найдёт, всё найдёт!.. Я смотрю в глаза отца, чем-то похожие на мои. В их глубине плещется власть – абсолютная власть надо мной. – Значит, ячейка. Которую ты ещё не активировала, так? Что ж. Ты отдашь мне её, Алетейя. Номер и пароль. Ты прекрасно знаешь, что я не признаю половинчатых мер. Демонстративно колеблюсь. Конечно, я готова отдать копии, но нельзя соглашаться слишком поспешно. – Договорились. Если ты вернёшь мне этого робота, получишь все данные. Всё будет тихо, мирно, как и раньше. Я даже не работаю в «Психушке», теперь я вполне порядочный член общества. Могу как-нибудь появиться с тобой на новогоднем аукционе у мэра. Обещаю быть красивой и улыбаться, – я растягиваю губы, показывая, как именно. Отец легко улыбается в ответ. – Хорошо, милая, я никогда не мог тебе отказать! Посмотрим, что я смогу сделать, чтобы порадовать мою малышку. Он спускается с трона – то есть моего стула – и направляется к двери. У самого выхода оглядывается. – Долго тебя ждать? От резкого тона вздрагиваю. – Д-да, конечно. Куда мы поедем? Он даже не сказал. Впрочем, как обычно. Зачем что-либо сообщать Алетейе, если господин Александэр уже всё решил? Торопливо провожу по контурам ножа в заднем кармане, но всё-таки вынимаю его и оставляю на стуле. Водитель отца кланяется мне отработанным движением. Секунды выверены многолетней службой – ровно столько, сколько необходимо для демонстрации почтения. Ни меньше, ни больше. Никогда он мне не нравился и, кажется, это взаимно. То ли дело дядюшка Стефан, который был в моём детстве. Открытый, весёлый человек. Я его любила. Может, дело в том, что сейчас я разучилась любить. А может, в детских воспоминаниях всё кажется лучше, чем было на самом деле. Возможно, он улыбался мне только чтобы не потерять хорошо оплачиваемую работу, а я по наивности не понимала этого. На заднем сиденье автомобиля отец сразу погружается в данные на экране электронного браслета, что-то нажимает, сосредоточенно хмурится. Деловой человек. Я отворачиваюсь к своему, правому окну. Провожу пальцем по холодному стеклу. С той стороны идёт дождь. Вот так, значит. Взяли и забрали его. Ради денег. Могут сделать с ним что угодно. Капли бьют и бьют в стекло, но они так ничтожно слабы. Как и я. Слабая, жалкая, ни на что не годная. Я обещала помочь ему – как смешно! Я никогда не могла помочь даже самой себе. Со стыдом вспоминаю, как вчера Син не хотел уходить из дома, а я настояла. А ещё раньше сказала ему, что нечего пускать корни в моей квартире. Проклятье! Жмурюсь, не желая видеть этих воспоминаний, требуя отменить их. Я должна была сказать совсем другое – как я ценю его, как он важен… Но не сказала. Выгнала «прогуляться». Дура! А если они его убьют? Ну, или всё всплывёт у военных, суть та же самая. У меня ничего больше нет. У меня не получилось помочь Дэну. Не получилось помочь Сину. Если я исчезну прямо сейчас – от моего существования не останется ничего полезного. Слева раздаётся писк браслета, и я кошусь на отца, всё так же сосредоточенного над экраном. Какой у него план? Да, сейчас он согласился помочь, но это ещё ничего не значит, расслабляться нельзя, потому что отец легко сделает по-своему и скажет, что не так меня понял, что «мы же договорились», «ты же согласилась с моими доводами» или просто посмеётся над «моей глупенькой девочкой». И я смирюсь, что я – глупая, маленькая «малышка», ни на что не способная повлиять. Так всегда: стоит отцу сказать пару фраз, как я уже верю всем его словам обо мне. Вот и сейчас – я уже вновь превратилась в жалкую уродину, у которой «не складываются отношения с мужчинами». «Крысиная мордочка», маленькая грудь, кривые худые ноги… Кому такая может понравиться? Я уж не говорю о любви, нет. Поставить в один ряд меня и чувство любви – смешно. Ещё и Голос-в-голове подливает масла в огонь: Думаешь, робот счёл тебя привлекательной? Интересной? Хоть в чём-нибудь? В сексе? Ой нет, не смешите меня! А то лопну, и что ты без меня будешь делать? Вообще съедешь с катушек, вздумаешь устроить свадьбу с роботом. Ох, Лета, как же это банально – разыграть любовь для некрасивой дурочки, и она сделает всё, что угодно. Всегда срабатывает, да? А с другой стороны, он ведь и не говорил тебе ничего подобного. Ничего не обещал. Ты сама всё придумала, и сама в это поверила. Горло привычно сжимает горечью. Да и пусть. Пусть ничего нет, и я сама себя обманываю. Я всё равно обещала ему помочь, а теперь он попал в какую-то херню – из-за меня. И я обязана пойти и что-то сделать – не ради каких-то чувств, а потому что это правильно. Но Голос-в-голове растягивает губы в неестественной улыбке до ушей: Серьёзно? Боги, насколько же ты лживая! Легко быть «правильной» с мускулистым красавчиком, но ты бы далеко не для каждого так бегала, волнуясь о его проблемах. Меня и вправду колет стыдом. Ну… Внешность, конечно, важна… Но дело не только в этом! Закатив глаза, Голос-в-голове выдаёт скучающим тоном: Ха-ха. Давай ты хотя бы мне не будешь врать? Ты всего лишь похотливая сучка без мозгов. Я раздражённо повторяю: Дело не только в этом! С ним интересно. Мне нравится его чувство юмора. Конечно, если бы он выглядел по-другому, я бы меньше была заинтересована… Но это вообще-то у всех так! И хватит меня обвинять! Сколько есть людей – хороших, достойных – у которых не складываются отношения с кем-то из-за внешности. Так что не одна я придаю этому значение. И да, он мне очень нравится, но хватит пинать меня по этому поводу! Неожиданно Голос-в-голове, вместо того чтобы опровергать мои слова и давить обвинениями, ухмыляется довольно: Отлично, малышка, запомни эту злость. Хватит терпеть! Иди и сделай! Ты ведь обещала, в конце концов. Вот и ворота нашего особняка. А я – в самом деле – выхожу из машины уже не в слезах, трясясь от страха перед всем миром, а с уверенностью в себе. Пусть у меня мало сил и возможностей, но я всё равно буду бороться. Я обещала Дэну. Он верил, что я смогу. Значит, я смогу. Отец бросает: – Иди в южную столовую, пусть кухарка что-нибудь подаст. Через двадцать минут поднимайся в мой кабинет. Дом, который я знаю наизусть, даже на ощупь. Провожу пальцами по лакированным деревянным панелям стен. Успокаивающий запах детства. Жаль только, что детство закончилось слишком быстро – когда я поняла, что мама умерла из-за меня, отец ненавидит меня за это, а гувернантка играет в игры не потому, что ей хочется, а ради зарплаты. Так что с игр я перешла на чтение – чтобы не навязываться ей и никому не мешать. Книги были прекрасны, они рассказывали столько странных и чарующих историй… О путешествиях в далёкие страны, где не бывает снега и долгих зимних ночей. О людях, которые давным-давно, до изобретения нашего привычного быстрого и лёгкого синтезирования, создавали краски из природных материалов и умудрялись без современных инструментов, на глаз, творить огромные фрески – столь прекрасные, что даже не верится. Я удивлялась всем этим чудесам, которые происходили с другими, и грустила, что они никогда не произойдут со мной. Почему я так решила, откуда взяла эти мысли? Что у меня нет таких способностей, как у других, и нет необходимой силы воли, или сообразительности, или обаяния, или что там нужно ещё, чтобы начать приключение и довести его до успешного финала. Что мне не стоит даже пытаться. Что за тупая идея?! В южной столовой – новый обеденный стол. Странное ощущение. Как будто машина времени сломалась и занесла меня в альтернативное прошлое. Я-то надеялась вернуться в тёплую память детства, но этот стол торчит посреди комнаты как раздражающее напоминание о том, что всё ушло безвозвратно. Кухарке приходится объяснять, что я – дочь господина судьи, госпожа Александэр. В итоге она всё-таки подаёт закуски и кувшин с молочным коктейлем, но поглядывает на меня настороженно, словно ждёт, что я вот-вот убегу с серебряным сервизом. В детстве я обожала бутерброды с ветчиной, но они были другие, чем эти. Тогдашняя кухарка, Анна, делала какой-то особенный соус. Помню его вкус, но не знаю названия – тогда, конечно, не спрашивала, а теперь уже никак не выяснить. Грустно. Я бы хотела попробовать те бутерброды ещё хотя бы раз. Жевание помогает думать, и в памяти вдруг всплывает тот человек, следивший за мной пару недель назад. Из-за вчерашних эмоций и сегодняшней паники всё вылетело из головы, но теперь я вспомнила про него. Это наверняка связано с похищением. Зацепка! С другой стороны, она никуда не ведёт, про того человека ничего не известно. Мой энтузиазм сдувается до состояния дряблого и сморщенного воздушного шарика. Ладно, всё равно стоит рассказать отцу, вдруг поможет. Под дверью кабинета я оказываюсь через семнадцать минут. Беспокойство требует зайти поскорее, начать что-то делать, решать проблему, но я послушно останавливаюсь, лишь сверлю дверь жадным взглядом. Массивная, тёмного дерева. Руки чешутся постучать. Но отца раздражают непунктуальные люди. Неожиданно Голос-в-голове говорит: Хватит ходить по струнке и бояться. Ты же знаешь, он всё равно найдёт, к чему придраться. И правда. Подумаешь, каких-то полторы минуты! Торопливой дробью стучу в дверь, захожу. Этот кабинет не менялся никогда. Каким я помню его с раннего детства, такой же и сейчас. Повсюду строгое тёмное дерево, бордовый, коричневый, серый, чёрные детали. Прямые линии, прямые углы. Каждый предмет занимает собственное, выверенное чуть ли не по линейке, место. Справа – монументальный стол, за которым восседает отец. Поднимает на меня взгляд от экрана компьютера, указывает на пару бордовых кресел перед столом. Раз он занят, я успею осмотреться. Вспомнить. На ближней стене слева – огромная карта. Греция, Македония, походы Александра. В детстве я обожала сидеть перед ней, на этом мягком тёмно-красном ковре. Часами разглядывала миниатюрные изображения городов, где внутри зубчатых стен одни маленькие человечки несут на городской рынок корзины с фруктами, другие сидят перед ткацкими станками… На полях пасут овечек, в море плывут корабли, маяки освещают путь, караваны идут по торговым путям… Здесь, в реальном мире, прошли годы, я выросла, а эти человечки так и живут своей прекрасной нарисованной жизнью. Армии Александра по-прежнему идут к своей цели, не зная, что их царь уже несколько тысяч лет как умер. Оторвавшись от карты, обхожу комнату дальше по часовой стрелке. Коллекционные мечи – в детстве я воспринимала их как должное, но сейчас задумываюсь. Кажется, отцу не интересно оружие, тогда зачем они здесь? Потому что так принято? Небольшие картины маслом, пейзажи. Много фотографий. Половина – господин судья на знаковых мероприятиях, с важными людьми. Другая связана с фондом «Счастливое детство», отец в окружении детей. Я прекрасно помню, что изображено на каждой. Вот он вручает мальчику большую коробку с вертолётом, а на заднем плане – две девочки с мягкими игрушками и корзинками конфет. Вот строит малышам башню из кубиков. Этому неловко улыбающемуся мальчику оплатил восстановление руки. Этой серьёзной девочке, ослепшей после аварии, – глаза из искусственной органики. На всех фотографиях фонда отец улыбается счастливо, будто сам получил долгожданный подарок. Не помню, чтобы он улыбался так со мной. И моих фотографий нет – ни на этой стене, нигде. В дальнем углу комнаты – напольные часы, метра два, выше меня. Окна с тяжёлыми бордовыми портьерами. Выглядываю, но снаружи ничего интересного. Мокрый зимний пейзаж, появилось несколько новых кустарников, а старую скамейку убрали. Вернувшись к столу, опускаюсь в правое кресло. Неожиданно в голову приходит мысль – я выбрала его потому, что ближе к двери, можно убежать. Нервно ухмыляюсь. Да, годы идут, а мой страх не желает уменьшаться. – Что там? – Всё в порядке. Отец не отрывается от своего занятия, голос уверенный, однако я всем телом чувствую, что за его словами есть какое-то «но» – оно так и повисло в воздухе. За годы, проведённые в этом доме, я научилась буквально кожей чувствовать малейшее изменение атмосферы: кто-то не согласен с собеседником, кто-то раздражён допущенной бестактностью, кто-то знает больше, чем говорит. – Что не так? Он смотрит мельком и тут же возвращается к экрану. – Алетейя, пожалуйста, будь благоразумной. На данный момент точно неизвестно, в каком состоянии твой робот. Может быть выключен, а может, повреждён. Но! – ожидая моей легко предсказуемой реакции, отец вперяет в меня твёрдый немигающий взгляд. – Ты не имеешь права причинить мне вред на том основании, что посторонний человек повредил твою вещь. Я не имею к этому отношения. Как ни странно, я почти ничего не чувствую. Разве что желание вернуться на кухню и выпить чего-нибудь покрепче. И тогда я всё смогу выдержать. – Я это понимаю. Сделка прежняя: ты помогаешь вернуть робота в том состоянии, в каком он находится сейчас, я отдаю данные. Есть конкретный план? – Он позвонит, – отец смотрит мне за спину, на большие часы, – в час. Первый звонок мы отследили с радиусом несколько километров, второй должен дать точное местоположение. Однако это наверняка будет улица или общественное заведение… Постарайся подумать. Кто это может быть. Это очень поможет. – Кстати об этом. Пару недель назад ты посылал кого-нибудь следить за мной? Отец даже не смотрит на меня, прищурившись в экран. – Нет. Врёт? – Посмотри на меня. Наёмник или бывший военный, следил на улице и за квартирой. Он поднимает укоризненный взгляд. – Алетейя, ты мешаешь работать. Я сказал, нет. Это даёт что-нибудь? Ты выяснила, кто он? Качаю головой. Отец сразу забывает обо мне, словно и не ждал ничего полезного. Проклятье, почему тогда мы с Сином не обсудили разные варианты? Я выбрала самый простой, на том и успокоилась. А теперь, когда времени мало, нужно лихорадочно думать. Вариант с армией отметаю сразу, у них есть власть и ресурсы сделать это официально. Значит, всё же кто-то из «Психушки»? Полагаю, шантаж им привычен. Но почему Син? Попал под руку? Однако захватить его непросто, вряд ли можно сделать это случайно. Они должны были знать, кто он такой… От неожиданной мысли я давлюсь вдохом, и отец сразу поднимает взгляд. – Я знаю одного человека. Он… может быть в курсе. Живёт на Биржевом. Марк Силан. Отец набирает имя, несколько мгновений – и на его лице появляется выражение «вы, должно быть, шутите». Поворачивает ко мне экран с фотографией Силана в военном мундире на фоне флага. – Может, пора и меня ввести в курс дела? Что это за робот, от кого конкретно ты его получила? Сжимаю губы. Рассказывать правду отцу всегда было опасно, при случае он непременно использует её против меня. Но сейчас мы вроде как заодно. – Его не украли, он сам сбежал. И я его нашла. Экспериментальная модель, может действовать по собственной инициативе. Отца не так-то легко удивить, но тут его лицо вытягивается. – То есть, – он тянет шокировано, – это не просто украденное армейское имущество. Секретная программа, так? Алетейя, это же госизмена. Я вскидываю подбородок, легкомысленно пожимаю плечами. – Тем больше стимул вернуть его. Он переводит дыхание. – Теперь понятно, почему сумма такова. И ты… осознавая всё это, требуешь вернуть тебе этого робота как ни в чём не бывало? Боги, в таком контексте я реально выгляжу неадекватной и тупой до предела. Изначально вся эта затея с роботом – инфантильная глупость наивной девчонки. Но сейчас кто поможет Сину, если не дурная на всю голову я? Так что я смотрю в глаза отцу, притворяясь, что считаю себя правой. – Именно. Смотрим друг на друга. Смотрим. – Когда эта история закончится, мы прекратим всякое общение. Если что-то всплывёт, я скажу, что ты меня обманула, ввела в заблуждение и я не имел ни малейшего понятия о реальной ситуации. Я не буду помогать тебе никоим образом. Ни оплачивать адвоката, ничего. Не то чтобы я рассчитывала на его помощь, но всегда в глубине теплится надежда – что близкие поймут тебя и твои чувства, хоть как-то поддержат, хотя бы не будут осуждать… Даже если знаешь, что этого не будет, всё равно надеешься, и слышать очередной отказ тяжело. – Я согласна. Отец разглядывает меня, словно не веря, что я действительно осознаю ситуацию, затем кивает. – Подожди за дверью. Коридор – тридцать шесть шагов. Подошвы утопают в мягком вишнёвом ковре, это приятное ощущение расслабляет. Из кабинета доносится приглушённый голос отца. Хорошо, когда в случае проблем можно кому-то позвонить. У меня вот никого нет. Надеюсь, это действительно Силан. Но почему я? Что его так зацепило? Оскорбился, что я проигнорировала его чары и сбежала? Решил всё же дожать меня, чтобы соблазнить и выйти на судью в комплекте с партией демократов? Зачем только я болтала про всё это, будто и правда имею вес! А там выяснилось, что я зарегистрирована в Городе, в подозрительно дешёвой квартире, наверняка проворачиваю там сомнительные дела… Силан послал человека проследить, того кто-то «уронил» с пожарной лестницы, это обратило их внимание на таинственного охранника… Боги милостивые, насколько нужно быть невезучей, чтобы за мной начали следить именно Силан и его люди – те, кто могли узнать внешность Сина! Интересно, сколько этих людей? Марк – бывший военный, насколько он хорош? Мог устроить похищение в одиночку? Эдакий коммандо с кучей крутых модификаций? Да нет, вряд ли, на том вечере он выглядел как изнеженный красавчик, предпочитающий женские постели окопам. С другой стороны, если зарабатываешь шантажом – чем меньше людей в курсе, тем надёжнее. Рядом с дверью кабинета загорается жёлтый фонарь. Приглашение зайти. Я возвращаюсь в то же, ближайшее к двери, кресло. Отец выглядит расслабленным, даже довольным. – Многообещающий след. Родители господина Силана – серебряные, живут весьма скромно. Сам он официальной работы не имеет, при этом не ограничивает себя в тратах. Квартира на Биржевом проспекте – не единственная его недвижимость, есть ещё загородный дом, подарок одной дамы. Конечно, она может себе это позволить, но даже за очень, кхм, качественные услуги дома не дарят. Три дорогих автомобиля за последние пять лет – тоже подарки. Один от жены банкира, два от жён чиновников мэра. – Думаешь, он их всех шантажировал? Это… экстравагантно. – Однако не удивительно. Этот человек, – отец бросает взгляд на часы, – скоро позвонит. Есть ли у тебя ещё варианты, кроме Марка Силана? Пожалуйста, сосредоточься. Несмотря на последние слова, мои мысли скачут во все стороны, в итоге качаю головой. Торопливо добавляю: – Спроси, что конкретно он сделал с роботом. В каком он состоянии. Отец рассеянно кивает. – Во время звонка ты должна молчать. Надеюсь, это понятно. А пока можешь помолиться о том, чтобы это действительно оказался Силан, – и он углубляется в чтение. А я от беспокойства вскакиваю, сбегаю в конец комнаты, топчусь туда-сюда, время от времени останавливаюсь перед фотографиями, хотя на самом деле едва замечаю их. Звонок! Замираю, неловко растопырив пальцы, почти не дышу. Отец включает громкую связь. – Господин судья, полагаю, вы убедились в моих словах. Мужской голос звучит знакомо – преобразован популярной программой для синтеза речи, используемой в кафе и магазинах. Отец отвечает уверенно, даже легкомысленно: – Я убедился лишь в том, что у моей дочери есть некоторое имущество, подходящее под ваше описание. – Этот робот указан в официальных документах государственной армии как объявленный в розыск. Не могу отделаться от ощущения абсурда. Из-за этой программы голос шантажиста звучит как виртуальный продавец. Словно мы с отцом решили купить по чашке кофе, а кофейный аппарат вдруг начал нас шантажировать. – И как именно вы подтвердите, что это тот самый? Они же все одинаковые. – Но не этот. Он в единственном экземпляре. Отец добродушно улыбается. Так странно, когда эта его акулья улыбочка обращена не на меня. Как если бы на Одде одна из турелей вдруг решила меня помиловать и отвернулась к кому-то другому. – Посудите сами, как вещь может быть в единственном экземпляре? Возможно, вы просто не знаете о существовании копии? Или сами создали её – на такой вот случай? – В его системе указан идентификационный номер. Ваша дочь даже не озаботилась тем, чтобы скрыть следы своего преступления. От взгляда отца в мою сторону хочется провалиться сквозь пол. – Думаю, при должном уровне мотивации подделать можно любой номер. А пока я сомневаюсь, стоит ли вообще покупать этот предмет, расскажите, в каком он состоянии. Пауза – короткая, но всё же. Отец тут же давит: – Даже не думайте мне врать! – и мгновенно переходит на мягкий любезный тон: – Залог успешного сотрудничества – честность и добрая воля сторон. Вы назвали немалую цену, и я считаю, что за такую сумму имею право получить достоверную информацию. Так что? – Для дезактивации пришлось приложить некоторые усилия, которые… – голос запинается, – могли повредить робота. У меня в груди словно что-то рвётся. Пульс поверхностный и частит так, что трудно дышать. Голова кружится. На автомате поднимаю руку и опираюсь о стену, рядом с фотографией отца и мэра. – Насколько? – Господин Александэр, – голос из телефона агрессивно напирает, – вы должны понимать, что это боевой андроид, он крайне опасен. И моя – как мне кажется, здравая – идея состоит в том вы в первую очередь должны быть заинтересованы в его уничтожении, а не хранении. Следовательно, он не нужен вам целым. Так, мне нужно сесть. Оторвавшись от стены, я шагаю на ватных ногах в сторону стола и кресел. Добравшись до бордовой спинки, цепко хватаюсь за неё и стараюсь упасть на кресло, а не мимо. Тем временем отец возмущённо повышает голос: – Послушайте, любезный, что значит «не нужен целым»?! За такую сумму я требую, чтобы он был не только целым, но полностью в рабочем состоянии! Однако голос не поддаётся: – Это невозможно. – Тогда можете оставить эти запчасти на той свалке, где вы их нашли. Всего доброго! И отец прерывает звонок. Что он творит?! Растёкшись в кресле, я одурело хлопаю глазами, пока отец неторопливо ставит локти на стол и переплетает пальцы. Конечно, он спокоен, даже доволен, наверное. Для него уничтожение – хороший вариант, если нет объекта шантажа, то и платить не нужно. Или Син всё-таки ещё не уничтожен? Насколько он повреждён? Можно ли восстановить хоть что-то? И кто мне поможет, если Дэна больше нет? Звонок. Судья растягивает губы в хищной улыбке. И ничего не делает. Лишь смотрит на экран. Три секунды. Он не будет отвечать?! От страха хочется умереть прямо в этом кресле. Десять секунд. Быстрое движение, щелчок телефона – и голос шантажиста вступает на повышенных тонах: – Он официально записан на вашу дочь. Это легко проверить. Отец мурлычет: – Допустим. Однако если робот будет кардинально сломан, невозможно зайти в систему и подтвердить его происхождение. Это же очевидно. – Нет… Я имел в виду, что с внешней стороной точно всё в порядке… Отец резко подбирается и переходит к угрожающему тону, который обычно использует против адвокатов, затягивающих процесс: – Уважаемый, я теряю терпение. За свои деньги я хочу получить предмет целиком и полностью, а затем лично убедиться, что это именно тот предмет, а не какой-то муляж. А теперь ответьте мне – в его систему ещё возможно зайти? Потому что если нет, лучше вам забыть о сделке прямо сейчас. И даже не думайте меня обмануть. Голос отвечает торопливо – успокаивающе и немного заискивающе. – Да, да, войти в систему возможно. Конечно. Я всего лишь говорил о том, что во время сделки не стоит держать боевого андроида в полностью рабочем состоянии, придётся деактивировать – для безопасности, вы же понимаете. Но он, естественно, функционирует. – Вы сказали, что он не целый, – тон холодный. – Нет! Я имел в виду… Что лучше его разделить к моменту сделки, но пока он целый, всё… Нет, это просто недопонимание. Отец благосклонно кивает. Продолжает спокойно, даже мягко: – Хорошо. Какие конкретно условия мне нужно обеспечить для транспортировки и хранения? Заминка. – Этот робот довольно устойчив к воздействию… Отец резко бросает: – Я уже понял, что вы не в курсе теоретических характеристик предмета, которым так смело распоряжаетесь. В каких условиях вы храните его сейчас? – Я говорю о балансе! – шантажист тоже добавляет в тон недовольства. – Вы ведь хотите получить робота в адекватном состоянии – значит, воздействие не должно быть слишком сильным. Однако слишком слабое опасно, он уже убил моего человека. Так что на вашем месте я бы внимательнее отнёсся к моим словам. –На моём месте вы никогда не окажетесь, не льстите себе. Как и я на вашем. Но пока мы имеем что имеем, так что я жду конкретных данных. Молчание. Надеюсь, шантажист не взбесится настолько, чтобы назло всем сдать Сина военным?! Но нет, продолжает – словно бы сдерживая раздражение: – Его можно выключить с помощью разряда тока высокого напряжения – такого уровня, который используется для умерщвления крупных животных. Соответственно, крепкая преграда под напряжением способна ограничить его передвижение. Главное – запасите партию транквилизаторов, запишите артикул… Пишете? – Да. – «Абрео-43» для бесперебойной подачи. Не меньше сотни. Отец быстро и беззвучно набирает на клавиатуре компьютера, смотрит на экран – и на его лице мелькает довольная усмешка. Бросает на меня предупреждающий взгляд. Как это понимать? Хочет, чтобы я молчала? Но я и так молчу и не шевелюсь в кресле. Или точно убедился, что шантажист – Марк Силан? Отследил местоположение и отдал приказ схватить его? Или всего лишь нашёл в магазине эти транквилизаторы с хорошей скидкой? Я без понятия. Вообще без понятия, что происходит. – Мне необходимо время, чтобы обеспечить подобные условия. Как вы понимаете, у меня на лужайке нет колючей проволоки под напряжением. Таким образом, предлагаю провести сделку завтра в полдень. Подходит? В этот момент на заднем плане разговора раздаётся приглушённая трель звонка – и отец улыбается с таким снисходительным разочарованием, словно рассчитывал схлестнуться с достойным противником, а попал на ребёнка. Это же так, да? Его выражение значит, что всё под контролем? Шантажист рассеянно говорит: – Конечно. Я позвоню завтра в десять утра, – и отключается. – Дилетант, – отец презрительно кривится. – Запугал нескольких домохозяек и решил пойти против меня? Пф! Я кое-как оживаю в глубинах кресла. – Это он? Силан? – Да. И у нас есть его точное местоположение. Слава богам! Хотя б эта проблема решена! – А что за… Что он говорил? Вот это «43»? – Транквилизаторы для медвежьего ошейника. – Какого?.. Отец терпеливо поясняет: – Ошейник. Для содержания медведя. – Что?! – резко распрямившись, я подскакиваю в кресле. Однако отец не поддерживает тему, а говорит совсем другое: – Данные ячейки. От неожиданного перехода я совершенно теряюсь. – Сначала робот, потом данные, – однако мой голос звучит так неуверенно, что самой за себя стыдно. – Алетейя, это не обсуждается. Я буду договариваться с людьми, оплачивать их услуги – весьма недешёвые… Я должен быть уверен, что данные у меня. Смотрю ему в глаза. Не могу удержаться, чтобы не облизнуть обветренные губы. Я могу ему верить? Неужели он обманет собственную дочь? У представителя закона должна быть хоть какая-то честь, ведь так? – Хорошо. Поднимаюсь, подхожу к его столу, на листке пишу цифры. Отец набирает их. Ждём. Никаких звуков, но вскоре он поднимается из-за стола и идёт в конец комнаты, к окну доставки. Шуршание. Оглядываюсь со страхом. Вдруг он поймёт, что это копии? Они очень качественные, должны быть идентичны, но вдруг? Возвращается к столу, садится. По лицу ничего не понять. Сработало или нет?.. Нажимает кнопку, включающую приглашающий фонарик в коридоре. Дверь кабинета открывается уверенно, при этом тихо. Внутрь заходит мужчина – но какой… Такой, что у меня даже челюсть отвисает. В армии открыли курсы моделей? Лет за тридцать, а может, и все сорок, почему-то в голове всплывает слово «зрелый». Черты лица правильные, настолько соразмерные, что трудно оторвать взгляд. Навскидку я бы сказала, что эта обманчиво естественная и строгая красота стоит очень много денег, потому что такую выверенную гармонию не каждый хирург может сделать. Однако тёмные волосы мужчины короткие, как у медного. На левом виске выбрит сложный узор – тоже работа профессионала, – переходящий в рисунок татуировки. Она спускается ниже, на шею, и прячется под тонкую ткань капюшона. Мой взгляд тоже переползает ниже, на одежду. Сплошной комбинезон тёмно-серого цвета. Или он лишь кажется военным? Точнее, фасон как у лётчика, только ещё и с капюшоном. Верхняя половина комбинезона из тонкой ткани, пижонисто обрисовывающей рельеф мышц, – от такого зрелища я с трудом сглатываю, – а нижняя выглядит более плотной и грубой. Хотя тоже довольно-таки обтягивает… В дополнение ко всему мужчина ещё и цепляет большие пальцы за карманы, уложив ладони на бёдра – будто специально подчеркивая область ширинки, – и эта неприкрытая сексуальность окончательно настраивает меня против него. Не люблю самовлюблённых наглецов. Дополнительно раздражает, что смотрит он исключительно на господина судью, будто меня тут вообще нет. Не отрываясь от экрана компьютера, отец спрашивает: – Остальные? – Сейчас будут, – голос у мужчины расслабленно-низкий, с чёткой артикуляцией. Хорошо поставленный. Определённо, крутизна звучит именно так. Отец всё же оглядывает его и указывает на свободное кресло слева от меня. Мужчина проходит мимо, и я непроизвольно повожу носом – кажется, что такой красавчик непременно должен пахнуть модным парфюмом, – но ничего не чувствую. Странно. Он садится, и тут происходит нечто: по серому комбинезону расползаются бордовые пятна. Несколько секунд – и одежда полностью бордовая, с тёмными полосами тут и там. Такой же расцветки, как кресло. Я изумлённо разглядываю мужчину, но он по-прежнему меня игнорирует. Отец продолжает что-то печатать. Вскоре дверь снова открывается, запустив внутрь ещё пару мужчин. Эти выглядят гораздо проще, чем пижон в кресле. Первый – парень моего возраста или чуть старше. Худой, высокий. Тёмные коротко бритые волосы, тёмно-карие глаза. Куртка и штаны чёрные, мешковатые, похожи на униформу полицейского спецназа. Парень кивает красавчику – тоже «не замечая» меня в соседнем кресле – и остаётся стоять у двери, опершись на косяк и сложив руки на груди. Второй – постарше, за тридцать. Коренастый, крепкий. Ершистые жёсткие волосы и короткая борода отливают рыжим. Вот у него – обычная зелёно-камуфляжная униформа, потрёпанная и, судя по оттопыренным карманам на куртке и брюках-карго, используемая с пользой. То есть я всё же угадала, они военные! Прямо настоящие наёмники, которые умеют решать проблемы! Да?.. Рыжий вразвалочку подходит к красавчику, тычет кулаком в его подставленный кулак и встаёт сзади, облокотившись на спинку кресла. Все трое внимательно смотрят на отца. Когда я была маленькой, в этот кабинет вот так же приходили люди, которые не обращали на меня внимания. С одной стороны, быть невидимкой оказалось полезно в плане сбора компромата, во всём есть свои плюсы. Но сейчас – хотелось бы, чтобы со мной уже начали считаться. Хотя бы поздоровались. Начинает печатать принтер, и вскоре отец протягивает через стол пачку листов. Пижон оказывается возле него в один момент – волшебный комбинезон вновь становится серым, – пробегает бумаги глазами и передаёт их рыжему. Парень в чёрном тоже подходит, присоединяется к чтению. Бородач указывает ему пальцем на что-то в тексте. Я тоже поднимаюсь – раз все стоят, – но быстро понимаю, что чувствую себя неловко в этой атмосфере тестостерона и самоуверенности. Боги, что я вообще забыла в этой комнате? Голос-в-голове цедит сквозь зубы: Сядь обратно, а то мнёшься, как дурнушка на школьных танцах. Бухаюсь обратно в кресло. Парень в чёрном зыркает на меня, и я тут же отвожу взгляд. Какой интересный у отца стол. Чрезвычайно увлекательный. Могу хоть целый день на него смотреть. Рыжий, пролистав бумаги до последнего листа, спрашивает: – Почему нет фото объекта? В его произношении есть что-то странное, однако я не понимаю, что конкретно. – В этом нет необходимости. Как там указано, – отец бросает взгляд на меня, – это обтянутый органикой робот, который находится в подвальном этаже дома, где на днях были установлены дверь для домашнего сейфа и вольер для медведя. Полагаю, перепутать невозможно. Оплата устраивает? Голос-в-голове от злости сам ревёт медведем: «Вольер»?! Помимо ошейника этот урод ещё и посадил моего Сина в какую-то клетку?! Может, собрался охотиться на него с собаками?! Всё, нахуй, я его убью! Но я, конечно, остаюсь неподвижно сидеть в кресле, только внутренности переворачиваются, уже в который раз. Отец не собирается платить шантажисту. Но что именно эти люди будут делать? Красавчик переглядывается с остальными. – Да. Мы принимаем заказ. – Тогда прошу, – отец протягивает руку, куда рыжий возвращает несколько листов из пачки, а другой указывает на дверь, – и прошу. Чёрный забирает у бородача оставшиеся бумаги, на ходу пробегая их глазами. Все трое выходят из комнаты. Первый порыв – пойти за ними, но я понимаю, что это бессмысленно. Они слушаются лишь господина Александэра, что им до меня, маленькой глупой девочки? И что я буду там делать? Силан – военный, они, очевидно, тоже. Устроят между собой ковровую бомбёжку, а я – посередине – буду метаться в панике, как положено богатой и никчёмной дуре. Только тех переливающихся ногтей не хватает для полноты образа. Но Голос-в-голове требовательно настаивает: Ты планируешь сидеть в этом мягком кресле, пока Сина держат в клетке и тычут электрошоком?! Иди сделай что-нибудь! Я откашливаюсь. – Может, надёжнее было бы заплатить ему? Отец скармливает возвращённые наёмниками бумаги уничтожителю. – Алетейя, деньги не любят, когда ими разбрасываются. Я не собираюсь платить какому-то любителю, привыкшему запугивать женщин. Со мной эти игры не проходят. – А что они будут делать? Убьют Силана? Отец терпеливо вздыхает. – Не понимаю, в кого ты такая кровожадная. Нет, мы все – законопослушные граждане. Ты слышала этот звонок в конце разговора с Силаном? Ему позвонили из банка. Попросить срочно приехать. А там случится ещё что-нибудь непредвиденное… Тем временем эти люди съездят к нему и всё привезут. Ты пока можешь выпить сока, посмотреть фильм или что там ещё. Пару секунд в голове пусто, а потом я бухаю: – Я поеду с ними. – Не смеши. Ты будешь только мешать. Но я не собираюсь отступать. Даже встаю из кресла. – Силан ведь сказал, что робот ещё… эм, функционирует. А если он не захочет идти с какими-то посторонними, атакует их? Если в результате твои люди его повредят, это будет твоя вина, а не Силана. Нарушение нашей сделки. Отец щурится на меня, раздумывая. Наконец говорит: – Ты должна сидеть в машине. Это не обсуждается. Я торопливо киваю… А потом понимаю, что вообще-то это меня не устраивает. Син учил говорить, чего хочу я, а не соглашаться на то, чего хотят другие. Сейчас – самое время попробовать. Хоть я и боюсь выглядеть глупо – сначала согласилась, теперь отказываюсь. Ладно, Лета, давай, открой рот и скажи хотя бы первое слово. – Нет. Не хочу, – сглотнув, продолжаю более уверенно: – Я буду делать, что сочту нужным. Если что-то случится – это мои проблемы. Ты ведь получил документы. Он добродушно улыбается. – Что ты заладила про эти документы! Я помогаю, потому что ты моя дочь. Да-да, конечно. Тороплюсь к двери. За спиной раздаётся: – Я понимаю, что говорить это бесполезно, но всё же постарайся не делать глупостей. Хотя бы слушайся этих людей. Они опытные, им можно доверять. Киваю, не оглядываясь, и выхожу в коридор. Замечаю, что пальцы дрожат. Но я сделала это! Глядишь, и ещё что-нибудь сделаю! Хотя что я могу? Конечно, хочется беситься, эффектно бить в стену кулаком, грозить, что я убью Марка Силана, и прочее подобное… Но если объективно – что я могу? У меня нет ни оружия, ни навыков, чтобы дать по морде. Могу разве что зарыдать его до смерти. Как и этих троих наёмников. С которыми мне теперь придётся как-то разговаривать. Чувствую себя маленькой трусливой мышкой в мире крутых самоуверенных мужчин, которые «решают вопросы». Что ж. Деваться некуда, нужно идти к ним. Бегу к гостевому гаражу. Все трое стоят вокруг автомобиля, очевидно, ждут. Машина вместительная, хотя не слишком огромная, недорогая, тёмно-серая, потрёпанная, без приметных черт. Красавчик стоит ближе всех, собранный, лицо будто недовольное задержкой. Парень в чёрном невозмутимо подпирает стену, как и до этого в кабинете, а его рыжий коллега со скучающим видом облокотился на крышу автомобиля и озирает гараж. При виде меня красавчик – который, очевидно, у них старший, может, и по возрасту тоже – оживляется. Я ещё не успела подойти, но его звучный голос прекрасно слышно и отсюда. – Итак, дополнительный заказ. Госпожа Александэр, – он указывает на меня ладонью, как на аукционный лот, – владелица объекта. Оплата – восемьсот кредитов, если она поедет с нами и не будет покидать салон автомобиля. Какие соображения? Желудок сжимается от страха, но нет, я не собираюсь показывать этого. Быстрым, но размеренным шагом подлетаю к гаражу, делаю уверенное лицо. – В три раза больше – прямо сейчас, если я не буду сидеть в машине, а пойду с вами. Бородач присвистывает. – Это – «госпожа Александэр»? – Мы не берём с собой посторонних, – красавчик оглядывает меня без особого удовольствия. – В десять раз больше. Я сама за себя, к вам никаких претензий. Вот теперь пижон смотрит на своих товарищей. Бородач радостно выдаёт: – За такие деньги, крошка, делай что хочешь. Парень в чёрном молча кивает. – Сто процентов сейчас. Ведёшь себя тихо, слушаешь нас, держишься позади, не мешаешь работать. Мы не несём ответственности за любой ущерб твоему здоровью. – Закончив перечисление условий, пижон протягивает мне электронный браслет. – Договорились, – я набираю сумму на своём браслете и прикладываю к его. Вот так номер, всего лишь за минуту я лишилась восьми тысяч. Зато настояла на своём и поеду с ними! Всё лучше, чем сидеть перед теликом и покорно ждать, что они сделают с Сином. Красавчик садится на водительское место. Молодой – за ним. А бородатый не торопится: лениво снимает локти с машины, смотрит на меня с интересом. – Это что, новая мода у молодёжи – военные модели? Простые уже не удовлетворяют? Вот теперь я понимаю, в чём особенность его произношения, – шепелявость. Помимо «с», отдающей шипящим присвистом, есть ещё странная «т», похожая на «ч». И вслушиваться в звучание слов очень помогает не обращать внимания на их смысл. Подумаешь, пусть болтают что хотят, главное – чтобы делали что-нибудь. Пижон бросает из машины: – Шмель! Невольно вздрагиваю и озираюсь – какие шмели зимой? Однако через секунду доходит, что это обращение к задержавшемуся мужчине, потому что тот уже открывает заднюю правую дверь, ворча: – Не, а что? Просто спросил. Интересно, когда вернётся мода на живых мужиков. Я сажусь вперёд, справа от водителя, и украдкой кошусь на его волшебный комбинезон: теперь он чёрный, под цвет сиденья. Красавчик заводит двигатель – из недр простенького автомобиля вдруг раздаётся впечатляющий рык – смотрит в зеркало заднего вида и резко втапливает газ. От неожиданности меня бросает вперёд. Машина задом вылетает на улицу, разворачивается, не сбавляя скорости, – моя голова с глухим стуком прикладывается в боковое стекло, – и устремляется вперёд так, что меня вжимает в кресло. Лихорадочно нащупываю ремень безопасности. Что за нафиг?! Я вроде приготовилась к трудностям и опасностям, но не такого же плана! С подобной манерой вождения я сдохну прежде, чем мы куда-либо доедем. Водитель продолжает разговор как ни в чём не бывало: – Сделаем дело – будешь обсуждать посторонние вопросы. Если дочь господина главного судьи пожелает с тобой разговаривать. Из-за моей спины раздаётся удивлённое: – Дочь?.. Почему я не знал, что у Александэра есть дочь? Смотрю в зеркало заднего вида, но вижу там только парня в чёрном, который отвечает мне равнодушным взглядом. Рыжий бородач в отражение не попадает. Автомобиль, не сбавляя скорости, влетает в очередной поворот, и мой желудок неприятно сжимается. – Потому что ты думаешь, что статус в соцсетях и есть реальность, – красавчик не отрывает взгляда от дороги. Сзади в спинку моего кресла раздаётся тычок. – А ты почему не дружишь с папой? Все ж, там, фотки вместе выкладывают, то-сё… А тут – такая тайна. Может, ты на самом деле не дочь, а любовница? Ещё и несовершеннолетняя какая-то. Тяжело сглатываю. Держись, Лета, только не надо блевать. Глубоко дыша, чтобы справиться с тошнотой, выдавливаю: – Нет. Не любовница. Меня зовут Лета. Приятно познакомиться. В салоне тишина. Кошусь на красавчика, но он смотрит вперёд и не отвечает. Отлично, будем молчать. Не больно и хотелось. Сзади раздаётся незнакомый голос: – Паук. – Что? – с недоумением оглядываюсь на парня в чёрном. – Меня зовут Паук. Очевидно, стоит оставить при себе реплику о том, какое у него странное имя, так что я, извернувшись, просто протягиваю руку для рукопожатия. Должно быть, они все называют себя кличками, для конспирации. Ладно хоть не «господин Коричневый», как в кино, а то я могла бы не выдержать и истерично заржать, сейчас как раз сильно нервничаю. – Приятно познакомиться. Парень удивлённо смотрит на мою протянутую руку, но всё-таки пожимает – сильно, чуть не до боли. Бородатый хмыкает. – Ну а я Шмель. Тянуть руку человеку, сидящему позади тебя, неудобно, но я выкручиваюсь как могу. Ладонь у Шмеля шершавая. Снова поворачиваю голову к водителю. Он по-прежнему смотрит на дорогу, но всё же снисходит: – Каракурт. Извини, без рук. – Как угодно. А разве паук и каракурт – это не одно и то же? Вопрос повисает в воздухе. Я сказала что-то глупое? Ну и ладно, подумаешь. Плевать мне на вас, крутые мужики с дурацкими кличками. И в этот момент я замечаю на перекрёстке впереди красный свет. Хэй, красавчик же не собирается проехать на красный? Но машина не сбавляет скорости. Удивлённо распахнув глаза, слежу, как к нам приближается бампер автомобиля, стоящего перед светофором в нашем ряду, – слишком быстро. Красный свет. Что он творит?! На светофоре вспыхивает жёлтый, автомобиль впереди продолжает стоять, а Каракурт, не сбавляя скорости, в последний момент перестраивается в левый ряд и поворачивает налево. Задние колёса заносит, одно долгое мгновение кажется, что машина сейчас вылетит на тротуар, но красавчик каким-то чудом её удерживает – и через пару секунд, вильнув задом, она продолжает свой путь по прямой. Да, с автомобилем-то всё в порядке, но с моим желудком – нет. Рот наполняется слюной, кровь отливает от лица, я нащупываю ремень безопасности, кошу глазами на дверную ручку и бормочу: – Останови… Каракурт… Чёрт, слишком тихо. Чувствуя, как пищевод уже судорожно дёргает спазмом, выпаливаю из последних сил: – Останови! Сейчас! Каракурт резко виляет к обочине, выжимает тормоз – меня бросает вперёд, и просто чудо, что содержимое желудка не вылетело по инерции на лобовое стекло, – отщёлкивает мой ремень безопасности, и я, рванув дверь, высовываю голову наружу. В ту же секунду из меня в едином порыве выплёскиваются все бутерброды вместе с молочным коктейлем. Рот наполняет противная кислятина. Несколько раз сплёвываю, глубоко дышу. Вроде получше. Вздрагиваю, потому что сзади в рёбра упирается что-то твёрдое, но затем вижу, что это бутылка воды от Шмеля. – Спасибо… Голос Каракурта замечательно спокоен – наводит на подозрение, что он привык к подобной реакции: – Всё? Мы торопимся. Прополоскав рот, возвращаюсь на своё место, закрываю дверцу – и в то же мгновение автомобиль срывается с места. Пристёгивая ремень обратно, бормочу: – Ну и вождение… Шмель сзади наставительно говорит: – Видишь, не я один недоволен. – Можете ехать на такси, – тон красавчика равнодушный. – Профсоюза на тебя нет. Тем временем мы уже выехали из города. Дорога прямая, скорость почти не чувствуется, и тошнота прошла. Автомобилей мало, это успокаивает. Хотя я всё же напрягаюсь при виде чересчур быстро приближающегося бампера впередиидущей машины, но на последних метрах Каракурт выкручивает руль, выходя на обгон. Вокруг то мелькает лес, то тянутся луга, покрытые белёсыми проплешинами снега. За городом холоднее, ведь здесь нет ни систем контроля воздуха, ни транспорта, ни заводов. Неугомонный Шмель тычет меня пальцем в рёбра. – Так что, Лета, у тебя есть страница где-нибудь? – Хочешь в друзья добавиться? – тон Паука ровный. Да он и в целом производит впечатление очень спокойного человека, что располагает. Люблю спокойных. Наверное, это из категории «противоположности притягиваются». Хотя вряд ли хоть кого-то из лагеря этих восхитительных спокойных людей притянет нервозная девица с дрожащими от страха руками и кучей задвигов. Шмель фыркает: – Может, и добавлюсь. А если будешь хорошо себя вести – и тебе адресок подкину. Так что? – Отец запрещал, но кое-где были. Анонимные. Просто читала подписки. А сейчас редко захожу. Надоело. Всё одно и то же. Проклятье, и зачем я рассказываю это перед компанией незнакомцев? Вечно как будто оправдываюсь. – Я думал, школьники без этого жить не могут. Невольно смотрю в зеркало, но Шмеля там по-прежнему не видно, а его коллега отвернулся к окну. – Вообще-то я не школьница. – Ну извини, на годик ошибся. – Мне двадцать три. Шмель порывается что-то сказать, но его прерывает Каракурт: – Хорош пиздеть. Ты схемы посмотрел? – О, крутой бо-осс? – Шмель манерно тянет гласные. – А не боишься, что она папуле нажалуется на твой лексикон? Честно говоря, от вульгарной речи Каракурта и вправду хочется поморщиться – мы вообще-то брудершафта не пили, чтобы он при мне так выражался, – но я терплю, всем видом изображая, что мы полностью на равных, такие пустяки меня не смущают, и вообще, со мной можно вести дела. – Она сказала, что уже взрослая, – Каракурт смотрит на меня. – Лучше расскажи, что за модель робота под органикой. Вес – если придётся его нести. Класс защиты брони. Батарея, оружие – в первую очередь всё, что может взорваться. Мысли мечутся в голове. Отец сказал, что этим людям можно доверять, но до какой степени? Есть ли гарантия, что они не воспользуются любыми данными для шантажа или доноса за вознаграждение? Нужно быть осторожнее. Хотя и без осторожности – я просто ничего не знаю. Пытаюсь вспомнить, что Син рассказывал о себе в первый вечер у Дэна. Форсированная органика, вроде шестнадцатая… А уровень защиты? Джанки потом начал сыпать какими-то «десятками», у меня вообще все цифры перепутались. Насчёт веса… Помню только, что Син весит больше прототипа, потому что плотность материала выше. А точную цифру он, может, и не называл. – Э-э-э, модель… Индивидуальная, – жалко блею, осознавая, что отделаться недомолвками и враньём вряд ли получится. Шмель сзади подсказывает: – Ну, что он умеет? Встроенное оружие? Холодное, огнестрел, электрика? Магазин – стандартный, расширенный? Я открываю было рот и тут же закрываю обратно. Мысль о встроенном оружии даже не приходила мне в голову. Шмель раздражённо хлопает ладонью по дверце машины. – Докатились! Даже не знают, с чем трахаются! Голос-в-голове жизнерадостно выпаливает: Ну-ка, скажи этим наглецам, что ты с ним не трахаешься! Ты же приличная девушка, скромная и порядочная. А, нет, подождите-ка… О-ой, как нело-овко! Ну, тогда, может, расскажешь им милую историю вашей любви? Как думаешь, поверят? И я чувствую себя настолько униженной, что даже не могу возразить. Голос-в-голове противно хихикает: Потому что я прав. Я всегда прав, малышка. Ох, какая же ты дура… Горло прихватывает спазмом слёз, так что я говорю тише, чем хотелось бы: – Он не использовал оружия при мне. Характеристик не знаю. Каракурт поворачивает ко мне лицо. Учитывая скорость, с которой мы несёмся по шоссе, это пугает. – Название модели хотя бы помнишь? Примерно? Хоть что-нибудь? Очень хочется попросить его смотреть на дорогу, но я терплю. Ещё обидится. – Робот… попал ко мне не совсем легально. Голос Каракурта становится вкрадчивым: – Насколько «не совсем»? Ладно, что уже скрывать! Решившись, набираю полную грудь воздуха. – Совсем нелегально. Он в армейском розыске. Потому и нужно забрать его оттуда, – машу на дорогу впереди. Машина резко виляет к обочине и останавливается – ремень безопасности впивается мне в грудь, выбивая воздух, и остаётся лишь порадоваться, что мой желудок уже пуст, – а Каракурт поворачивается ко мне и, вперив давящий взгляд, размеренно рычит: – Он ворованный? Съёжившись от этого угрожающего тона, я лишь испуганно хлопаю глазами. В одно мгновение всё очарование красоты Каракурта растаяло, потому что, когда человек выглядит так, словно хочет тебя ударить, степень его привлекательности интересует меньше всего. – Отвечай. Это боевой андроид которому не сменили прошивку на «мирную»?! Не придумав ничего умнее, я киваю, и Каракурт, глядя мне в глаза, выдаёт замысловатую тираду, суть которой – если коротко и цензурно – сводится к тому, что он знает много дамочек с придурью, но настолько придурошную видит впервые. И ставит точку: – Я аннулирую заказ. Условия не соответствуют оговорённым. – Чё?.. – потрясённо пищу я. – Хуй через плечо, – отвечает Каракурт своим звучным, прекрасно поставленным голосом. – Это армейский андроид, которого захватили и держат в клетке, – у него гарантированно включился боевой режим. Сейчас к нему опасно приближаться. Очень может быть, что именно поэтому его держат за бронированной дверью. А ты, – он тычет в меня указательным пальцем, – не записана его владелицей в прошивке. Это значит, что твой робот убьёт тебя без тени сомнения, как и любого из нас. Я в это не полезу ни за какие деньги. – У него нет прошивки! – пискаю изо всех сил. Каракурт смотрит на меня хуже, чем с недоверием, – с подозрением, что мой уровень умственного развития не дотягивает даже до школьницы. – Как может у робота не быть прошивки? А что есть? – Он экспериментальный! Без алгоритмов. У него… – лихорадочно вспоминаю формулировки. – Самообучающаяся система. В отличие от нас с Каракуртом, голос Паука совершенно спокоен, как будто мы тут погоду обсуждаем. – Ты действительно занималась с ним сексом? Хочется возмутиться с чувством собственного достоинства, но… Понятно, что я на их территории, у них преимущество и в численности, и в степени крутизны, а главное – я полностью завишу от их желания выполнить этот заказ. Остаётся лишь ответить. Хотя я всё равно пытаюсь брыкаться: – Какое это имеет отношение?.. – Хочу прояснить детали. Насколько этот боевой андроид «экспериментальный». – Да, – я раздражённо утыкаю взгляд на бардачок. – Я ж сказал, – довольно тянет Шмель. – Это очевидно. Зачем ещё тратиться на обтяжку органикой? Обсуждение Сина как «вещи», с которой я трахалась, и то, что я тоже вынуждена говорить о нём в таком ключе, настолько унизительно и стыдно, что мне уже не до осторожности. Окончательно раздавленная, ляпаю: – Я не обтягивала, он такой и был. Я не смотрю на них, поэтому не знаю, почему в салоне повисла тишина. Через некоторое время Паук продолжает тем же спокойным тоном: – Как долго он у тебя был? – Полтора месяца. – И где ты его держала? – В квартире. В смысле, у себя. – Что насчёт общественных мест? – Да! – стараюсь держать уверенный тон. – Мы были на улице, чтобы проверить… В общем, разговаривали с полицией. И с другими людьми. Всё было нормально. – То есть он – даже без замены армейской прошивки – вёл себя мирно? Подчинялся командам? – Да! Ага, особенно если учесть, что я никаких команд ему не отдавала. Ну и ладно, буду врать до последнего. Каракурт переводит взгляд между мужчинами сзади. – Паук, а ты с какой целью интересуешься? – Я уже мысленно потратил оплату. – Тебе интересно сдохнуть? Всё это не гарантирует его безопасности сейчас. Я вклиниваюсь: – Гарантирует! Я гарантирую, что у него нет боевого режима – такого… – взмахиваю рукой на Каракурта. – Там… всё сложнее. В смысле, он может действовать по ситуации. А сейчас ситуация такова, что мы хотим ему помочь – ну, в смысле, – так что он будет действовать нормально. Паук кивает Каракурту на меня. – Видишь? Не будь таким пессимистом. Плюс по тарифу максимальной сложности этот заказ становится ещё интереснее. Шмель подключается оживлённо: – Я тоже не против глянуть на армейские эксперименты – естественно, как и сказал коллега, за соответствующую оплату. Любопытно, куда идёт прогресс. Каракурт бурчит: – Мне – нет. Шмель хмыкает снисходительно. – Ой, да все знают, что ты врушка-завирушка. С заднего сиденья раздаются дружные смешки, и я смотрю на Каракурта, недовольно поджавшего губы. Уж не значит ли это, что у него стоит контроль эмоций? – Ну что? – Паук поднимает вверх указательный палец и смотрит на Шмеля. Тот тоже поднимает ладонь. – Давай, командир. Каракурт, демонстративно закатив глаза, озвучивает скучающим тоном: – Наше общее мнение таково, что мы по-прежнему заинтересованы в этом заказе. Однако всплывшие детали требуют совсем другой оплаты – по тарифу максимальной сложности. – Хорошо, – с опаской говорю я. – И сколько это? – Пять тысяч каждому. Итого пятнадцать. Все внутренности падают в пятки. Не уверена, сколько осталось на счёте после того, как я отдала им восемь, но вряд ли больше десяти. А отец, понятно, не согласится. – Это окончательно?.. – оглядываю мужчин, надеясь на чудо. Но на их лицах, конечно, непоколебимая уверенность. Естественно, ведь они продают свои услуги за деньги. Нет денег – нет услуг. И только что я – сама, никто за язык не тянул – лишила Сина возможности спасения. Как можно быть настолько идиоткой? Вот теперь точно, я больше не могу. Отвернувшись к шоссе – которое ведёт вперёд, к дому Марка Силана, но что теперь в этом толку, – я закрываю лицо ладонями и чувствую, что всё кончено. Всё. Как было в той песне? «Это конец, мой друг». От этого воспоминания подступают слёзы. Но вдруг Голос-в-голове говорит: Сейф. Сейф с оригиналами документов, компрометирующих отца. Вообще-то я не собиралась как-либо его использовать, никогда. Хотя я и копии не собиралась использовать, но смотрите, как всё обернулось. А сейф – это лишь успокоительное средство, для осознания, что у меня есть некоторая власть над отцом и над жизнью. Он бы стоял себе закрытый, а после моей смерти затерялся окончательно. Но теперь я всерьёз обдумываю возможность обнародовать его существование. Голос Каракурта: – Видимо, это значит «нет». И я решаюсь. Отнимаю руки от лица. Смотрю на пустынное шоссе впереди. И говорю: – Мне нужно позвонить. Выхожу из машины. Холод набрасывается со всех сторон, забирается под тонкую водолазку, и я только сейчас осознаю, что на мне нет куртки, – так торопилась за наёмниками, что забыла её в прихожей. Недолго думая, спрыгиваю с обочины шоссе на землю и отхожу подальше от автомобиля. Впереди расстилается пустынное поле, тут и там прихваченное изморозью, вдалеке видна тонкая полоска деревьев. Низко над горизонтом замерло солнце, окутанное мутной дымкой. Непривычная тишина вокруг. Все мышцы напряжены – и от холода, и от переполняющих эмоций. Набираю номер. – Алетейя, сигнала о завершении не было. Не стоит отвлекать меня по пустякам. Язык словно отнялся. Кое-как собравшись с духом, заставляю себя выговорить: – Они хотят увеличения оплаты. Пять тысяч каждому. Молчание в ответ. Но я уже дошла до такого предела, что даже не страшно. Просто жду ответа. Наконец раздаётся голос – спокойный, медленный, словно уставший. – Как предсказуемо. Почему твоё вмешательство всегда приносит проблемы? Но я не буду отвлекаться на чувство вины. Сейчас не до того. – Каков твой ответ? – Мм, то есть это я должен оплатить? Ты завела сомнительного питомца, не обеспечила никакой безопасности в связи с этим, теперь ты, очевидно, мило поболтала с нашими друзьями… И рассчитываешь, что я буду платить за каждое твоё действие? – Ты тоже заинтересован в результате. – Вообще-то нет. Думаю, мы найдём другой вариант. – Нет! Я сказала, мне нужен этот. – Алетейя. Теперь, после твоего вмешательства, это невозможно. У меня нет такой суммы. Щелчок знаменует собой конец разговора. Дрожа от холода, я смотрю на расстилающееся впереди пространство: далеко впереди белёсое поле переходит в белёсые облака, а чуть выше висит маленькое мутно-белое солнце. Зимнее, не дающее ни единого согревающего луча. Набираю номер снова. – У меня есть ещё одно предложение. Те документы, о которых мы говорили раньше, – копии. Я отдам сейф с оригиналами, но он стоит дороже. Пять тысяч каждому из них. Мой голос будто принадлежит не мне, я слушаю его со стороны, удивляясь, что стою посреди загородного поля и торгуюсь с городским судьёй за сейф, о существовании которого он никогда не должен был узнать. После паузы отец спокойно говорит: – Есть что-нибудь ещё, что может меня заинтересовать? – Нет. Это всё. – Тогда жду полные данные по этому сейфу. Переведу аванс, когда получу содержимое. Если оно соответствует описанию. И, как я сказал ранее, дальше ты сама за себя. – Договорились. От холода меня уже бьёт крупной дрожью, и набирать цифры замёрзшими пальцами непросто. Медленно возвращаюсь к машине, печатая на ходу, попутно стараясь не подвернуть ногу на неровной земле. Наконец-то бухнувшись на прогретое сиденье, выговариваю, всё ещё продолжая стучать зубами: – Скоро переведёт аванс. Шмель и Паук довольно переглядываются, а Каракурт благодарно склоняет голову. Однако мы продолжаем стоять. Изредка мимо проносятся автомобили. Некоторые – назад к Бергену, другие – вперёд, куда и я хотела бы направиться как можно скорее, но мы стоим. Все молчат. Каракурт задумчиво смотрит вперёд, левой рукой поглаживает подбородок, а правой – барабанит по рулю. – Может… – нерешительно подаю голос. – Всё же поедем? Он заплатит, просто нужно время, но мы можем хотя бы подъехать ближе. Мужчины переглядываются, затем Каракурт переключает передачу, втапливает газ, и мы продолжаем путь. Слава богам! И мы не только движемся вперёд, но наёмники также обмениваются короткими репликами, обсуждая план действий, – то есть он становится всё более реальным. Насколько я понимаю, Каракурт в дом не пойдёт, останется следить с крыши за окрестностями. Шмель с Пауком водят пальцами по распечатанным схемам, полученным от отца. Говорит в основном Шмель, и я беспокойно прислушиваюсь. Понимаю мало: что подвальное помещение изолировано и ему не нравятся толстые стены, усиленные арматурой, а мне не нравится его скептический тон. Но они же смогут что-нибудь сделать? От желания задать этот вопрос аж ёрзаю, но терплю. Нельзя отвлекать специалистов глупыми вопросами. На меня они внимания не обращают, ничего не говорят, никаких инструкций. Рассчитывают, что я всё же испугаюсь и останусь в машине? С другой стороны, сейчас это выглядит неплохим вариантом: там наверняка будут настоящие охранники с настоящим оружием, а я ничего не умею. Вот только зачем тогда я оплатила поход с ними? Тупая Лета. Нет, придётся идти. Но пока что я смотрю в окно и слушаю их разговор. И вдруг ловлю себя на том, что с нетерпением жду каждую из немногочисленных реплик Паука. Прислушиваюсь, теперь уже сознательно. Негромкий голос, да, приятный, но ничего особенного. Речь грамотная, обычная… Но тут мой слух цепляется за очередную «а». Не может быть. От удивления даже поворачиваюсь к заднему сиденью – дорога прямая, пустынная, и зверская манера вождения Каракурта не так чувствуется, – вперяю внимательный взгляд в лицо Паука, слежу за губами. Вот, тянет ещё одну «а», слегка, но всё же. А я не заметила этого раньше по одной простой причине – я слишком привыкла к подобному произношению. Заметив, что я таращусь на него, Паук смотрит вопросительно, и я неожиданно даже для себя выдаю: – Хэй, паарень, даавно с Района? Он недоверчиво поднимает брови, а через секунду Шмель бухает смехом: – Ха, да эта дочка судьи не так проста! А, Паук? Тот отворачивает лицо к окну – то ли смущённо, то ли раздосадованно, – но Шмель не успокаивается. – «Паарень», а? – он пародийно растягивает «а» и тычет Паука кулаком в бедро. – Смотри, захомутает тебя, будешь жить в доме у судьи. Придётся этикет учить, книжки читать… Паук бросает на меня косой взгляд, на этот раз со смешинкой в глазах, и тянет – теперь уже с отменно неразборчивым речным произношением: – А то ты не вишь, што энтой даамочке уж есть, с кем по ночам энтикет учить? Я-то паарень крутой, тока поперёк ейнова робаата не попру. Я, не сдержавшись, расплываюсь в счастливой улыбке: накопившееся напряжение готово воспользоваться любым поводом для разрядки. Шмель ржёт. Даже Каракурт улыбается, и атмосфера в машине сразу становится легче. – А то что, – Шмель то и дело фыркает от смеха, – боишься, что робот тебе кишки на палку накрутит? Паук сдержанно усмехается. – Я так шну, она и саама не промах. Наши взгляды встречаются, и я замираю, глядя в его глаза. Тёмно-карие. Нет, я понимаю, что моя симпатия сейчас во многом связана с памятью о Дэне, но Паук кажется действительно неплохим парнем. Разговаривал вежливо, не смеялся, что я сплю с роботом. И в общем-то, он симпатичный… Может, если бы мы встретились раньше… А впрочем, понятно, что ничего бы не было. Чем бы я могла заинтересовать крутого парня, который зарабатывает подобным образом? А если бы пересеклись, допустим, где-то в клубе или магазине, то я бы побоялась даже подойти к нему, не то что заговорить. Так что я отвожу взгляд и отворачиваюсь обратно к дороге. Нет смысла фантазировать, даже если очень хочется психологически отключиться от текущей ситуации. Лучше не терять бдительность. У этих людей – свои цели, у меня – свои. Съезжаем с шоссе, и вдалеке показываются ворота, преграждающие путь к закрытой территории загородных домов. Я напряжённо кошусь на наёмников. Надеюсь, у них золотые чипы? Хотя не успела я начать волноваться о пропуске на закрытую территорию, как Каракурт останавливает машину. Точно, оплата. И снова стоим ждём. А вдруг отец решил обмануть? Или не получил сейф? В голове мелькают варианты один безумней другого. Вдруг мой сейф кто-то нашёл раньше? Хулиганы, которые утащили его прикола ради? Вдруг что-то случилось с замком, код не подошёл по любой невероятной причине? Время тянется и тянется, каждая минута дольше предыдущей. От тихого звука слева я аж вздрагиваю, слежу, как Каракурт включает экран браслета, читает… – Аванс получен. Остальное – лично, когда доставим объект. От радости улыбаюсь. Так хочется, чтобы поскорее, чтобы уже оказаться там, чтобы всё это уже закончилось и мы с Сином вернулись домой. Голос-в-голове шипит: А вдруг он не может ходить? Сильно повреждён? Что ты будешь делать? Но я отмахиваюсь. Решим проблемы по мере поступления. Сегодня мне везёт. Нужно в это верить. Погружённая в мысли, не сразу замечаю, что между наших с Каракуртом кресел появилась металлическая коробка, реагирую только, когда она ощутимо тычет меня в локоть. С недоумением оборачиваюсь на Паука. – Браслет. Снимай и клади сюда. – А. Да. – Теперь подними рукав. Мне нужен чип. Зачем? Но я послушно делаю. Паук обматывает мой чип тончайшей прозрачной лентой. На ощупь мягкая и приятно-тянущаяся. – Растопырь пальцы. Натягивает мне перчатки из того же тонкого материала. Оказавшись на коже, они обхватывают мягко, но крепко. Внешне не заметны и практически не чувствуются. Сгибаю и разгибаю пальцы, провожу по тыльной стороне ладони – нет, ничего не заметно, держатся. Тем временем мы уже остановились перед воротами. Каракурт нажимает кнопку, все окна разом открываются. Поднимает левый рукав и прикладывает золотой чип к сканеру, в ответ раздаётся любезное: «Светлого вам дня, господин Киото. Добро пожаловать на территорию ПД-932». Каракурт кивает мне на окно и я, спохватившись, предъявляю чип сканеру с этой стороны. Понимаю, что к чему, только когда автомат приветствует меня как «госпожу Эстебан». Автомобиль продвигается чуть вперёд, Паук и Шмель тоже прикладывают золотые чипы – «господин Волконски» и «господин Пак» соответственно. Даже жаль, что это не настоящие фамилии, было бы интересно узнать хоть что-то об этих людях. Через некоторое время сворачиваем направо, на более узкую дорогу, поднимаемся на небольшой холм, и слева, между деревьев, мелькает светлое здание. Однако, не успела я приглядеться, мы уже проехали дальше. Вскоре съезжаем с дороги в лес, машина лениво переваливается на кочках, под шинами хрустит толстый ковёр хвои… Заезжает в укромный уголок между двумя холмами. И останавливается. А вот моё сердце, наоборот, начинает колотиться в два раза быстрее. Боги милостивые, хоть бы всё прошло нормально. Пожалуйста. Дождавшись кивка Каракурта, поспешно выскакиваю наружу. Мороз щиплет голую кожу, холодит тонкую одежду, но ничего, я справлюсь. Зато воздух настолько насыщенный, что от пары вдохов голова кружится с непривычки. Такое ощущение, что это коктейль из чистого кислорода и смолянистого аромата сосен вокруг, и шишек, и хвои, и свежести инея, и чего-то ещё восхитительно-лесного. Вот бы Син сейчас был здесь, я бы сказала ему, насколько захвачена этой красотой, и он бы наверняка понял… Ничего, эти люди выглядят уверенно. Они точно знают, что делать. Разберутся в ситуации, и всё будет хорошо. Вскоре Син действительно окажется здесь, рядом со мной, а затем мы вернёмся домой. Наблюдая, как наёмники достают сумки из багажника – это забавно, но по расцветке сразу ясно, где чья, – спохватываюсь, что нужно успеть покурить, хоть немного успокоиться. А можно? Вдруг нельзя? Пока не запретили, я отступаю на пару шагов, нащупывая в заднем кармане мятую пачку, отворачиваюсь к деревьям и щёлкаю зажигалкой, которая, как назло, опять барахлит. Давай же! В спину раздаётся насмешливый голос Шмеля: – Ох ты ж, она ещё и смолит. Ну чисто взрослая, а? – он говорит на пониженной громкости. Оборачиваюсь. Шмель, у ног которого стоит увесистый рюкзак зелёно-камуфляжной расцветки, достаёт из нагрудного кармана жевательную резинку и отправляет в рот две пластинки. Подмигивает. – Бросаю. Врач сказал. Хотя иногда, кажется, помер бы за добрую затяжку. Виновато кошусь на свою сигарету, но Шмель уже отвернулся к Каракурту: – Что, распечатаешь целочку наконец? Уже, небось, яйца набухли? Почему-то вдруг кажется, что он говорит про меня – кто тут ещё может быть «целочкой»?! Тревожно оглядываю их, пытаясь понять смысл этой фразы. Каракурт похабно ухмыляется, закидывая на плечо длинную сумку. Замечает мой взгляд. – Напугаешь нам девушку, сбежит ещё, – отвечает тоже тихо. Кивает на меня Шмелю, и тот, тоже оценив мой настороженный вид, приглушённо гогочет. Замечаю, что у него не хватает верхнего клыка. Не в этом ли причина шепелявого произношения? Решив, что они всё же о чём-то своём, отвожу взгляд. Главное, чтобы делали что нужно, а шутят пусть как угодно. А где Паук? А, вон, отошёл от машины. Что он там делает? Расстелил на земле ткань, опустился на колени и достаёт из большой чёрной сумкой… пистолеты? Нет, то есть я вижу, что это именно пистолеты, но зачем столько? Вытянув шею, стараюсь разглядеть получше. Три пары, ровно разложены у его колен. По краям – два ножа. Также и ещё какие-то тёмные предметы, но отсюда я не могу понять, что это. Попутно мой взгляд цепляется за Шмеля, который тоже достаёт из рюкзака пистолет, убирает под расстёгнутую куртку. Достаёт следующий. Ещё один. До меня вдруг доходит, что он левша, и все три кобуры расположены справа. Застёгивает куртку. На фоне раскидистого тёмно-зелёного можжевельника его коренастая фигура в сочетании с рюкзаком напоминает мне о виденной у отца фотографии, на которой члены комитета судопроизводства сняты на охоте. Над ухом раздаётся голос Каракурта: – Сигарету бросила. Руки просовывай. – Он протягивает мне что-то вроде чёрной кофты с длинными рукавами, материал жёсткий и отливает металлом. – Да не так, боком! Это бронежилет, а не смирительная рубашка. Ойкнув, разворачиваюсь по-другому, нащупываю рукава – обжигающе-холодные, от чего непроизвольно сжимаю пальцы и задерживаю дыхание, – а сама жадно слежу, что делает Паук. Потому что он делает что-то странное. Снял куртку, отложил в сторону, на сумку. Оставшись в чёрной футболке и обычном бронежилете без рукавов, неторопливо берёт пары пистолетов и, чуть задержав в руках, симметрично распределяет по ремням разгрузки. Получается по три с каждой стороны – по бокам, на пояснице и на бёдрах. Зачем ему столько? Чтобы не перезаряжать? Рассчитывает, что внутри придётся много стрелять? Эта мысль тревожит. Или они просто для разных целей? Тем временем Каракурт, закончив затягивать ремешки сбоку на моей странной броне-кофте, отступает к багажнику машины, что-то ищет. Оглядываю себя: размер очевидно велик, на торсе металлическая кофта собралась некомфортными складками, а рукава длинноваты. Выгляжу как пугало. Ещё и неповоротливое. Надеюсь, хотя бы защитит при случае. Почему-то остро чувствуется, что голова – голая и уязвимая. Вот будет смешно, если метким выстрелом мне снесут голову, а бронежилет останется целым, ха-ха. – Твой позывной будет Моль. Каракурт берёт мою руку и вкладывает маленький предмет. – Чего? Какая ещё «моль»? С недоумением кручу в пальцах телесного цвета наушник, опутанный тонюсеньким прозрачным проводом. Стараюсь размотать, но замёрзшие пальцы плохо слушаются. Каракурт спокойно отвечает: – Похожа. Есть возражения? – Ну… хорошо. Моль так Моль. Пару секунд посмотрев на мои неловкие старания вставить наушник, Каракурт поправляет его сам – страдальчески вздохнув, – и гладит пальцами по щеке, закрепляя паутинку микрофона. – Всё? – я аккуратно двигаю челюстью, но аудиогарнитура держится крепко и дискомфорта не доставляет. – Меня слышно? – Она пока выключена. Потом будет слышно. Торопливо ищу взглядом Паука: что он делает сейчас? Он на том же месте, но теперь поднялся с колен. Стоит с закрытыми глазами и продолжает делать непонятное: медленно ведёт руками сверху вниз, по очереди берётся за рукояти каждой пары пистолетов, делает небольшую паузу… Ещё и губами шевелит. Молится? Спустившись до пары ножей на бёдрах, Паук заканчивает это странное оглаживание, очень медленно и глубоко вздыхает – и открывает глаза. Поднимает куртку и сумку, идёт к нам. Теперь, без мешковатой куртки, очевидно, что он действительно худой. И именно из-за этого кажется высоким – потому что на самом деле он только чуть выше широкоплечего Каракурта. Заметив мой взгляд, Паук, видимо, понимает его по-своему, потому что спрашивает: – Дать куртку? Но я мотаю головой: ещё чего, это неловко, к тому же она для меня огромная, не собираюсь выглядеть бесформенным мешком на тонких ножках. Нужно хотя бы постараться соответствовать их крутой компании. Так что я выпрямляюсь, распрямив плечи, и сжимаю зубы, чтобы не стучали. Однако, к моему удивлению, Паук не надевает куртку обратно, а забрасывает её в багажник вслед за сумкой. Пару секунд меня одолевает соблазн в таком случае всё же попросить её, но… Нет. Я справлюсь. Моя одежда выглядит даже теплее, чем его футболка. Мою руку хватают и тянут. Каракурт, который уже накинул капюшон и подтянул на нижнюю часть лица шарф с шеи, ведёт меня в сторону от машины, к деревьям. Остальные следуют за нами – бесшумно. Одна я топочу, хрустя ковром подмёрзшей хвои и ветками. Остановившись среди сосен, Каракурт разворачивается, подтягивает меня впритык к себе и говорит совсем тихо: – Краткий курс молодого бойца. Моль, соблюдаешь тишину. Полную! Если мы молчим, ты тоже молчишь. Не можешь идти или что-то ещё – показываешь жестами, ясно? – он заглядывает мне в глаза и веско повторяет: – Только жестами. Нельзя кричать, визжать, хныкать и фоткать себя. Делаешь всё, что мы говорим, мгновенно и без обсуждения. Команда «вниз» – падаешь на землю. Сразу, без раздумий. Поняла? – он смотрит вопросительно, и я мелко киваю. – Хорошо. Вниз. С недоумением смотрю в его глаза. Сейчас, когда сверху его лицо скрыто тенью капюшона, а снизу шарфом, только глаза и остались. Серо-зелёные. Неожиданно Каракурт отступает влево, освобождая пространство впереди, куда я – почему-то – падаю. Точнее, я падаю, потому что кто-то сзади ударил меня под колени, также толкнув между лопаток и дёрнув назад руки, которые я непроизвольно попыталась выставить вперёд. В общем, итог такой, что я лежу на холодной земле, уткнувшись лицом в колючую хвою. Запах сырости и чего-то неприятного. Кончик носа болит. Раздражённо дёргаю руки, но их уже никто и не держит. Неловко поднимаюсь, вытирая нос, оглядываюсь на Паука за спиной. Вот же наглый шварыда! На мой возмущённый взгляд он даже не реагирует, смотрит на Каракурта, снова делая вид, будто меня здесь нет. А Каракурт произносит наставительно: – Ты приняла условие слушаться нас. Вниз. Неуверенно смотрю на землю. Что, прямо так сразу? Теперь у меня колени болят… Бам! – я снова лежу распластанная, с вывернутой направо головой, и всё кружится от резкой смены положения. На этот раз Паук крепко прижимает меня щекой к земле – с этого ракурса лес выглядит иначе, – и говорит размеренно: – От этого зависят наши жизни и успех операции. Ты хочешь добраться до своего робота? Опешив, замираю, уставившись на коричнево-зелёные полосы деревьев. В воздухе кружатся редкие снежинки. Да, со всей этой суматохой я и забыла, зачем мы здесь. Марк вырубил Сина электрическим разрядом, наверняка серьёзно ранил. Холодные влажные колючки впиваются в левую щёку. Держит его в клетке, в ошейнике с транквилизаторами. Джинсы на коленях намокли. «Он не нужен вам целым». Здесь так тихо, лишь ветер шумит высоко в кронах. А выше – клубится облаками огромное серое небо, на фоне которого мы все такие незначительные. Разглядывая плешивый сосновый ствол, отвечаю: – Хорошо, я поняла. Рука Паука отпускает, и я поднимаюсь, на ходу вытирая щёку. Так! Валиться на землю под внимательными взглядами нескольких мужиков – очень глупо, но ради Сина я смогу. Впереди слева Каракурт уже скучающе опёрся спиной на сосну, и его комбинезон стал такого же серо-коричневого цвета. – Вниз. Бухаюсь на землю со всей дури, выбив воздух из лёгких, и шиплю от резкой боли в колене. Паук наклоняется: – Повредила? Морщась, осторожно поднимаюсь на четвереньки, вытаскиваю из-под колена сосновую шишку. – Нормально. Протягивает мне руку, помогает встать. Его ладонь тёплая – настолько приятно-тёплая, что хочется обхватить её замёрзшими пальцами и греться. – Молодец. Лучше ушибить колено, чем умереть. Каракурт показывает большой палец. Кивнув степенно – я не совсем уж бесполезная обуза, – отряхиваюсь от хвои, а когда поднимаю голову, у сосны уже никого нет. Озираюсь. Исчез. А вот Шмель и Паук неподалёку, лениво-расслабленные, ждут чего-то, так что я тоже остаюсь на месте, собирая с одежды мелкий мусор и ненавязчиво косясь на них. Я раньше не видела терморегуляцию такой силы, чтобы ходить в футболке по зимнему лесу. Сейчас уже известно, что сильная компенсация по любому параметру опасна, в клиниках отговаривают от желания стать сверхчеловеком, ратуют за умеренность. А раньше, помню, рекламировали модификации посильнее, особенно мужские варианты. Когда я пошла в школу, на каждом углу крутили ролик от популярной сети клиник – про регуляцию болевых ощущений для занятий спортом. На светофоре останавливаются две машины, обе вдруг глохнут и дымятся, из каждой выходит мускулистый владелец со своей девушкой. Один из мужчин принимает красивую позу рядом с дымящимся бампером – давая зрителям понять, что его эффектный рельеф сделан из искусственной органики и годится лишь для подиума. Другой поднимает на руки не только свою девушку, но и вторую, унося восхищённых дам прочь от негодующего «слабака». Идея в том, что с этой модификацией вы сможете тренироваться дольше, накачать мускулы естественным образом, стать неотразимым, а заодно и более здоровым. А потом начались скандалы и судебные разбирательства, потому что, не чувствуя боли, многие люди рвали связки и даже ломали кости. То поколение модификаций запретили, а клинику обязали бесплатно поменять параметры всем пользователям, на чём она в итоге и разорилась. Интересно, а у Шмеля есть что-нибудь? По сравнению со стройным Пауком, увешанным пистолетами, Шмель – в простой униформе и с рюкзаком – выглядит обычным человеком. Эдаким медным работягой, увальнем, который любит скоротать вечерок за тарелкой спагетти и пивом. Хотя скорее всего, это впечатление обманчиво. Вздрагиваю от неожиданности, когда в глубине уха раздаётся тихий, но чёткий голос Каракурта: «Охрана соответствует данным, четверо. Блок поставил. Я на позиции». Наёмники мгновенно подбираются. Паук отвечает, что они поняли, и быстро, но почти беззвучно направляется в глубь леса, от машины. Шмель кивает мне, чтобы тоже шла в ту сторону, а сам замыкает процессию. Удивительно, но теперь уже не так холодно – падения на землю и праведное негодование по этому поводу разогнали кровь. Следуя за Пауком, разглядываю отверстие порта в основании черепа, сразу под коротко бритыми волосами. Шея ничего такая… Вдруг замечаю, что на фоне его беззвучных шагов я, хоть и стараюсь идти тихо, ломлюсь как медведь. Даже Шмель, не отличающийся изяществом, производит меньше шума. Голос-в-голове мурлычет сквозь зубы: Лета, ты же можешь лучше. Ты ходила на уроки танцев – миллион лет назад, но всё же. Покажи им, что ты способна двигаться более изящно. А возьму и покажу! Нужно ступать легче и внимательно смотреть под ноги, чтобы избегать веток. Шаг правой. Шаг левой. Если поймать ритм, можно представить, что это танец. Как будто мы все снимаемся в музыкальном ролике. А на припеве у Шмеля непременно будет сольная партия – балетные па с рюкзаком на спине. Я так увлеклась смотреть вниз, что неожиданно налетаю грудью на выставленную ладонь Паука. Поднимаю взгляд. Он стоит передо мной, продолжает жать ладонью мне на грудную клетку, а лицом изображает возмущённый вопрос. Растерянно пожимаю плечами. Наклонившись, прижимается губами к моему уху: – Сигнал «остановись». Обдумав, тяну его за шею к себе и отвечаю так же шёпотом на ухо: – А почему не так? – поднимаю руку со сжатым кулаком, как в фильмах делают крутые военные посреди джунглей. Паук качает головой. – Это другой, «замри». Ладно, если я буду показывать так, ты будешь реагировать? Он повторяет мой жест – конечно, гораздо эффектнее, отработанным движением, – и это выглядит ну прямо как в боевиках. Я радостно киваю. Паук переводит взгляд на Шмеля, указывает ему на кулак, который продолжает держать в том же положении, на меня, делает ещё пару жестов пальцами, что-то объясняя. Шмель красноречиво закатывает глаза, приставляет два пальца к виску и изображает губами «пуф-ф», видимо, демонстрируя, что он думает о текущей ситуации. Или обо мне. Однако в ответ на мой настороженный взгляд Шмель улыбается и подмигивает. Мы продолжаем движение тем же порядком и вскоре выходим к ограде. Металлическая, в высоту под три метра. С обеих сторон тут и там хвойные кустарники. Пока я засмотрелась на них, справа раздаётся негромкий шум – и Паук уже спрыгивает по ту сторону. Жестами показывает «давай быстрее». А я поднимаю растерянный взгляд на ограду, уходящую вверх над моей головой. Как, по его мнению, я должна туда залезть? Я вообще-то ожидала, что мы зайдём через ворота. Нет, здесь есть две горизонтальные перекладины, но они высоко и слишком далеко друг от друга… Тем временем Шмель уже снял рюкзак, теперь снимает куртку, забрасывает её на верх ограды – на прутья – и прижимается губами к моему уху: – Чтоб ты там невинности не лишилась. Окидываю его высокомерно-настороженным взглядом – ишь, шутник выискался! Под курткой у него оказались футболка болотного цвета и тонкий бронежилет, с подтяжками поверх, и теперь видно, что упитанности у Шмеля и в помине нет, а есть широченная грудная клетка и крепкие мускулы. Снова смотрю на Паука. И качаю головой. Он протягивает руки сквозь ограду, дёргает меня за плечо и за шею, бесцеремонно впечатав в прутья, и шипит в ухо: – Ты сама настояла пойти с нами! Ожесточённо шепчу: – Но я не смогу! Я никогда не лазала… вообще никуда! – Нет времени вести тебя обратно! Хочешь всё отменить?! Я обречённо бормочу: – У меня не получится… Однако оглядываю препятствие. Если подняться на цыпочки… В броне-кофте неудобно, но я всё же дотягиваюсь руками до верхней перекладины, так, теперь надо подтянуться и задрать ногу на нижнюю… Внезапно руки Шмеля хватают меня под задницу и тараном пихают вверх. Чтобы удержать равновесие, панически цепляюсь за всё, что попадётся, – и вот я уже наверху, хотя не понимаю, как тут оказалась. Смотрю вниз, на улыбающееся бородатое лицо, улыбаюсь в ответ – и тут же всё плывёт от головокружения. В страхе цепляюсь за прутья, обтянутые тканью куртки. Не смотреть вниз! Не ожидала, что сверху кажется настолько высоко. Неловко переставляю ноги на другую сторону ограды. Всё же хорошо, что тут куртка, а то и вправду могла бы напороться на острия. Сползаю подошвами по прутьям, нащупывая перекладину, затем вторую… Но тут Паук обхватывает меня за бёдра – и я со спокойной душой падаю ему в руки… …От чего его ведёт в сторону, от резкого движения моя голова кружится, на секунду даже пугаюсь, что мы упадём, но нет – под ногами уже упругий ковёр растительности и хвои, а Паук возмущённо шипит мне в ухо: – Что ты валишься, как мешок?! Показываю лицом: «Извини», – но он уже отвернулся к Шмелю, который перебрасывает через прутья рюкзак. Затем, надев свою куртку, Шмель отступает для разбега и тоже перемахивает через ограду. Чистый восторг. Я даже не поняла, как именно он это сделал. Да уж, на их фоне я точно выгляжу бесполезным тюфяком и обузой. Паук берёт мою руку тёплой ладонью, тянет к высокому раскидистому можжевельнику и давит на плечи, заставляя опуститься вниз. Затолкав в глубину куста, он жестами показывает, как я понимаю, «оставайся здесь». В отчаянии шиплю: – Я не буду здесь сидеть! Зачем тогда я лезла через эту херню?! Паук смотрит укоризненно, приседает рядом и шепчет на ухо: – Нужно убрать охрану. Я вернусь за тобой. Я в ответ недоверчиво прищуриваюсь. После того, как он повалял меня по земле, лучше бы ему не врать! А с другой стороны, может, и пусть бы они сделали всё сами. Чем я могу помочь? Буду лишь под ногами путаться. Окутанная запахом влажной древесины, выглядываю из-под хвойно-зелёных веток, изучаю дом неподалёку. Всего два этажа, зато длинный. Молочно-кремовые стены, скошенная на одну сторону тёмно-коричневая крыша. К задней стене близко подступают кустарники, худосочно-высокие ели и такие же можжевельники, как тот, под которым сижу я. В воздухе всё так же кружатся редкие крупинки снега, на ветках тут и там висят тяжёлые капли воды, пространство вокруг наполнено шорохами влажного леса. Со стороны дома не слышно вообще ничего – ни голосов, ни шагов, ни выстрелов. Полагаю, это хорошо. Спустя короткое время в поле зрения появляется чёрная фигура – Паук. Дождавшись приглашающего кивка, вылезаю из-под куста, тороплюсь к дому. Ну вот я же стараюсь, почему не получается ходить тихо?! Следую за Пауком – непроизвольно отметив, что все его пистолеты на месте, это успокаивает, – к простой, без украшений, задней двери. Испуганно замираю, заметив над серо-каменным полукругом крыльца камеру, однако Паук не реагирует, уверенно распахивает дверь и ждёт, пока я зайду. При виде тёмного проёма неожиданно становится страшно. Ещё есть время отказаться! Но я всё же захожу в дом. От тепла отапливаемого помещения мышцы наконец-то расслабляются, я свободно вдыхаю полной грудью, а зубы почти сразу перестают стучать. Боги милостивые, спасибо! Паук сразу обходит меня, двигается первым, а за ближайшим углом обнаруживается Шмель – его массивная фигура и увесистый рюкзак перегораживают помещение, которое сразу кажется тесным. Коридор неширокий, вспомогательный для прислуги, что ясно и по скучной бежевой расцветке, и по дешёвой простоте дверей. Он петляет и разветвляется, но Паук идёт уверенно, словно прекрасно знает планировку. Упираемся в тупик с тремя дверями – в обе стороны и прямо. Паук открывает центральную. В небольшом помещении – широкая винтовая лестница сверху вниз. Спускаемся, попадаем в такую же маленькую бежевую комнатушку, Паук открывает дверь, за которой темно, однако стоит сделать шаг, как впереди вспыхивают светильники на стенах. Длинный тёмно-коричневый коридор, застеленный тёмно-зелёной ковровой дорожкой, по обе стороны от которого идут одинаковые двери, выглядит совершенно гостиничным. В приглушённо-жёлтом свете ламп выглядит уютно – ну, если бы это и вправду была гостиница. А для дома состоятельного золотого гражданина – так себе. Зато теперь ясно, почему у Марка Силана дом всего лишь в два этажа. Оказывается, он уходит в глубину. Пока мы идём вперёд, я кручу головой, разглядывая чёрно-белые фотографии на стенах. На всех – женщины. Разного телосложения, но одинаково голые. Игриво смотрят в камеру. Сидят на одной и то же кровати – судя по резным столбикам, той самой, где Силан фотографировался голышом. Фотографии на искусство не тянут, скорее, просто коллекция побед. И Марк держит её прямо в коридоре, вот же самовлюблённый придурок. Повезло, что я не оказалась среди них. Интересно, здесь есть те женщины, которых он шантажировал? Паук открывает одну из дверей, но меня перехватывает, не давая зайти, а мимо протискивается Шмель, смазав мне по плечу рюкзаком. Заглядываю: комната примерно два на два метра, те же бежевые крашеные стены, под потолком – лампа с простым металлическим абажуром. Посередине противоположной стены – сейфовая дверь, мигающая зелёными лампочками. Помещение как шлюз: пустое, только две двери на противоположных стенах. Мы тоже заходим внутрь. Шмель вздыхает тяжело-тяжело и неожиданно громко констатирует: – Писец. Паук смотрит на него с возмущённым недоумением, но бородач пренебрежительно машет рукой: – Здесь всё равно никого нет. И вот этого здесь тоже быть не должно. Мы втроём стоим перед металлической дверью, которая даже внешне смотрится солидно, а Шмель поясняет: – По договору он купил средненький такой второй класс. А что мы видим? – он театрально указывает ладонью на экран с зелёными огоньками. – Долбаного бронтозавра пятого класса с биометрией! У меня нет с собой такого оборудования, да и с ним тут можно ковыряться до двадцати часов, это последнее поколение. От жеж блин, ненавижу золотых! – Шмель шмякает кулаком по двери. – Как так можно? По бумагам одно, а на деле вообще другое! Я испуганно перевожу взгляд между мужчинами. Но они же решат проблему? – Жаль. Жаль, – Паук гладит стену справа от двери. – Арматура, – Шмель стучит костяшками пальцев по стене слева. – Да я понял. Дай хоть помечтать. – Пойдём глянем трубу. Паук смотрит на него с несчастным видом, и Шмель с извинением разводит руками. Листает распечатки, полученные от моего отца, и ведёт нас «глянуть». Заворачиваем за угол коридора – впереди он такой же длинный и гостиничный. Шмель открывает одинокую дверь, далеко отстоящую от других, и мы попадаем в просторную белую кухню. Над плитой – чёрное стекло вытяжки, переходящее в тускло-матовый металл трубы. Шмель, снимая рюкзак, бросает: – В коридор. Паук быстро разворачивает меня лицом к двери и, твёрдо уперев ладонь под лопатку, выталкивает из помещения. Я бы и сама вышла, но нет, нужно ещё раз подчеркнуть, что я такая медлительная и мешаю этим серьёзным мужчинам работать. В коридоре тычу носком ботинка в зелёную ковровую дорожку. Примятый ворс мгновенно распрямляется, стоит ослабить давление. Вот бы мне научиться так же: тебя топчут, а ты восстанавливаешься как ни в чём не бывало. Из кухни раздаются негромкое шипение, но я не решаюсь заглянуть, не хочется мешать даже в мелочах. Из двери тянет горелым. Вскоре шипение затихает, и раздаётся грохот, словно уронили большую железку. Паук возвращается на кухню, я за ним. А, вот что громыхнуло – вытяжка, теперь валяющаяся на полу. Шмель стоит на плите – на лбу защитные очки, в руках какое-то приспособление с тонким чёрным шлангом – и заглядывает в круглое отверстие в стене. По широкому тёмному кругу грязи видно, где прежде располагалась труба вытяжки, а вот тёмная дыра, уходящая в глубь стены, заметно уже. Паук говорит: – Сюда я точно не пролезу. Согласно мыкнув, Шмель спрыгивает с плиты и заглядывает в бумаги со схемами. – Всё расходится с документацией. Очевидно, господин Силан – та ещё врушка-завирушка. Кого-то мне это напоминает… Паук фыркает от смеха, а в наушнике раздаётся недовольный голос Каракурта: «Вы там работаете или что?» – Работаем, босс, – Шмель сосредоточенно листает распечатки. – Ты-то ещё хер не отморозил? «В твою оплату шутки не входят». Рыкнув, Шмель шмякает бумаги на рюкзак. Паук спрашивает: – Нет? – Это единственный ход. Двое мужчин смотрят на вентиляционное отверстие с очевидным недовольством. – Что, «вариант Б»? – Ну… – кривится Паук. – Значит, «Б». Грустно, я уже настроился. – А как пропихнуть? Может?.. – Шмель оценивающе оглядывает Паука. – Не «может». Никак я туда не пролезу. Даже если б очень захотел. – А ты не очень хочешь. – В следующий раз сам полезешь крыс пугать. В течение их разговора я тоже поглядываю на Паука. Вообще-то он кажется худым только рядом со своим габаритным коллегой, а по сравнению со мной – вполне широкоплечий мужик. – Может, я? Они оборачиваются ко мне, переглядываются. Шмель уверенно изрекает: – Судья нам головы открутит. – Я совершеннолетняя и дееспособная, так что судья здесь ни при чём. С максимально уверенным видом подтаскиваю стул к плите и забираюсь наверх. Уф, даже не запнулась ни разу. Совать голову в неведомую трубу боязно, так что я выдыхаю и ныряю туда чуть ли не как в ледяную воду. Однако ничего особенного не происходит, даже движения воздуха не чувствуется. Плечи свободно проходят в отверстие, и даже место остаётся. Кручу головой, оглядываясь. Труба идёт вперёд, а вскоре расходится в обе стороны. Чем дальше от отверстия, тем внутри темнее, но я не так уж сильно боюсь темноты, ради Сина справлюсь. Поверхность металла гладкая, но поодаль виднеется поперечное утолщение – наверное, сварочный шов? Чтобы показать свою смелость и уверенность, запускаю руку внутрь трубы, провожу по шву пальцами. Вытаскиваю голову, деловито оглядываю Шмеля внизу. – Пролезу. Что нужно делать? Тот задумчиво чешет щёку по линии роста бороды. – Пробраться дальше этой перегородки, – указывает на боковую стену кухни. – Четыре метра хватит. В принципе, даже необязательно так далеко, можно какой-нибудь палкой протолкнуть. Ты не нервничай, взрывчатка устойчивая, аккуратно подвинешь, и мы сразу тебя вытащим. – Взрывчатка?.. – Слишком толстые перекрытия, ракеты на подвал не хватит, только обрушит. А мы тут – взрывчаточку, а сверху – ракеткой заполируем. Выжжем подчистую! Зря этот Силан к твоему папе полез. Вот мы ему и покажем, что не надо было этого делать, – Шмель довольно улыбается. А мне кажется, что я оказалась участницей какого-то абсурдного спектакля. Ноги слабеют, подламываются, и я чудом ступаю с плиты на стул, а затем и на пол – повезло, что не упала. Отступаю от плиты и тёмного отверстия в стене, которое теперь пугает, блею: – Так… ведь… Шмель, присев, копается в рюкзаке, достаёт моток верёвки. – Понятно, что робот интересный, но, видишь, тут не пролезть. Да и ты ж его не покупала, в деньгах не потеряешь. Это мы вот потеряем дохрена… Но куда деваться. Паук, поищи швабру или другую палку. Так, ну что, – Шмель поднимается с двумя предметами, похожими на завёрнутые в коричневую бумагу кирпичи, смотрит на дыру в стене. – Сейчас просуну подальше, а ты… – Вы… не собираетесь открывать подвал? – Ты видела эту дверь? Не, – он качает головой, – мне бы тоже очень хотелось, но «вариант А» не представляется возможным. – А-а? – я даже заикаюсь. Сбоку раздаётся голос Паука: – «А» – доставить объект заказчику. «Б» – уничтожить. От шока я даже забыла, что он тоже здесь. Стоит, зацепив большие пальцы за ремни разгрузки, рядом с пистолетами. Спокойный. Он определённо не шутит. И я не проснусь. И не произойдёт никакого чуда. Они собираются взорвать дом вместе с Сином. И я вызвалась им в этом помочь. Всё моё тело окаменело, живыми остались только глаза – безотрывно пялятся на Паука, пока радостный голос Шмеля звучит на заднем плане: – Фейерверк будет что надо! Ты когда-нибудь видел Ц-11 в действии? Это не эти ваши салютики, это – мощь! Жалко, конечно, тратить, удовольствие недешёвое, но зато зрелище будет… На всю жизнь запомнишь! Как глупо было надеяться, что отец поможет мне. Что хоть кто-нибудь поможет. Этим людям нет дела до меня и моей «вещи». Только деньги. И они сделают то, что мой отец им приказал. Как я – после стольких лет – могла хоть на секунду ему поверить? Шмель, видимо, заметив, что что-то происходит, замолкает. Краем глаза вижу, что он подходит ближе, теперь голос звучит обеспокоенно: – Что случилось? Паук по-прежнему безотрывно смотрит мне в лицо. – Ты думала, мы его достанем. Что там? Какие-то данные? Меня хватает на то, чтобы двинуть шеей – дёрнуться судорожно. Нет. Ничего у Сина нет – такого, что могло бы считаться уважительной причиной для спасения. Как только получается оторвать взгляд от Паука, последние силы оставляют. Нужно за что-нибудь схватиться. Или дойти до стены. – Так-так-так!.. – над ухом раздаётся голос Шмеля, и мою талию обхватывают крепкие ладони. – Ты чой-то шатаешься? Ни в какую трубу не лезешь, и так обойдёмся. Садись. Он подпихивает меня к противоположной от плиты стене, рядом с дверью. Почувствовав за спиной опору, сползаю по ней и плюхаюсь на пол, отворачиваюсь от Шмеля – который, как назло, присел рядом, заглядывает мне в лицо. – Душно? Голова кружится? Мотаю головой. Если ничего не говорить, то, может, ещё получится сдержаться. Реветь нельзя ни в коем случае, это только ухудшит ситуацию или даже взбесит их. Мужчины терпеть не могут женские истерики. Сейчас подышу, как-нибудь успокоюсь… Рядом опускается Паук, протягивает бутылку с водой. – Объясни. Снова качаю головой. Что я могу им объяснить? Что влюбилась в робота? И на этой мысли меня всё-таки прорывает. Прячу лицо в ладонях и стараюсь хотя бы не всхлипывать. Я умею плакать беззвучно, ещё в детстве научилась. Только плечи предательски вздрагивают. В комнате висит тишина. Я не знаю, как их остановить, что сказать. Другого решения всё равно нет – там дверь, какая-то «арматура», никак не добраться… И у меня больше нет рычагов воздействия: отдала сейф отцу, отдала все деньги этим людям – и всё зря. Больше ничего не осталось. И нет сил сопротивляться. Единственное, что я могу сделать, – остаться здесь. Син хотя бы будет знать, что я рядом. Даже если я не особенно важна для него, это всё же лучше, чем умереть в одиночестве. А может, он уже не способен ни знать, ни чувствовать. Марк ведь говорил… В наушнике раздаётся голос Каракурта: «Паук, что у вас?» Тот отвечает приглушённо: – Выясняем. Настойчиво тянет меня за руку и, всё же оторвав её от мокрого лица, подносит к моим губам горлышко бутылки. – Пей. У нас мало времени. Тебе нужно успокоиться и объяснить. Кивнув, забираю у него бутылку и, давясь слезами, делаю несколько глотков. Из носа вдруг течёт, и я, за неимением другого, вытираюсь рукавом. Шмель протягивает салфетки. Неловко, конечно, сморкаться тут перед ними, кашляя и вытирая мокрые от слёз щёки, но уж ладно. Голос-в-голове шепчет в ужасе: Они догадаются, догадаются! Всё поймут. Мало того, что ты трахалась с роботом, как последняя неудачница, которая не может найти себе парня, так ещё и влюбилась в него. Боги, какой стыд! Вот бы сгореть на месте… Ну и ладно. Пусть. Пусть думают что угодно, шутят, смеются надо мной. Я должна думать только о Сине. Я останусь здесь с ним. Опускаю взгляд на свои ботинки – те самые, ковбойские, которые выбрал Син, которые мы покупали вместе, это было так давно. Перевожу дыхание, всё ещё судорожно всхлипывая, и говорю: – Если другого варианта нет – значит, взрывайте. Только вы уж как-нибудь сами. Сделайте всё и уходите. Паук сильно сжимает моё запястье. – Объясни! Но я по-прежнему избегаю его взгляда. – Я не могу объяснить. Просто уходите. Я останусь здесь. – Чего?! – басит Шмель возмущённо. – Ясно, она тронулась. Давай, я закладываю, ты её выносишь. Возмущение придаёт сил, чтобы посмотреть ему в глаза. – Никто меня не выносит! Какое вам дело?! – но вспышка иссякла, и я, ослабев, снова отворачиваюсь. – Я же не мешаю вам работать. Делайте, что нужно, только оставьте меня в покое. Но они, конечно, и не думают отступать. Паук настаивает: – Зачем тебе нужен робот? Или это из-за того, что ты жила с ним? – Это неважно. – Вопрос в том, насколько это важно для тебя. И я, и Шмель смотрим на него вопросительно. – Я говорю о том, что ты свободно проходишь в трубу. А труба ведёт в подвал. Глаза Шмеля от происходящего уже лезут на лоб: – Так, ты тоже решил тронуться за компанию?! А Паук по-прежнему спокоен: – Она заплатила. Заказчики имеют право знать обо всех вариантах. – Это не «вариант»! – Шмель тычет в меня ладонью. – Ты посмотри на неё! – И что со мной не так?! – от возмущения мне даже расхотелось плакать. Теперь Шмель переключает своё раздражение на меня, зло выплёвывает: – Девочка, это не какой-то аттракцион! Там могут быть тараканы, а то и крысы – вон, его как-то тяпнула. Нужно спуститься на целый этаж, несколько поворотов. Для тебя это самоубийство. – Но ведь он это делал? – неуверенно блею я, глядя на Паука. – Ага, сравнила хер с пипеткой! Ты даже через забор не можешь перелезть! Тебя ж там, небось, слуги причёсывают и одевают! – Нет у меня никаких слуг! – от кипящего возмущения я даже вскакиваю с пола. – Да, я никогда не лазала через заборы, ну и что? Это не показатель! Мужчины тоже поднимаются. Паук складывает руки на груди, Шмель наседает на меня: – Ага, а по вентиляции каждый день лазаешь? Но я упираю руки в боки и вздёргиваю подбородок. – Какая вам разница, как я сдохну? Здесь или в трубе? Отсюда я точно не уйду! А так – хотя бы попытаюсь что-то сделать! – Бля, да ты посмотри на эту трубу! – Шмель указывает большим пальцем себе за спину, в сторону дыры в стене. – Что ты будешь делать, если застрянешь?! – Я скажу, что мы переходим к «варианту Б». Вы взорвёте дом, и всё будет офигенно. Никаких следов. Скажете судье, что я психанула из-за робота, устроила истерику и сбежала в лес. Он поверит. – Это просто нечто, – опешивший Шмель указывает на меня Пауку. – На выходе из вентиляции тоже решётка. Что насчёт неё? Ищу глазами тот чёрный предмет со шлангом, которым Шмель срезал вытяжку, и указываю на него. – Я могу взять с собой эту фигню. – Детка, я так понимаю, ты впервые видишь плазморез? К тому же резать что-то изнутри – не то же самое, что снаружи. Но я смотрю ему в лицо прямо, изо всех сил не показывая страха. – Это действительно настолько сложно, что никто, кроме тебя, не может? Шмель разглядывает меня. Осуждающе качает головой. – Ты. Проползёшь по трубе в подвал и срежешь решётку плазморезом. – Именно. Мы стоим друг напротив друга – я и мужик в два раза крупнее по всем параметрам. Естественно, я понимаю, насколько эта затея идиотская. Безумная от начала до конца. Я почти наверняка не справлюсь. Но всё равно не отступлю. Очевидно, Дэн был прав, когда называл меня упёртой. Фыркнув, Шмель переводит взгляд на Паука. Тот говорит словно бы виновато: – Она права, мы не можем заставить её покинуть дом. Если хочет, пусть попробует. Шмель тянет с очевидным разочарованием в голосе: – Не ожидал от тебя. Нет, я тоже люблю деньги, ясно, за «вариант Б» судья не заплатит максимальную сложность, ещё и ракету потратим. Но это ж полная херня. Паук кривит угол рта. – Дело не только в оплате. Для неё это важно. – А-а! – тянет Шмель, наигранно изображая понимание. – Хочешь сказать, ты херов романтик? И ради этого пустишь соплюху на верную смерть? – Вообще-то я тоже здесь! – машу рукой перед лицом Шмеля. – И нечего решать за меня! Это моя жизнь, и мой робот, и моё дело с этим уродом Силаном – и у меня побольше прав решать, чем у вас! Паук спокойно говорит: – Каракурт, твой голос? Короткая пауза. В глубине моего уха раздаётся: «Поскольку она совершеннолетняя и дееспособная, имеет право распоряжаться своей жизнью». Шмель рычит возмущённо, но в итоге машет рукой и отходит. – Дело твоё. Охота сдохнуть – пожалуйста! – Значит, работаем. Давай схему и оборудование. Хмурый Паук тянет меня вслед за Шмелём. Тот поднимает с рюкзака распечатки со схемами, показывает их нам, ведёт пальцем. – Будем надеяться, что в проект вентиляции наш золотой приятель изменений не вносил. Это у нас труба на вытяжку, она ведёт к вентиляционной шахте. Сейчас мы здесь, – Шмель указывает пальцем на квадратик, расположенный левее и чуть выше большого квадрата шахты, затем переводит его правее и выше. – А выйти нужно здесь, этажом ниже. – Выглядит ближе, чем я ожидала. – Это на бумаге. Здесь, на этом этаже, один поворот трубы, не считая вот этого на входе. Затем вертикальная шахта, нужно спуститься вниз, – Шмель разворачивает следующий лист, с более детальной схемой. – Здесь сложнее, три поворота. Вылезешь в кальянной. Идёшь к сейфовой двери, изнутри она открывается механическим запором, думаю, разберёшься. Впускаешь Паука. Он выключает электричество, находит вольер, срезает замок… И если твой робот взаправду не разделает его на бифштекс, то, считай, дело сделано. Проследив за круговым движением пальца Шмеля, спрашиваю неуверенно: – То есть электричество нужно выключить здесь? Рядом с кальянной? А что там, как оно выглядит? – Схема обещает стандарный распределительный щит. – Такой с рычажками? То есть это ведь просто? Значит, я могу выключить его сразу, как вылезу в кальянной, зачем тратить время на хождения туда-сюда. В глазах Шмеля – такая обречённость, что мне даже неловко. – Можешь, конечно. И плазморез у тебя есть, можешь срезать замок. А после этого можешь взлететь в небо и спасти человечество, почему нет. Паук касается моего плеча, привлекая внимание. – Твоя задача-минимум – попасть к внутренней стороне сейфовой двери и открыть её. Впустить меня. – А?.. – вопрошающе указываю на Шмеля. – Я не даю включиться запасному генератору, пока вы не вытащите объект из вольера. – Звучит… вполне нормально. – Зашибись звучит, – Шмель приседает к своему рюкзаку, роется. – Надежнее плана у меня не было за всю жизнь. Но я игнорирую его сарказм. Нужно сосредоточиться на задаче. Разбить её на отдельные шаги, так будет проще. Шаг первый – снять броне-кофту. Извернувшись, ковыряю застёжки на боку. Посмотрев на эти страдания, Паук отодвигает мои руки и расстёгивает сам, быстро и умело. Совершенно не к месту приходит мысль, что это сексуально. Когда кто-то стоит настолько близко и раздевает тебя. Наверняка это опять действие адреналина: почему-то, когда я сильно волнуюсь, организм тут же требует секса. Всего лишь физиологическая реакция. На всякий случай отхожу в глубь кухни, давая понять, что дальше помогать мне с раздеванием не нужно. Ага, вон на тумбе и нужная тёмно-зелёная бутылка. Отвернувшись от мужчин, расстёгиваю кулон, стягиваю водолазку. Как хорошо, что сегодня надела простой чёрный лифчик спортивного фасона, а не какие-нибудь порно-кружева. Он плотный и закрытый, очень скромный. А вот трусы… Ой! У Голоса-в-голове от ужаса падает челюсть: Трусы из другого комплекта! Жёлтые! С лисёнком на заднице! Боги, у тебя дефицит нормального белья? Почему сегодня ты надела именно эти?! Я огрызаюсь, продолжая раздеваться: Ну, извините! Торопилась, схватила первое попавшееся. Голос-в-голове грызёт ногти, неразборчиво бубнит: Что они подумают, боги, что они о тебе подумают? Позор-то какой! А ещё строила из себя взрослую! Приседаю, чтобы расстегнуть ботинки, и попутно кошусь через плечо. Мужчины стоят рядом с вентиляционным ходом, Паук изучает распечатки, а вот Шмель отвлёкся: сложив руки на груди, заинтересованно следит за мной. В ответ на мой взгляд подмигивает. – А эта работёнка не такая скучная, как мне казалось. Паук тоже поднимает голову, быстро оглядывает происходящее и возвращается к чтению. – Судья тебя за яйца подвесит. – Ну да, рассказывай. Глаз уже положил на девушку, никому больше смотреть нельзя? Раз уж нет возможности уединиться, хотя бы не буду показывать смущения, как «целочка», напуганная мужским вниманием. В конце концов, в «Психушке» мне неплохо платили – значит, кто-то считал меня привлекательной. Нужно вспомнить это ощущение уверенности в себе. Так что я поворачиваюсь к мужчинам, выпрямляю спину и стягиваю джинсы с равнодушным видом, словно делаю такое каждый день. – Если тебя это порадует, можешь смотреть. Я не умру. Шмель расплывается в игривой улыбке, пихает Паука плечом. – Видишь? У меня тоже есть шанс породниться с Александэром. Поправляю жёлтые трусы – спокойно и даже с каплей самолюбования. Пусть не думают, что я боюсь. Осторожно ступаю босыми ногами по холодному полу, чтобы добраться до стоящей на тумбе бутылки. Открыв, лью себе на грудь и плечи, спину. Воздух наполняется густым запахом оливкового масла. Влажный холодок капель щекотно сбегает по животу и пояснице, а дальше масло впитывается в злополучные жёлтые трусы, от чего они идут пятнами. Проклятье, почему я не надела чёрные… В помещении висит тишина. Шмель не комментирует? Удивлённая, бросаю взгляд. Оказывается, теперь они оба, забыв о распечатках, зачарованно уставились на мой промасленный лифчик, Паук тяжело сглатывает. Непроизвольно тоже оглядываю себя: от влажного холода соски пикантно торчат, густые капли масла медленно стекают по животу. Голос-в-голове ухмыляется: Что, крутые мужики, поняли, кто тут главный? Сиськи – вот настоящая сила! Хм, а это приятно – когда на тебя смотрят настолько жадно. В самом деле придаёт уверенности. Быстро растерев масло от шеи до колен, вытираю руки кухонным полотенцем, хотя это, конечно, мало помогает от липкости. Обуваюсь. Ну и видок! Разводы масла, некомплектное бельё и залихватские ботинки с широким голенищем. Но я держусь со всей уверенностью, на какую способна: выпрямляюсь, гордо выпятив грудь – пусть и небольшую, не буду стесняться, – и даже кладу руки на бёдра. Зацените, насколько я крута! Правда, тут же понимаю, что зря снова влезла руками в масло, больше не стоит к себе прикасаться. Продолжая разглядывать меня, Шмель тянет задумчиво: – Это было впечатляюще. Понять бы ещё зачем. – Чтобы было проще передвигаться. Судя по их недоумевающему перегляду, я сказала что-то странное. И наверняка глупое. Но почему? – Труба ведь узкая. Без одежды я худее. И я должна быть скользкой, чтобы не застрять на поворотах?.. – Вообще-то внутри грязно, и на масло ты в два счёта соберёшь всю эту грязь. К тому же… – Шмель продолжает неохотно: – От резака могут быть ожоги. От масла на коже будет хуже. – Не страшно. Ожогами меня не испугать. Мужчины на эту реплику реагируют молчанием. Наверное, они вполне представляют, как выглядят шрамы от ожогов, – да-да, именно так, как у меня на груди. Теперь, когда я отдала наёмникам почти все свои деньги, средств на замену кожи не осталось, придётся жить со шрамами. Собрав с кухонной тумбы одежду, подхожу к Шмелю, протягиваю. – Только тут это… Кулон. Можно его как-то… Он для меня важен. – Важен так важен, – бородач подхватывает цепочку и слишком уж легкомысленно, на мой вкус, закидывает её в боковой карман штанов-карго. В ответ на мой испуганный взгляд добавляет: – Не боись. Куртку я могу снять, а в штанах по-любому буду. Тем временем Паук берёт мою правую руку и сильно трёт предплечье какой-то ветошью, стирая случайные капли масла. Сверяясь с бумажной схемой, от локтя к запястью рисует маркером чёрную линию с пятью изгибами. – Здесь, – он указывает на локоть, не касаясь кожи, – начало движения. Тебе нужны только крупные развилки – такие же, как здесь на входе. Остальные трубы вспомогательные, наверняка будут узкие, не обращай на них внимания. На этом этаже – два поворота. Кружок – вентиляционная шахта, спуск вниз. И там три развилки. Всё понятно? Уверенно киваю, про себя думая о том, что с моим везением запутаться вполне реально. Голос-в-голове спокойно говорит: Хватит паниковать. Ты всё равно собралась сдохнуть, так хотя бы попытайся. Точно. Попытаюсь. Вдруг повезёт? Следующий пугающий пункт: Шмель протягивает мне плазморез, явно без особого желания. Неуверенно беру в руки, оглядываю. Небольшая, но тяжёлая чёрная коробка, из неё идёт свернутый кольцами шланг, заканчивающийся продолговатой красной штукой. И ещё есть какая-то прищепка. Вся эта конструкция тяжело оттягивает руку. Моя задача выглядит всё сложнее. Недовольно вздохнув при виде того, как я держу плазморез обеими руками на уровне груди, словно священное подношение, Шмель всё же начинает инструктаж: – В трубе будешь толкать его перед собой. Постарайся аккуратнее, ладно? Значит, зажимаешь клемму, – он показывает мне прищепку, – на том, что планируешь резать. Нажимаешь эту кнопку. Держи сопло подальше от себя, не смотри на пламя. По возможности опусти лицо. Дыши поменьше. Подожди, пока пыль осядет. И не хватайся сразу за решётку – она будет горячая, подожди минуту. Я замираю, сосредоточенно разглядывая клемму, стараясь вообразить процесс. Киваю, хотя всё же сбиваюсь на нервную улыбку. – Понятно. Нужно включить эту херню и тыкать ею не глядя. И не дышать. Очень легко. – Давай попробуем. Разрежь мне… – Шмель оглядывается по сторонам. – Да вот срежь этот кран. Раз уж не взрываем дом, так хоть поднасрём хозяину. – С удовольствием, – вот теперь я улыбаюсь искренне. Продолжая строить из себя уверенную девицу – не хуже любых наёмников, – шествую к раковине, зажимаю прищепку клеммы на металлическом корпусе крана, на всякий случай всё же кошусь на Шмеля, однако он не останавливает. Вытянув руки как можно дальше от себя, приставляю красную продолговатую штуку – то бишь резак – к основанию крана и, опасливо отвернувшись, жму на кнопку. Из сопла резко вырывается шипящий ярко-голубой огонёк – инстинктивно хочется отбросить эту опасную штуку подальше, – но я всё же удерживаю плазморез в руках. Пилю поперёк крана, и из сопла плещут фонтанчики искр. – Медленнее. – А. Осторожно покосившись на сверкающие искры – летят вниз, моих рук не касаются, – веду резаком медленно. Вскоре звук меняется, ещё немного – и внезапно кран, отвалившись, со стуком падает в раковину. В глубине среза виднеются тёмные внутренности, влажные и тронутые ржавчиной. – Мм, – Шмель уважительно поднимает брови. – Да ты молодец. Только угол держи вот так. Встав сзади меня – не приближаясь, чтобы не влезть в масло, – он кладёт ладони сверху на мои и направляет плазморез чуть по-другому. – Поняла. – Тогда следующее. Руки давай?.. Шмель берёт с рюкзака чёрные перчатки – полностью закрытые, с металлическими вставками, с виду тяжёлые. Голос-в-голове шепчет в восторге: Ух ты… Какие классные! Однозначно, ради такого стоит лезть куда угодно, даже в трубу! Глупо улыбаясь, стою с растопыренными пальцами, следя, как Шмель натягивает мне самые крутые перчатки в моей жизни. Великоваты, но всё равно прекрасны. И легче, чем выглядят. Со стороны ладони – небольшие металлические кругляши по всей поверхности, включая пальцы. С тыльной стороны – по два металлических «когтя» на костяшках. По острой кромке пробегают отблески света. – «Когти» только на крайний случай. Поняла? – Шмель затягивает последнюю застёжку на запястье и серьёзно заглядывает мне в глаза. – Не надо кромсать всё подряд для развлечения, они быстро затупятся. Так, смотри сюда, на ладонях это магниты. Слегка помогут ползти по трубе, хотя на многое не рассчитывай. Вот эти кнопки усиливают магниты, это понадобится в шахте. Запомни! В шахте ты будешь висеть на магнитах, – Шмель стучит пальцем по кругляшам на моей ладони, – не вздумай использовать для этого «когти», они на такое не рассчитаны. Если брямкнешься в шахту, мы, конечно, тебя вытащим – разворотим полдома, но вытащим, – однако давай не будем так делать. В этот момент сбоку подходит Паук и прижимает к моему лицу что-то чёрное. Я интуитивно отшатываюсь, дёрнув головой, но стряхнуть не вышло, Паук по-прежнему прижимает эту штуку к моему лицу. – Это респиратор. Внутри пыльно. Замираю, настороженно глядя на него поверх чёрного «намордника». Закрепив и поправив края маски, Паук прижимает к моему лицу ладони. – Резко вдохни, медленно выдохни. После некоторого замешательства всё-таки делаю указанное, и Паук, кивнув, отходит. Тут же Шмель щёлкает пальцами перед моими глазами, привлекая внимание, и продолжает: – В вентиляционной шахте ты нажимаешь обе кнопки, прикладываешь ладони к стене… Не, сначала убедись, что она металлическая. На схеме указано так, но вдруг… Ты же умная девочка, ты не догадаешься сигануть в бетонную шахту? Хлопаю на него глазами, не понимая, зачем мне прыгать в шахту, и Шмель осторожно спрашивает: – Ты понимаешь, чем различаются металл и бетон? Или, допустим, кирпич? – он ждёт моего ответа, и я неуверенно киваю. – Понимаешь, что они не магнитятся, да? – Если ты про металл и магнит, то понимаю. Я же не тупая. Шмель кивает с сомнением, бормочет себе под нос: – Не, ну я уточнил… Мало ли… Значит, нажимаешь обе кнопки, – он нажимает, показывая, и на тыльной стороне запястий вспыхивают зелёные лампочки. – Есть два режима. Первый – они по очереди пульсируют, каждые три секунды. Одна держит сильнее, вторая слабее, и в этот момент ты её двигаешь. Вообще, повезло, что в шахте нужно спуститься, а не подниматься наверх. Вниз – это буквально курорт, расслабишься и потихоньку съедешь. Второй режим – для этого удерживаешь кнопку – держит постоянно. Да, и важно: в трубе не надо ими пользоваться, заряд не особо велик. В трубе ты ползёшь своими силами, ясно? Я уж думала, что на этом всё, однако Паук ещё надевает мне прозрачные очки-консервы, а Шмель крепит на лоб ремень с фонариком. Боги, меня как будто экипируют для супер-задания. В респираторе душно, в перчатках неловко, плазморез оттягивает руку, ботинки тяжёлые, зато туловище практически голое – если не считать пропитанного маслом белья. Сдаётся мне, что я похожа на эротическую фантазию жителя постапокалипсиса. Наёмники, отступив от меня, оглядывают результат. – Ну что, снарядили как могли. Кстати, – Шмель смотрит на Паука, – она смотрится лучше, чем ты. Тот отвечает скептическим выражением лица. – Намекаешь, что в условиях жёсткой конкуренции мне теперь тоже придётся раздеваться до трусов? – Не-не-не, – Шмель в ужасе отмахивается. – Обойдусь, спасибо. Шагаю к плите. Но на полпути останавливаюсь. – Как мне туда залезть? – повышаю голос, чтобы было слышно из респиратора. – Не кричи, у тебя ж микрофон, – Шмель указывает пальцем на своё ухо. Подойдя ко мне, приседает. – Давай на плечи. Я никогда не сидела на плечах, так что не сразу понимаю, как залезть, ёрзаю бёдрами вокруг шеи Шмеля, стараясь раздвинуть ноги пошире, чтоб не задушить его ненароком, – наверняка это выглядит непристойно. Зато, когда он поднимается, мне становится не до чужого удобства: мир вокруг опасно наклоняется, я чуть не опрокидываюсь назад, так что мигом сжимаю бёдра с испуганным «Ух!». Еле успеваю вцепиться в короткую жёсткую шевелюру Шмеля, на что он недовольно шипит. – Сразу видно, что золотая. Никакого уважения к рабочему классу. – Извини. Те. Извините. Шмель поднимается на стул, затем на плиту. Злорадно отмечаю, что её поверхность уже пошла сеткой трещин. Вот и отверстие трубы. Неужели я реально туда полезу? Кладу на дно плазморез, проталкиваю его как можно дальше. Осторожно просовываю руки и плечи. Прикосновение холодного металла к коже неприятно. Проклятье, тут реально темно и узко… Фонарик на лбу освещает совсем немного, а когда я двигаю головой, свет истерически мечется по стенкам. Однако Голос-в-голове звучит неожиданно уверенно и настойчиво: Лета, соберись! Сина держат в клетке, а если ты не справишься, то и вовсе взорвут. Хватит ныть, ползи. И я ползу. Пока всего лишь у входа, но начало положено. Отлично, залезла по пояс, вот уже и т-образная развилка, отсюда нужно свернуть налево. Опробую перчатки. Сунув руку в левое ответвление трубы, скребу кончиками пальцев по металлу, однако они лишь скользят. Размагнитились? В недоумении разглядываю круглые блестяшки на пальцах, но в этот момент Шмелю, видимо, надоедает держать меня на плечах, так что он подсовывает ладони мне под задницу и толкает с таким усердием, что я проскальзываю вперёд – и впечатываюсь головой в тупик. В ответ на мой жалобный скулёж руки ослабляют хватку. – Уже застряла? Странно, когда одним ухом слышишь голос Шмеля в наушнике, ясно и отчётливо, а другим – из-за спины и с лёгким эхом металлической трубы. Из-за этого ощущение, что в голове гудит. Тем временем я копошусь в сумраке, пытаясь повернуть налево. Нет, лежа на животе невозможно повернуть на девяносто градусов, я же не ящерица. – Мне нужно лечь на правый бок. Те же ладони, тёплые и шершавые, хватают меня за бёдра и переворачивают. Со стороны, небось, тоже выглядит непристойно – они ложатся куда придётся, не особенно заботясь о приличиях, – однако, когда торчишь головой в вентиляции, уже не до того, лишь бы сработало. И это работает: руки у Шмеля сильные, труба круглая, легко перекатиться, – так что через пару секунд я уже лежу на боку. Отсюда можно пробовать повернуть. А вскоре понимаю, почему магниты не сработали в первый момент: я всего лишь неправильно прикладывала. Нужно не кончиками пальцев цепляться за поверхность, а прикладывать сразу всю кисть – тогда магнитятся и пальцы, и ладони, и подтягиваться вперёд гораздо проще. Нескольких минут пыхтения и ёрзанья всеми конечностями по стенке трубы, в какой-то момент кажется, что ноги не пролезут в поворот, но я всё же проскальзываю вперёд. Ура! Спасибо «Психушке» за мою гибкость. И спасибо дерьмовому прошлому за то, что недавно я много плакала и заметно похудела. И, конечно, спасибо киноакадемии, эта награда очень важна для меня… Мои скачущие мысли перебивает голос Шмеля, который теперь слышен преимущественно в наушнике, а в трубе за моей спиной раздаётся совсем тихо: «Всё, начало пройдено. Удачи, детка». Я пыхчу в ответ: – Угу… Успокаивающий голос Паука: «Ты сможешь. Думай только об этом». – Спасибо. Так, до вентиляционной шахты остался всего один поворот. Элементарно. Я глубоко вдыхаю – это не так-то легко через респиратор – и начинаю ползти. На вдохе вытягиваю руки вперёд. Оказывается, удобнее повернуть таз набок и отталкиваться одной ногой, больше пространства, чтобы согнуть колено. Выдох – одновременно подтягиваемся руками и отталкиваемся ногой. Всё элементарно. Очень просто. Жаль, что локти утыкаются в боковые стенки, через некоторое время собью. А по рёбрам время от времени проезжаются металлические швы на дне. Ну и ничего. Руки. Ноги. Отталкиваемся. Периодически толкаю вперёд плазморез. Всё нормально. Всё нормально. Я смогу. Возьму и сделаю. Долбаная труба реально узкая. Да, здесь она пошире отверстия, через которое я залезала, точно не застряну, но всё равно ведь узкая. Из-за этого приходится держать голову склонённой – очевидно, шея скоро устанет. К той грязи, что выхватывает из темноты свет фонарика, лучше не приглядываться. И не думать о том, что я протираю всё это собственным телом. Ну, хотя бы никакой живности не ползает. Или я её не замечаю?! Голос-в-голове говорит успокаивающе: Ничего особенного не происходит. Всего лишь пыль. Да и насекомые – не страшно. Тараканы не кусаются. Здесь достаточно воздуха, и у тебя есть респиратор. Дыши равномерно. И ползи. А вот и нужный поворот – очередные девяносто градусов. Отмахиваюсь от панической мысли «Ты уверена, что правильный?!». Да, я уверена! Здесь не так много поворотов. Я должна быть уверена. Теперь, без помощи Шмеля, приходится повозиться, чтобы самостоятельно, по чуть-чуть, перекатиться на бок. Затем начинаю ползти в поворот. Подбородок прижимается к шее, и я морщусь от неудобства. Чувствую себя дождевым червяком, очень медлительным и жалко извивающимся. Голос-в-голове оптимистично выдаёт: Представь, что это занятие по йоге! Многие ходят на такие, полезно для здоровья. Только вообрази, какую пользу это принесёт твоим чакрам! Вылезешь из этой трубы просветлённая на всю голову. Из плюсов: труба в месте поворота закруглённая. Если бы здесь был металлический угол, я бы соскребла о него половину кожи. А так – лишь несколько ссадин. Впрочем, сейчас, из-за адреналина, я наверняка не чувствую и половины ушибов. Некоторое время после поворота так и ползу на боку – чтобы не тратить время и силы на брыкание в попытках перекатиться на живот. Однако вскоре понимаю, что в такой позе устаю ещё больше. Нет, всё-таки нужно перевернуться… Вот так, медленно, но верно… Отлично! Двигаемся дальше. Всё нормально, всё нормально. Пыли стало больше, теперь она покрывает дно сплошным слоем. Если сфотографировать и наложить фильтр, будет выглядеть как заснеженный пейзаж. В какой-то момент кажется, что впереди, в пыли, заметно движение. Замираю, приглядываясь. Вроде ничего. Но ползти туда голым телом не хочется. Милостивые боги, хоть бы не раздавить какую-нибудь гадость, я ведь даже не могу вытереться, руки торчат впереди в трубе. Нет, всё спокойно. Да и вообще, подумаешь! Внутренности насекомых мерзкие, но давайте вспомним, зачем мы здесь, – потому что гораздо более мерзкий Марк Силан держит Сина в клетке и угрожает разрезать его на куски! Ради важного дела можно и в кишках перемазаться. К тому же насекомые наверняка убегут, зачем им лезть ко мне? И они не опасные. Тараканы действительно не кусаются. Пауки тоже. Внезапно Голос-в-голове говорит: А как же каракурты? Заткнись, ты не помогаешь! В этот момент чувствую, как по лбу что-то ползёт. От испуга я дёргаюсь, со всей силы впечатавшись макушкой в потолок трубы, торопливо трусь лицом о левое плечо – респиратор и очки мешают – и направляю туда свет налобного фонарика, ожидая увидеть останки раздавленного насекомого. Но ничего нет. Что-то ещё щекочет по виску, я напряжённо замираю… Но соображаю, что это, должно быть, капля пота. Снова вытираюсь о руку, на этот раз медленнее. Да, ничего не заметно. Всего лишь пот. Нет здесь никаких насекомых. А даже если б и были, точно не ядовитые пауки. Такие водятся в южных странах, а не у нас. К тому же это всё-таки дом золотого гражданина, здесь не может быть гнезда каракуртов в вентиляции. Иначе они бы спокойно вылезли через решётки и расползлись по комнатам… Забрались бы всюду, даже в постели… Чёрт, зачем я это представила?! К моему облегчению, в ухе раздаётся деловитый голос Шмеля: «Моль, как дела?» Морщусь от дурацкого прозвища, но максимально оптимистично пыхчу в ответ: – Замечательно. «Отлично, – он звучит с явным облегчением. – Ты там иногда подавай голос, а то Паук уже соскучился по тебе. Сидит в углу и плачет». Я улыбаюсь. Боги милостивые, как же классно посреди этой душной темноты слышать, что кто-то «шашкучился» по мне. – Хорошо. «Конец связи». На самом деле, конечно, дела мои вовсе не «хорошо». Я торчу в узкой и тёмной трубе где-то внутри стен дома гадского Марка Силана, и компанию мне составляет лишь свет небольшого фонарика. На периферии сознания периодически зазвучит паническое: «А если застряну?» – но я концентрируюсь на дыхании и правильных движениях. Руки. Ноги. Подтянуться и оттолкнуться. Вдох и выдох. Синяки гарантированы. Как и боль в мышцах. Может, что-нибудь потяну. Ну и плевать, зато я покажу этому уроду, как трогать тех, кто мне дорог. Даже жаль, что мы не взорвём дом, хотела бы я увидеть выражение лица Силана, когда он поймёт, что не только лишился «робота», но и вместо загородного дома теперь имеет котлован. Желательно радиоактивный. А сверху я бы ещё и плюнула. Вдруг осознаю, насколько устала. Распластываюсь, давая отдых мышцам, прижимаюсь щекой к прохладному металлу, глубоко и размеренно дышу. Нужно продуктивно использовать каждую секунду. Интересно, как часто здесь травят насекомых? Вдруг где-то в тупике скопился ядовитый газ? Вдруг замечаю равномерный, явно механический, гул. Это вентиляционная шахта? Она близко! Всё, хватит лежать, идём дальше. Гул приближается. Ура, уже совсем рядом, а там быстренько спущусь – Шмель ведь говорил, что это легко и просто, – а там совсем немного, и я уже на месте… Однако весь энтузиазм сдувается, когда я упираюсь в перегородку: трубу перекрывает металлическая сетка. Проклятье! Опустив лицо вниз, колочу в сетку, чтобы стряхнуть с неё пыль и проверить устойчивость. Пружинит. Вроде бы тонкая. Просовываю пальцы в ячейки и, вцепившись покрепче, дёргаю туда-сюда. Немного поддаётся, но мои руки слишком слабые. Можно ли использовать «когти»? А вдруг где-то они понадобятся больше? С другой стороны, они ведь не должны затупиться от одной тонкой сетки? Это же перчатки для крутых военных мужиков! Что ж, других вариантов нет, пробуем. Начну с левой: если я, как обычно, сделаю что-то неправильно, левую перчатку потерять будет не так жалко, как правую. Сжимаю кулак, размахиваюсь, насколько позволяет труба, и бью в край сетки. «Когти» проходят на удивление легко. Отлично, теперь, напрягая кулак, веду его вдоль края. Так, вжик-вжик, осталось вытолкать сетку наружу – и путь свободен! Голос-в-голове радостно восклицает: Ну, ты крута! Прям реально тебе говорю – крута! Похоже, что справишься. Вытираю о плечо запылившиеся очки и, подобравшись к краю трубы, кручу головой, чтобы осветить налобным фонариком пространство дальше. Это и есть вентиляционная шахта? Широкая – ну, по сравнению с трубой. Откуда идёт гул, сверху или снизу, непонятно. Но тут Голос-в-голове резко меняет тон на панический: А что, если это шахта лифта? Высунешь туда руку – и её раздробит тяжеленной железякой?! Сердце замирает от страха, и я шепчу: – Шмель!.. В ухе тут же раздаётся: «Моль, приём». – Слушай, а в этой шахте ведь ничего не может быть? Такого, что отрежет мне голову? Это глупо, – хихикаю, – но я что-то нервничаю. «Что ты видишь?» – Стены… вроде металлические, округлые. И ещё что-то шумит, – я торопливо шепчу: – Это ведь не может быть лифт? Вдруг я ошиблась и вылезла к лифту? «Там есть тросы?» Медленно веду лучом фонарика, чувствуя, насколько мышцы шеи уже устали от неудобного положения в трубе. – Нет. Пустое пространство. Шмель уверенно говорит: «Значит, это не лифт. Он ведь не может левитировать в воздухе, правильно?» – Угу… – в моём голосе всё же звучит сомнение. «Что до звука, то там должен быть большой вентилятор. Так шумит или по-другому?» – Вроде. Так приятно, лёжа в гулкой темноте, слышать этот оптимистичный голос: «Ну, тогда всё в порядке. Подыши минутку, успокойся, затем включай магниты и выбирайся в шахту. Нужное отверстие – прямо под тобой. Просто не падай вниз, и всё будет замечательно». – Магниты точно меня выдержат?.. «Они меня выдерживают, а ты-то вообще тощая». – Спасибо, конечно, – тяну обиженно. Кто бы сомневался, что он пройдётся по моей внешности. «Я имел в виду – такая классно тощая. Типа, как актриса или кто там…» – Ладно, я поняла. «Конец связи». Отодвигаю в сторону плазморез, придерживая его локтем, несколько раз глубоко вдыхаю – и резко высовываю голову в отверстие. Внизу нет ничего похожего на коварный лифт, жаждущий моей мучительной смерти. Всего лишь небольшое, округлое и глубокое помещение с круглыми сетками – такими же, как та, вместо которой теперь торчу я. Луча фонарика не хватает, чтобы хорошенько рассмотреть дно, но там вроде бы металлическая решётка. Кажется, что замечаю за ней смутное движение— это лопасти вентилятора? Или это пробежала огромная крыса. Или паук-мутант с двумя десятками длиннющих лап, ощетинившихся ядовитыми когтями на сотнях сочленений. И тут мне в голову приходит мысль, полная ужаса: а вдруг что-то подобное нависло сверху?! Как можно быстрее выкручиваю голову вверх, шея протестующе болит. Нет, насколько я вижу, там тоже ничего – ни зубастых крыс, ни лифта-убийцы. Фух… Теперь уже аккуратно поворачиваюсь обратно на живот, втягиваю голову в трубу – но тут меня больно дёргает за волосы! Проклятье, зацепились за рваный край сетки. От резкого движения и плазморез съезжает по стенке трубы, бухнувшись мне в рёбра. Бля! Шиплю от двойной боли и, неловко вывернув руку, нащупываю зацепку пальцами. Кажется, вот она, но перчаткой волосы не распутаешь. Подёргав головой, решаюсь: сжимаю руку в кулак и тычу «когтями» в предполагаемую область зацепки. После нескольких попыток волосы отпускает, и я с облегчением ныряю в трубу. Всё, нужно полежать и немного отдышаться. Здесь, в шахте, уже чувствуется ленивое движение воздуха, и у меня хотя бы прошло ощущение, что вот-вот задохнусь. Может, снять этот душный намордник хотя бы ненадолго? Поразмыслив, с сожалением отказываюсь от этой соблазнительной идеи: потом не смогу надеть его обратно. Так хотелось бы просто лежать и ни о чём не думать, но зловредный Голос-в-голове, как обычно, не позволяет, требовательно настаивает: Хватит валяться. Времени мало, а ты разлеглась, как у себя дома. Лучше подумай, как ты вылезешь в эту шахту. Ну, как-как. Включу перчатки, а потом поползу вперёд и вниз. Голос-в-голове показывает яркий реалистичный образ: вот я тяну руки всё ниже по стенке трубы, а потом задница перевешивает, и я, кувыркнувшись, вываливаюсь в шахту. От резкого рывка ломаю запястья, а дальше в лучшем случаю так и вишу на них, а в худшем – падаю на дно. Чёрт! И правда, так не получится. А как? Может, перевернуться на спину? Примагничу руки выше отверстия и спиной вылезу в шахту. Несмотря на мышечную усталость, переворачиваюсь относительно быстро, я уже поняла алгоритм движений. Да и тот факт, что я всё-таки достигла шахты, не застряла и не встретила тараканов, вселяет оптимизм. Другой важный вопрос: как взять с собой плазморез? Может, снять респиратор и зажать шланг по рту? Нет, велика опасность его или выронить, или прокусить. А главное – потом ведь снова ползти по пыльной трубе, респиратор необходим. В итоге накручиваю шланг на шею. Красный резак и основной чёрный корпус будут висеть на груди. Хоть бы не оторвались. Медленно вдыхаю-выдыхаю… Аккуратно высовываю руки вверх наружу, к металлической стене шахты – ощущение, что там нет ни опоры, ни выступа, вселяет страх. Наощупь нажимаю кнопки на перчатках, три секунды – и ладони сильно прижимает к стене. Фух, слава всем богам! Запоздало думаю о варианте, если бы перчатки не сработали и мне бы пришлось ни с чем ползти обратно. Но теперь всё в порядке. Оттолкнувшись подошвами ботинок, рывком высовываюсь наружу по лопатки. Как и обещал Шмель, перчатки держат по очереди: то одна сильнее, то другая, – поэтому от резкого движения правая рука соскальзывает вниз, вызвав приступ паники, инстинктивно хочется оторвать ладонь от стены и хвататься за гладкую поверхность в безумной надежде нащупать хоть какой-то выступ… Но магнит сильный и – на моё счастье – не позволяет отнять руку. Так, я вишу. То есть пока ещё моя нижняя половина лежит в трубе, что придаёт уверенности, но руки и плечи висят на магнитах. Выбора всё равно нет. Придётся верить, что они меня удержат. Вскоре понимаю, как работают перчатки: нужно двигать рывками по поверхности стены. По три секунды на каждую руку. Я справлюсь. Пора выбираться в шахту. Однако стоит начать движение, как снова цепляюсь за край трубы с рваными остатками сетки – на этот раз лифчиком на спине. Вот же хрень! Приходится сдать назад, подтянуться на руках и в таком напряжённом положении миновать край. Фух! И вновь – как же хорошо, что сегодня я надела широкий и закрытый лифчик. Если бы на спине была застёжка, могло бы получиться очень «весело»: болтаться в вентиляционной шахте в расстёгнутом лифчике. Представив, как в этом случае пришлось бы протирать сосками холодный металл, я морщусь. Всё больше выбираюсь в шахту. Острия сетки зацапают спину всё ниже, уже дошли до поясницы. Больно, но это мелочи. По меркам «Психушки» – пустяки. Однако больше оттягивать момент не выйдет, и я, крепко зажмурившись, свешиваюсь пятой точкой в шахту, повиснув на перчатках. От ужаса непроизвольно мычу сквозь сжатые губы. Я вишу, всё нормально, перчатки удержат! Нужно открыть глаза. Отталкиваюсь пятками от дна трубы – края подошвы скользят и от этого скрипят противно – и подбираюсь ногами к краю. Выдохнув для храбрости, медленно вытягиваю правую ногу в шахту и полностью свешиваю вниз. Застёжки на запястьях чуть слышно хрустят, но держат… вроде. А если не удержат?! Перед глазами встаёт детализированная картинка: я падаю вниз и приземляюсь на лопасти вентилятора, которые, даже не запнувшись, разрезают моё тело на несколько кусков. Да, я знаю, что он закрыт решёткой – если вообще внизу, – но мою фантазию это не убеждает, в ушах так и стоит влажный «шлёп», с которым мои окровавленные куски упадут на пол. Странно, но Голос-в-голове не поддерживает эту мысль – а ведь она как раз в его вкусе, – вместо этого включив легкомысленный тон: Лета, хватит выдумывать. Тебе ведь сказали, всё будет нормально. Наоборот, это самое классное приключение в твоей жизни! Только подумай, ты висишь в вентиляционной шахте в этих модных перчатках – как самая крутая героиня боевика. Трусы вообще отпадные, все парни оценили. А сейчас камера наезжает снизу, крупным планом на твою задницу, так что давай, шевели ногами, зрители ждут. И я, действительно, шевелю. Вытаскиваю наружу и левую ногу, окончательно повиснув на перчатках, прижавшись щекой к металлической стене и молясь всем возможным богам. Всё, назад пути нет. А что там Шмель говорил про небольшой запас магнитов?! Вдруг они выключатся на середине пути?! Испуганно взглянув на перчатки над головой, начинаю суетиться – это не помогает ускориться, зато я смешно болтаю ногами в воздухе. Если что, умру весело. Тем не менее, всё же рывками продвигаюсь вниз, повисая то на одной руке, то на второй. Теперь и мышцы спины будут болеть. Хоть бы ничего не потянуть, мне ещё опять по трубе ползти. Лицевой стороной тела протираю холодный металл, по спине гуляет сквозняк. Пот уже высох, и даже не верится, что недавно мне было настолько жарко. Тяжёлая коробка плазмореза на каждом рывке больно тычет углом в рёбра, шланг сжимает шею – не опасно, но неприятно, – и я раздражённо рычу. Наконец-то в поле зрения появляется забранное сеткой отверстие. Так, нужно сразу продумать стратегию, чтобы не пришлось переделывать. Как назло, однообразный механический звук вентилятора отвлекает и мешает сосредоточиться. Кто-нибудь, выключите эту хрень! Поразмыслив, понимаю, что внутрь трубы нужно будет лезть вперёд руками. Следовательно, отверстие должно быть на уровне плеч. А вот самая большая проблема – срезать сетку. Для этого придётся выключить левую перчатку. Надеюсь, всё получится. Должно получиться! Пожалуйста! Собравшись с духом, нажимаю кнопку – притяжение мгновенно исчезает, а я всем телом повисаю на правой руке, мышцы правой половины спины болезненно натягиваются. О боги милостивые… Стараюсь резать сетку как можно ровнее, однако закончив и оторвав её – так приятно швырнуть вниз, хотя раздавшийся снизу звук удара нервирует, – обнаруживаю, что отверстие щерится колючками проволоки. Кромсаю их «когтями», против некоторых это помогает, другие остаются торчать, но выбора нет, придётся лезть прямо так. Внезапно в голове раздаётся чёткая и непоколебимо уверенная реплика Голоса-в-голове: Стой, тупица. Что на этот раз? Опять проблемы? Я уже не способна думать… А вот Голос-в-голове способен и показывает наглядный образ: правая перчатка – в режиме постоянной работы магнита, я не смогу оторвать её от стены, чтобы завести внутрь трубы, и останусь пришпиленная на этом самом месте. Да бля… Почему всё это так сложно?! Как же меня бесит эта темнота с одиноким дёргающимся лучом фонарика, и этот действующий на нервы сквозняк снизу, и однообразный гул, и всё это! Не говоря о том, что мои ноги болтаются в воздухе, всё тело болит, и я ненавижу Марка Силана, чтоб он сдох! Нужно собраться, Лета, соберись. Силы уходят. Так. Нужно разбить всё на простую последовательность действий. Дотянуться левой рукой до правой, что не так-то просто, когда висишь на ней. Нажать и держать кнопку, чтобы сменить режим… А-а-а, бля! Как только магниты на правой перчатке переходят в режим пульсации – я неудержимо сползаю вниз по стене. Лихорадочно тычу запястьем левой перчатки в правую руку, отчаянно надеясь попасть в кнопку – и зелёная лампочка вспыхивает, а левую руку прижимает к стене шахты! Фух, спасена… Теперь осталось всего ничего – подняться выше к отверстию и забраться в него. Вообще ерунда. Если бы я только представляла как. Очень к месту внутри закипает злость. Во всём виноват уродский Силан! Мерзкий гадёныш! Из-за него я болтаюсь на десять сантиметров ниже нужного отверстия. Казалось бы, пустяк – всего лишь десять сантиметров. Но это непреодолимое препятствие, если не знаешь, как подняться. Нет, я не сдамся. Я покажу этой шварыде! Что можно сделать? Согнуть колени и отталкиваться ими? С гладкой трубой не сработает. А-а-а, как же бесит! Вот бы и на ногах были магниты… Ботинки. Ботинки! У них рифлёная подошва. Подрыгавшись пару раз без толку, ловлю верный момент – и отталкиваюсь ногами от стены. Мышцы живота натягиваются до боли… Но у меня получилось зацепиться за поверхность стены подошвами. Вот так, ещё немного – и я вишу или, вернее сказать, стою внаклонку на вертикальной стене. Подошвы и в самом деле хорошо держат сцепление. Как мне повезло, что ботинки выбирал Син, всё же военные кое-что смыслят в функциональной обуви. Упираясь ногами, толкаю одну руку вверх. Всего один сантиметр, но это уже прогресс! Толкаю другую руку вдоль стены. Вот вылезу отсюда, найду этого выродка Силана и отпизжу чем под руку попадёт. И по яйцам дам. И стеклянной вазой по голове. Пусть меня посадят за нападение, но я сделаю это. Он ещё пожалеет, что связался со мной! Надо лишь добраться до этой дыры… Отчаянный рывок – и я заталкиваю левую руку внутрь трубы. Магнит срабатывает, ладонь прижимает к гладкому металлу, а внутреннюю поверхность локтя – к острой проволоке на краю отверстия. Может, в начале пути я бы перенесла это более стойко, но сейчас вскрикиваю от боли. Когда лимит сил подходит к концу, даже незначительные ощущения скребут прямиком по нервам, натянутым до предела. Скорее бы это всё закончилось… Мысль о том, как же я ненавижу Марка Силана, придаёт сил, чтобы протолкнуть левую руку глубже в трубу. Я справлюсь! Теперь полностью повисаю на левой руке: снова напрягаются уставшие до боли мышцы, острый край сетки втыкается рядом с подмышкой, а я страдальчески вою, кусая губы. Голос-в-голове немедленно комментирует: А они всё слышат. Сама вызвалась, а теперь ноешь. Наверняка Паук, когда лазает по вентиляции, не хнычет как девчонка. Но я уже дошла до такого состояния, когда даже на стыд сил нет. Ещё один рывок – и правая рука внутри трубы. И острия сетки впиваются также в правую подмышку. От боли текут слёзы, но зато я очень близка к тому, чтобы залезть в трубу. Подожди, гадский Силан, я тебе ещё покажу… Пыхтя, скуля, рыча от злости и всхлипывая от боли, я карабкаюсь изо всех сил, рву кожу об острые края сетки, дрыгаюсь, скольжу подошвами по стене, пару раз прикладываюсь о стену коленом, но всё-таки ползу вперёд. Слава богам, что магниты до сих пор держат! Ещё немного – и я наконец-то забираюсь в трубу, только ноги ниже коленей торчат снаружи. Невозможно. Я больше не могу. Сейчас сдохну нахер. Всё болит. Ненавижу эту трубу, этот однообразный шум, забирающийся под кожу, и этот душный респиратор! Даже бить Марка уже не хочется. В ухе раздаётся жизнерадостный голос Шмеля: «Моль, приём. Как твои делишки?» Распластавшись на дне трубы и дыша тяжёлыми всхрипами, еле выговариваю: – Нормально. Уже внизу. Сейчас пойду. «Давай, детка, уже близко. Доберёшься до выхода, откроешь дверь, а дальше Паук всё решит. Прямо всё-всё решит, сделает в лучшем виде, может, и на плечах тебя покатает. Но сейчас – нужно ещё немного постараться». – Ага… Кое-как выгнув руку, снимаю с шеи плазморез. Толкать перед собой удобнее. Приходится закусить губы и собрать последние остатки воли, чтобы подняться и начать движение. Начать – всегда самое трудное. Как и обещал Шмель, из-за сочетания оливкового масла и пыли я стала шершавой. Может, из-за этого ползти заметно труднее, а может, я просто выдохлась. Как он же и предупреждал. Шея затекла от неудобного положения. Из-за духоты давит виски. Каждый рывок требует усилия, но продвигает меня лишь немного. Ну, ничего. Зато я уже близко. Выход скоро. Всего лишь миновать три развилки. А вот и первая. Направо. Я успею? Кажется, что я здесь уже очень давно. Мысли путаются. Неужели эта давящая темнота когда-нибудь закончится? Неужели есть что-то, кроме пыли и металлических стен, по которым дёргано двигается свет фонарика? Есть мир за пределами этой трубы? Уже не верится. Я вымоталась, и окружающее кажется сном. Может, если я постараюсь, то смогу проснуться? Однако нет. Обстановка не меняется. Это не сон. Я должна ползти вперёд. Всего лишь дышать и ползти. Я смогу. Выбора всё равно нет. Хочется остановиться. Просто прекратить. Закрыть глаза и отключиться от происходящего. Всё это слишком, я просто больше не могу!.. Однако неожиданно звучит Голос-в-голове – и на этот раз он не высмеивает и не обвиняет. Он уверенно говорит: Ты справишься. Как ни странно, это прибавляет сил – совсем немного, но и этого достаточно, чтобы продолжать ползти. В попытках найти хоть что-то реальное в этом призрачном царстве пыли и мечущегося света я смотрю на длинную чёрную линию на руке. Её нарисовал Паук. Хоть я познакомилась с ним совсем недавно, но всё-таки он – реальный человек из плоти и крови. Как и Шмель. Они ждут меня снаружи. В любой момент я могу связаться с ними через аудиогарнитуру. Но сейчас я не буду этого делать, нужно бороться с паникой. Всего два поворота. Я точно прошла больше половины пути. Может, даже три четверти. Осталось совсем немного. Ещё одна развилка. Направо. От усталости движения рваные, а толку от них немного. Кажется, что я всё больше замедляюсь, и этот поворот отнял гораздо больше времени. Перекатившись обратно на живот, распластываюсь по дну всем дрожащим от усталости телом. Можно я полежу здесь пару часиков? Посплю? Голос-в-голове рассудительно говорит: Нет, нельзя. Лета, вставай. Ты и так еле ползёшь. Сколько уже прошло? Может, наступила ночь? Или следующий день? Они не будут ждать тебя вечно. Хочешь отказаться? Хочешь, чтобы они всё взорвали? Ты уже близко. Нельзя бросить всё так близко к цели. Вытираю о плечо непроизвольно текущие слёзы. Да, я не брошу. Зря я, что ли, сюда лезла? Не смотрю вперёд, чтобы не думать о своей ничтожной скорости, только ползу и машинально отмечаю узкие боковые ответвления. От одного к другому. Скоро будет последняя развилка. А там и выход. Совсем скоро. Но на очередном рывке вперёд мои пальцы вдруг больно бьются о препятствие. Плазморез намертво во что-то упёрся. В недоумении поднимаю голову. Как же устала шея… Впереди трубу перекрывает металлическая заслонка. Толстая, не разрезать. Дверца слегка повёрнута, но в щель разве что крыса пролезет. Изо всех сил толкаю ладонью, но дверца даже не шевелится. И я вдруг осознаю, что это конец. Выхода из трубы нет. От страха пульс подскакивает, и воздуха становится катастрофически мало. Я застряла. Застряла в тесной и тёмной трубе, похожей на гроб. Длинный и неудобный гроб. Впрочем, бывают ли они удобными? Я дышу часто и поверхностно, обтекая мгновенно выступившим потом, и на всякий случай скребу пальцами препятствие – вдруг всё же галлюцинация? Картинка перед глазами плывёт от слёз. Вот и конец. Сдохну, застряв в вентиляции. Тупая смерть для тупой меня. Сколько мне придётся здесь торчать? Всё тело болит, меня знобит, и я не могу нормально дышать в долбаном респираторе. Сколько часов я смогу выдержать в такой позе? На сколько часов хватит света фонарика? Они взорвут дом? Или бросят всё и сбегут, лишь бы избежать разбирательства? Вполне разумный вариант. Наверное, на их месте я бы так и поступила. Голос-в-голове, позабыв о поддержке, возвращается к привычному обличающему тону: Ты понимаешь, насколько подвела их? Если бы ты осталась дома, они бы уже выполнили заказ и получили оплату. Но нет, ты навязалась им, устроила пару манипулятивных истерик, полезла в эту трубу, хотя с самого начала знала, что ничего не выйдет. И вот, как обычно, всё испортила. Только это ты и умеешь. Может, наёмники всё же позвонят отцу, он заплатит выкуп и за Сина, и за меня? Тогда меня как-нибудь достанут отсюда. Не хочется даже думать, в каком состоянии я буду к тому моменту. Не говоря уж о том, насколько это тупо: безмозглая Алетейя возомнила себя крутой героиней, залезла в вентиляцию и застряла. Посмешище. Или он не захочет платить. Это вполне вероятно. Или я нахожусь в глубине стен, и достать меня отсюда нереально. А ещё возможно, что прошло уже несколько суток с тех пор, как я забралась в трубу, наёмники потеряли связь со мной и устали ждать. Уехали за океан попивать коктейли. А я буду лежать тут до тех пор, пока Силана не заинтересует, почему в его доме воняет разлагающимся трупом. Внутренности сжимаются от страха. Когда я слышала Шмеля в последний раз? Наверняка сейчас связи нет. Возможно, её нет уже давно, а я, не зная об этом, продолжала всё больше удаляться. От ужаса последние остатки соображения отшибает, я обессиленно прижимаюсь щекой к холодному днищу трубы и всхлипываю. В наушнике раздаётся спокойный голос Паука: «Моль, что у тебя происходит?» О, боги милостивые! Они ещё здесь! Они не бросили меня. Не бросили… Голос-в-голове шепчет: И как это тебе поможет? Впереди тупик. Я хочу ответить Пауку, но вместо этого всхлипываю уже не шёпотом, а в голос. В любой другой ситуации мне было бы очень стыдно, но сейчас – всё равно. Всё это не может быть реальным. Это какой-то кошмарный сон. Или галлюцинация. Можно я буду просто лежать тут и рыдать в три ручья? Они ведь и сами догадаются, что план провалился. Шмель предсказывал это с самого начала. Пока я стараюсь отдышаться и перестать плакать, Паук повторяет: «Моль, ты меня слышишь? Что происходит?». Голос настолько чёткий, словно Паук тут, совсем рядом, и мне даже кажется, будто я чувствую тёплые губы, прижавшиеся к моему уху, – как тогда, возле дома Силана. Слёзы не позволяют говорить в полный голос, так что я шепчу: – Я… Я застряла. Простите. Однако тон Паука не меняется ни на йоту, такой же спокойный: «Расскажи подробнее». У меня получается говорить громче и почти не всхлипывая: – Здесь тупик. Я не смогу выбраться. Давайте вы позвоните моему отцу, и я скажу, что вы в этом не виноваты. Тогда можно будет взорвать. Я не хочу торчать здесь долго. Паук отвечает размеренно: «Успокойся. Никто не будет тебя взрывать». А вот я больше не могу сдерживаться. – Ты слышишь меня?! Я не хочу умирать здесь несколько суток! – голос срывается, и я шепчу: – Пожалуйста… Однако Паук не реагирует на мою истерику. «Лета, слушай меня. Постарайся успокоиться. Закрой глаза, слушай мой голос и дыши медленно. Вдох… Ну же». Хочется в ответ заорать: «И как это должно мне помочь?!» – но я понимаю, что вопли тоже бесполезны. Ну, почему бы не попробовать. И я, закрыв глаза, шумно втягиваю воздух через нос. Выдыхаю через рот. Паук продолжает так же размеренно: «Молодец. Медленно. Снова вдох. И выдох. Я понимаю, тебе страшно, там темно и тесно, я сам ненавижу трубы. Но там безопасно, воздуха достаточно, и ты не умрёшь, мы по-любому тебя вытащим. Мы с тобой. Теперь скажи, что ты видишь». – Что-то перекрывает трубу. «Как это выглядит?» – Это… Круглый лист металла… По-повёрнут… «То есть это функциональная часть вентиляции, а не засор?» – Да… Это… заслонка. Она немного повёрнута, там щель. Но я не пролезу, даже если открыть полностью. А она не поворачивается. Намертво. «Хорошо. Сейчас мы что-нибудь придумаем. А ты продолжай дышать». В наушнике тишина. Я послушно дышу. Нужно расслабиться. Паника лишь делает хуже. А спокойствие зачастую помогает. Не то чтобы у меня был большой опыт стрессовых ситуаций, но на экзаменах в университете это работало. Через некоторое время голос Паука звучит вновь, наполняя меня радостью: «Как ты шла? Куда поворачивала?» Прикрываю глаза, стараясь вспомнить. – Направо, направо… И всё. «Вторая развилка точно направо?» Задумываюсь, разглядывая тёмно-серый металл заслонки. – Вроде. Я уже ни в чём не уверена. «Тогда всё в порядке. Ты просто неправильно повернула. Да, поворот направо ведёт к заслонке, всё верно. Нужно вернуться назад, к развилке, и двигаться в другую сторону. Всё хорошо. Выход уже рядом». Направо, налево, налево? А мне казалось, что направо, направо, налево… Смотрю на линию маркера, нарисованную на руке, но голова не соображает, пустая и всё. Может, Паук путает? Или я полностью заблудилась? Вдруг и на первой развилке повернула не туда? Что ж, вернусь. Хуже уже не будет. Или будет? Потому что теперь нужно весь свой вес отталкивать назад, а руки слишком ослабели. Подумав, перекатываюсь на спину и включаю перчатки: магнитить руки к потолку впереди и подтягиваться вслед за ними немного проще, чем отталкиваться. А вот чёртов плазморез некуда деть! Надеюсь, от моих рывков у него шланг не оторвётся. Кручу шеей каждые несколько секунд, освещая трубу, вглядываясь сквозь грязные очки, чтобы не пропустить поворот. Ещё одна ошибка недопустима, потому что смерть в этой трубе уже не воспринимается такой невероятной, как это было в начале пути. В пустой голове время от времени вспыхивают лишь мысли о том, что ничего не получится. Чтобы перебить пессимизм, стараюсь сосредоточиться на цели – помочь Сину. Однако тут же приходит уверенность, что он ранен слишком сильно. Или вообще мёртв. И я ползу по этой чёртовой трубе, перемазанная маслом, кровью и грязью, только чтобы в конце концов увидеть его труп. Ну, ничего. Я хотя бы не позволю этому мудаку резать Сина на части или что он там собрался делать. Конечно, если выберусь отсюда – в чём я уже очень сомневаюсь. Закусив губы – я уже настолько привыкла к вкусу крови, что и не чувствую его, – сосредоточенно продвигаюсь вперёд, то есть в данном случае назад. Пусть руки болят и дрожат от перенапряжения, главное – чтобы слушались. Ещё немного. Мне нужно ещё немного сил. Жаль, что у меня нет усиления мышц или другой полезной модификации. Сейчас бы нажала триггер – и ух, как поползла бы! Странно, но Голос-в-голове последние несколько часов бесит не привычной критикой, а холодной рассудительностью. Вот и сейчас он перебивает мою легкомысленную болтовню: Хватит думать о ерунде. Лучше заранее обдумай поворот. А что о нём думать? Я продолжу лезть вперёд ногами, к чему лишние сложности? Однако Голос безапелляционно заявляет: Впереди ещё одна развилка. Ты уверена, что вперёд ногами получится извернуться? А выход? Уже чувствуя поражение, всё же пытаюсь сопротивляться этой стальной убедительности доводов: Выбью решётку ногами. Но, чёрт, я и сама всё знаю: что могу без плазмореза не справиться, что будет опасно вылезать в помещение вперёд ногами, не видя куда… Ладно, ладно! На второй развилке придётся развернуться головой вперёд. Ненавижу! Как же я ненавижу всё это! Чтобы отвлечься хоть на что-нибудь, шепчу: – Паук. Расскажи что-нибудь. «Что именно?» – в голосе слышится недоумение. – Что угодно. О вас. Какую-нибудь историю. Паук неуверенно тянет: «Я не спец по рассказам». Тут же вступает бодрый голос Шмеля, тон похож на ведущего утреннего шоу: «Да, с этим у него не очень, зато много других достоинств, – он хихикает. – Не, ну я-то не проверял, но надёжные источники сообщают, что он… кхм, весьма интересный собеседник. Вот если бы только ему найти хорошую девушку – с воспитанием и чувством стиля. А то, бывает, заносит. Например, недавно мы были на море, не буду уточнять каком, это неважно. И Паук, – Шмель заговорщицки понижает голос, – купил себе очень странный летний костюм…» В голосе Паука слышна улыбка: «Сам знаешь, это такой стиль. Все местные так носили». «Вот я и говорю – стиль. С этим у него проблемы. Из всего ассортимента выбрал модель “придурковатый далматинец”. Не, ты представь: шорты как парус, рубашка на три размера больше, и всё это белое в чёрный горошек. Выглядел как придурок. Ещё удивлялся, почему все дамочки от него посбегали». Точно! Только сейчас до меня доходит, что все трое наёмников более загорелые, чем можно ожидать от зимнего Бергена. Чтобы отвлечься от тесной темноты вокруг, с удовольствием воображаю сурового Паука посреди пляжа: в ядовито-зелёных шлёпанцах и в бронежилете, из которого во все стороны торчит раздуваемый ветром костюм в горошек. Для полноты образа нужно добавить ему по пистолету в каждую руку. Да, вот так. Вот и злополучная развилка, на которой я неправильно повернула. Чтоб ты сгорела вместе со всем этим домом! Конечно, только после того, как мы с Сином уйдёт отсюда. А может, мне всё-таки разрешат напоследок взорвать дом? Жаль, денег не осталось, я бы им предложила дополнительный заказ… Привычным уже движением перекатываюсь на бок так, чтоб оказаться спиной к ответвлению. Ох, мои рёбра наверняка посинели… Та-ак, и просовываю ступни в дыру… Отталкиваясь руками от стен, засовываю ноги до колен. Теперь остался пустяк – продолжать отталкиваться, чтобы тело всё дальше зашло в боковой поворот, и параллельно выпрямлять колени. Вот бля!.. На середине процесса понимаю, что дальше выгнуть поясницу назад – до такой степени, чтобы вписаться в поворот девяносто градусов, – не выйдет. Обдумываю ситуацию, слушая собственные тяжёлые выдохи и хрипящие, с усилием, вдохи. Нужно развернуться в другую сторону. Тогда я согнусь на уровне живота и пройду. Хочется тоже поучаствовать в беседе – всё в полном порядке, никто не умрёт в трубе, – так что я пыхчу: – Отпуск – это хорошо. Голос Паука такой успокаивающий, слушала бы его и слушала. «Нет, мы работали. То есть я работал, а этот – заливал глаза ромом». «Ром был чудо!» – от тона Шмеля мне живо представляется его рыжая физиономия, расплывшаяся в блаженной улыбке. О, боги, как же я устала… Решившись, включаю магниты на перчатках. Шахту я уже прошла, можно использовать остатки запаса. Мышцы рук дрожат от усталости, но рывками подтягивать тело вслед за крепко держащимися на стенке перчатками всё же легче, чем без них. Неужели Паук вот так же лазал по вентиляции? Неудивительно, что он это не любит. Я бы второй раз сюда лезть не согласилась ни за какую награду. Надеюсь, у меня будет возможность для второго раза… В смысле, что в этот, первый, я всё же выберусь. Вот и развернулась. Теперь нужно запихнуть тело в боковое ответвление. Легко! Возьму и сделаю. Не то чтобы у меня был выбор. Труба на сгибе хоть и гладко-округлая, но, чтобы пролезть, приходится вжаться бёдрами в металл как можно сильнее – и даже такая мелочь уже невыносима. Зато теперь можно выключить магниты, отталкиваться ладонями вполне достаточно. Для разнообразия потренируем мышцы не на сгибание, а на разгибание рук. Долбаный Силан… Наконец-то преодолев поворот, бухаюсь лицом в дно трубы и отдыхаю, стараясь удержать уставшее сознание от соскальзывания в дрёму. Обидно, что столько усилий потратила на то, чтобы всего лишь исправить последствия ошибки и вернуться на ту же точку, в т-образную развилку номер два. Столько времени потеряла впустую. Болтовня в наушнике вроде и поддерживает морально, однако в то же время усыпляет слишком спокойными, размеренными интонациями Паука и успокаивающе-оптимистичным тоном Шмеля. Кажется, что с миром – а значит, и со мной – всё в полном порядке, а это значит, что я могу отключиться и вздремнуть пару часиков… Бр-р! Дёрнув головой, чтобы стряхнуть дрёму, сосредоточенно разглядываю поворот налево. Я справлюсь! Поехали. Снова – снова! – повернуться на бок, противоположный. От боли в рёбрах хочется материться, хаотично и бессмысленно выдавая все известные ругательства, но меня удерживает осознание, что меня слышно через аудиогарнитуру, в наушнике которой тем временем Шмель вещает снисходительно: «В итоге этот хуепутало так и распугал всех дамочек своей пижамой. Так что ты это… Смотри там, пока он свободный. Если прилично одеть, так и ничё будет». Повисает пауза, после которой Шмель возмущённо выдаёт: «Ой ладно, роботы-хреноботы… Где это видано – предпочесть железяку живому мужику? Он же мяконький… Вон, пузико какое! Такое счастье нужно хватать, пока не убежало!» В ответ Паук смеётся: «С твоим пузиком мне не сравниться». Просунув руки как можно дальше в левое ответвление трубы, включаю магниты, и через несколько секунд – ура, но такое обессиленное «ура» – ладони прижимает к металлической поверхности, опять чувствительно растягивая мышцы плеч и спины. Шмель довольно говорит: «Ну, моё-то – вне конкуренции. На пляже все дамочки были мои!» Паук, по ходу, также проникся настроением «ведущего утреннего шоу», так что отвечает: «Ну тогда, значит, я тоже расскажу историю – про твой пляж». Мне кажется, или с этой стороны труба уже? Нет, не может быть. Наверное, это я настолько устала, да и бёдра превратились в сплошной синяк из-за обтирания о металлические изгибы, что уже больно протискиваться. Хочется остановиться и расплакаться… Нет уж, меня так просто не остановишь! Зарычав, выбрасываю руку как можно дальше вперёд и тянусь изо всех сил, стараясь не обращать внимания на боль в передней поверхности бёдер. Затем другую. Всего лишь два простых движения – одна рука и вторая… На глазах выступают слёзы. Моё хныкающее сопение и бряцанье перчатками по стенкам трубы заглушают голоса в наушнике. Ещё немного – и я полностью с этой стороны поворота. Я сделала это! Боги милостивые! Я сделала! Обессиленно вытянув руки и ноги, перевожу дыхание, а в ухе снова материализуется голос Паука: «…и вот он сидит в воде – абсолютно пьяный – и ревёт, что тот ю…» Неожиданно для себя произношу в унисон с Пауком: – …юнга по маме. Голос в наушнике ненадолго замолкает, возможно, удивившись, что я знаю речные обороты. «Да, именно так. А тем временем прилив всё выше, и на каждой волне ему плещет уже прям в лицо, а он от этого только сильнее убивается. Выл буквально на весь пляж». Шмель обиженно перебивает: «Да что ты понимаешь в экзистенциальных кризисах, малолетка! Вот дорастёшь до моих лет – узнаешь. Когда тоска рвёт душу! А тут эти волны в харю лезут…» Чтобы хоть немного компенсировать потерянное время, торопливо ползу, подтягиваясь за магнитами. Прямая труба – вообще пустяк, а там уж остался всего один поворот до выхода. Скоро выберусь! «Вообще-то ты ненамного старше, куда тебе кризисы? – Паук с пафосом передразнивает: – Экзистенциальные». «Зато мудрее! У меня жизненного опыта знаешь сколько! Год за десять. Я, как говорится, настолько преисполнился в познании мира, что имею право уже сейчас испытывать все кризисы вплоть до восьмидесяти лет. Оптом». «Интересно, почему твой опыт проявляется только под бухло? Сейчас же адекватный человек». «А ты хочешь, чтобы я сейчас сел на пол и ревел? Для тебя не буду. Вот если Моль попросит…» Пробираясь по пыльной металлической кишке, пыхчу: – Нет. Спасибо. «Ну, как хочешь. А то для тебя я мог бы… много чего. Если б ты захотела». Тяжело присвистывая на каждом вдохе и выдохе, я всё же стараюсь держать бодрый тон: – Единственное, чего бы я сейчас хотела, – это ром. А лучше стопку серой текилы. С лимоном. И сахаром. Не хочу показывать, насколько мне плохо. Пусть я уже и хныкала, и завывала, но сейчас – докажу им, что я ого-го, уверена в себе, всё ещё способна преодолевать препятствия… Всем докажу! Конечно, если не сдохну тут. Неожиданно снаружи – из трубы, а не наушника – доносится тихое, почти призрачное: «Лета?..» От неожиданности вздрагиваю, вскакиваю, насколько позволяет высота трубы, и замираю, прислушиваясь. Голоса в наушнике продолжают оживлённый диалог, и я раздражённо шикаю. Разговор мгновенно обрывается. Тишина. Послышалось? Всего лишь шум в трубе. Или у меня начались галлюцинации. Сдёрнув респиратор, кричу: – Син?.. В горле сразу першит от кружащей в воздухе пыли, и я сдавленно кашляю. В наушнике Шмель спрашивает: «Что там?» – но я в ответ лишь снова шикаю, опасаясь пропустить малейший звук здесь, в трубе. Доносящийся издалека голос совсем тихий, но я не спутаю его ни с каким другим. «Лета, ты… в вентиляции?» От бухнувшего в кровь адреналина кручу головой по сторонам, не обращая внимания на боль в мышцах шеи, и даже прикладываюсь ухом к стенке. Естественно, это не помогает понять, откуда конкретно идёт звук. На радостях подтягиваюсь вперёд пару раз – и вот оно, узкое боковое ответвление. Добравшись до отверстия, прокашливаюсь в плечо и кричу в тёмную дыру: – Да! Всё нормально! Утыкаюсь ухом в отверстие. До меня доносится: «Что в этом нормального? Как ты там оказалась?» Звук громче и чётче, но нельзя сказать определённо, что он идёт именно из этого ответвления. Впрочем, это неважно, я ведь всё равно никак не пролезу в эту узкую трубу, здесь места хватит лишь просунуть руку. – Я скоро… Я выключу электричество! Слышишь? «Лета, не знаю, зачем ты здесь, но это опасно. Тебе нужно уходить». Может, это из-за расстояния или искажения звука, но мне кажется, что его голос звучит слишком холодно. Голос-в-голове фыркает: Понятно, что он не рад. Надеялся наконец-то избавиться от тебя, а ты опять тут как тут. Навязчивая уродина. Или он слишком повреждён. Может, от него осталась одна голова, которая разговаривает со мной, лёжа на ящике. – Син, ты можешь ходить? «Да». Выдыхаю с облегчением. – Тогда уйдём вместе. «Что?» Ору, напрягая лёгкие: – Я говорю! Что мы! Уйдём отсюда вместе! От пыли горло совсем пересохло, и я давлюсь кашлем. Жду, прислушиваясь с надеждой ещё услышать его голос. Но Син молчит. От обиды хочется капризно хныкать: я тут пробираюсь по этим пугающим трубам, ползу изо всех сил, до этого карабкалась по вертикальной стене, всё тело болит, а он даже не хочет сказать, что рад меня слышать. Как будто ему всё равно. Ладно. Главное, что он жив. Нужно продолжать. Адреналин придал энергии, так что я натягиваю респиратор обратно и подрываюсь к выходу. Ну, ладно, «подрываюсь» – слишком громкое слово. По факту я продолжаю извиваться в трубе, как дождевой червяк. И скорость у меня такая же. Чёрт, ещё и респиратор надела неправильно, теперь от него по-прежнему душно и щекотно, а фильтрации нет. Вот же блинство! Впереди наконец-то виднеется поворот. Хочется верить, что последний на пути к выходу, но я уже слишком боюсь. Вдруг снова ошиблась? Нужно доползти до него и убедиться, тогда и порадуюсь, а пока рано. Рвусь вперёд как могу. Или, вернее, ощущается так, словно мышцы на руках и на боках вот-вот порвутся от перенапряжения, когда я подтягиваюсь. Стараюсь чаще отталкиваться ногами, хотя по факту от усталости движения совсем некоординированные, подошва всё чаще соскальзывает, так что я лишь бесполезно лягаюсь, всё больше расходуя остатки сил. Кажется, что путь до поворота занял не меньше получаса. Но вот я здесь. И, сунув в боковую трубу руки, наконец-то могу заглянуть. Да! Впереди, через пару метров после поворота, труба заканчивается металлическим вентилятором, сейчас неподвижным. За его лопастями – темнота. То есть… Это ведь должен быть выход, да? – Слушайте, а на выходе… Я обрываю фразу, потому что в ответ на звук за вентилятором вспыхивает красный свет. Приглядываюсь. Рассеянный, выглядит так, словно по ту сторону – большое помещение. Но почему красный? Это ведь не какая-нибудь опасная комната с водородным реактором? Паук: «Моль, что такое?» Непроизвольно понижаю громкость: – В какое помещение ведёт труба? На этот раз отвечает Шмель: «В кальянную». – Мм… «Всё в порядке?» – Надеюсь. Делать нечего, нужно ползти вперёд. Извиваюсь, уже не особо заботясь об аккуратном прохождении поворота – толку нет, и так всюду синяки, – всё больше приближаясь к поблёскивающему в свете моего фонарика вентилятору. За ним вновь темно. На моё счастье труба здесь прямая, можно с комфортом подобраться к вентилятору… …Хотя в итоге упираюсь в него вытянутыми руками, когда ступни ещё не прошли поворот. Что ж, время выключить магниты и включить плазморез? На всякий случай толкаю изо всех – немногих, говоря по правде, – сил, однако вентилятор держится крепко. Только руки отбила. Как там Шмель говорил? Конечно, я могла бы перестраховаться и уточнить последовательность действий, Шмель-то – вот он, прямо у меня в наушнике. Но не буду. Постараюсь справиться сама. Зажимаю клемму на лопасти, приставляю сопло резака к краю решётки, обрамляющей вентилятор. Отползаю, насколько позволяет незначительное пространство, отворачиваю лицо, даже жмурюсь дополнительно – и нажимаю кнопку на корпусе. В руки отдаётся толчок, трубу наполняет неожиданно громкое шипение, но я на всякий случай всё же кошусь на ярко-голубой огонёк плазмы. Установлен верно, на краю решётки. Жмурясь, веду наощупь. Как там Шмель говорил держать?.. Не помню, авось сойдёт. Когда добираюсь до верха трубы, на руку выше перчатки падает обжигающий кусочек – или искра, – я непроизвольно дёргаюсь и шиплю, но всё же продолжаю. Обеспокоенный голос Паука в наушнике: «Моль? Что у тебя происходит?» Сдавленно бормочу, вжавшись лицом в плечо: – Нормально… Ещё несколько прожигающих кожу кусочков, и я вернулась к начальной точке. Выключаю. Сдерживаюсь, чтобы не закашляться сильно, горло сжало спазмом. Голос-в-голове размеренно говорит: Это психологическое. На самом деле здесь хватает воздуха, дыши спокойно. Вдох, выдох. Ты уже справилась. Приглядываюсь к вентилятору. Уже можно его трогать? Подождав ещё пару секунд, опасливо тычу пальцем в лопасти – вдруг возьмут и заработают, – а потом на пробу толкаю ладонями. Поддаётся! Второй раз бью сильно, и вентилятор вылетает со своего места. Шмякается, судя по звуку, на что-то мягкое внизу. А помещение, куда ведёт труба, уже вновь наполнилось красным светом. С опаской высовываю голову. Оглядываюсь – и чувство двойственное. Это и правда кальянная, к тому же пустая, никто меня не подстерегает, фух. Однако отверстие, в котором я торчу, находится высоко, метра три над полом. Внизу стоит диван, и если бы я могла выбраться в комнату вперёд ногами, было бы не так страшно, но… Как именно я поползу вперёд, даже не имея, за что схватиться? Предлагаете просто шмякнуться вниз головой? Зато наконец-то можно снять респиратор, ура! И очки. Пытаюсь подцепить пальцами и фонарик, давящий на лоб, но он держится крепко, лучше не рисковать, вдруг ещё пригодится. Внимательно оглядываю кальянную, стараясь придумать решение. Она классная. Атмосферная. Маленькие фонарики повсюду, кровавые стены, подсвеченные красным кальяны в окружении цветов. Сквозь запах дыма чувствуется сладкий ароматизатор. Пачули? Дверь слева, там соблазнительно сверкает бутылками бар. Всю правую стену занимает огромное полотно – чёрное лицо с белыми деталями: одной чётко-очерченной бровью и пухлыми губами. Напоминает фотографии этого модного фотографа, как его. Здесь, где я, посередине проход, а вдоль стен идут низенькие диванчики, перед каждым – маленький круглый стол. Над диванами устроены символические беседки: из стен на равном расстоянии торчат палки, через которые перекинуты длинные, до пола, полотна прозрачной красной ткани. Одна такая перекладина – справа недалеко от меня, скорее всего, смогу дотянуться. Хотя не факт, что она выдержит мой вес, я всё-таки не занавеска из шифона. Ладно, последний рывок. Пугающий, но уж не хуже всего прочего. Примерившись, бросаю плазморез неподалёку, на натянутую между палок ткань. Однако подлая занавеска, вопреки абсурдной надежде, ни секунды не задерживает прибор, под его тяжестью мгновенно съезжает с перекладин, плазморез бухается на диван – и отпрыгивает на пол! Ах ты ж скотина! Надеюсь, не сломался? Шмель меня убьёт! Теперь я. Высовываюсь в комнату до талии, стараясь не царапать и так уже подранный живот. Повернувшись на левое бедро и медленно сползая ладонями по стене – жаль, здесь перчатки не магнитятся, – подбираюсь к палке-держалке для занавесок. Дотянувшись, обхватываю правой рукой покрепче, но пока не опираюсь: нельзя допустить, чтобы под моим весом перекладина обвалилась раньше времени, ещё и потянув меня за собой. Высота небольшая, да и диван внизу, но всё равно страшно. Сейчас нельзя допустить травму. Так, отлично. Вишу под потолком, растянутая между дырой в стене и ненадёжной с виду перекладиной, по сути удерживаясь на единственной точке опоры – левой руке, опирающейся на стену. Остались мелочи – выпрыгнуть из вентиляции под углом в сорок пять градусов и молиться, чтобы палка хоть немного притормозила моё падение. Понемногу подтягиваю ступни к выходу из трубы. Правую ногу выворачиваю, как на настоящем занятии по йоге, зато получается упереть подошву рядом с краем – буду ею отталкиваться. Левая рука уже подрагивает, рискуя соскользнуть. Нужно торопиться. Еле сдерживаюсь, чтобы не зажмурить глаза от страха. Набираю полную грудь воздуха… И, резко выдохнув, дёргаюсь в сторону перекладины. Левую ногу прорезает болью – проехалась по рваному металлу на краю отверстия. У меня всё же получается схватиться за перекладину и второй рукой – и мы обрушиваемся вниз вместе. Не успела я ничего сообразить, как мою спину бухает в диван – не такой мягкий, как я надеялась, – голени больно прикладывает о твёрдый столик, а прямо в лоб бьёт что-то настолько тяжёлое, что из глаз сыплются искры. Кое-как проморгавшись и собрав руки-ноги, понимаю, что это была чёртова палка, – она оказалась хоть и ненадёжной, зато увесистой. Тут же – наверное, в ответ на шум – в глубине уха раздаётся хорошо поставленный голос, про обладателя которого я успела забыть: «Моль, доложи ситуацию». Обессиленно валяясь на диване и разглядывая потолок, выдыхаю: – Я выбралась. Никогда больше туда не полезу. «Нужно поторопиться». В ответ хочется сорваться – вообще-то это я тут делаю работу, за которую им заплатила, а Каракурт и вовсе прохлаждается неведомо где, – но всё же сдерживаюсь. Я профессионал! Не хуже, чем они. – Стараюсь. Резкое: «Старайся лучше». Этот его приказной тон бесит! Мог бы и похвалить за выполнение важной задачи. Ясно, что никто из них этого не сделает, но жаль, это бы действительно поддержало меня сейчас. Стекаю с дивана на пол. Как же всё болит… И глазами двигать неприятно. Голова тяжёлая. Фонарик от удара съехал на переносицу, ощутимо поцарапав лоб, и я стягиваю его на шею, к очкам и респиратору. Шмель гарантированно будет недоволен, что я испортила его снаряжение. Цепляясь одной рукой за столик, а другой за диван, поднимаюсь на ноги. Боги, ну я и выгляжу… Масло на коже впитало грязь, как и пророчил Шмель, трусы теперь не жёлтые, а тёмно-коричневые, по всему телу – рваные царапины с запёкшейся кровью. Радует, что большинство неглубокие. Мстительно вытираю грязные перчатки о ткань дивана, заодно царапая её лезвиями. Вот тебе, уродский Силан! Протираю лицо красным шифоном занавески, чтобы хоть немного стереть пыль. На ткани остаются бордовые разводы – кровь? Должно быть, фонарик расцарапал лоб, оттуда и течёт. Ладно, потом разберусь, нужно торопиться. Однако на пути к двери меня ощутимо ведёт в сторону, кальянная плывёт и норовит опрокинуться. Хватаюсь за ближайшую занавеску, но вместо того, чтобы стать для меня хоть какой-то опорой, тонкая ткань сползает с перекладины и задумчиво опускается на пол – а рядом опускаюсь я, потому что ноги не держат. Роняю тяжёлую голову на диван. Вот же гадство… Ничего, сейчас минутку посижу, и всё будет в порядке. Я не для того проделала весь этот путь, чтобы свалиться на последних метрах. Осталось немного. Пол приятно холодит бёдра. Почему мне так жарко, температура поднялась? О, а вот и плазморез, лежит неподалёку. Чуть не забыла про него. Нужно отвлечься на что-то внешнее. Замечаю, что на каждом столе – белые фигурки животных, должно быть, вырезаны из кости. Все разные, но в одном стиле. Очень детальные. Красивые. Так, головокружение отступило, и я аккуратно поднимаюсь. На всякий случай держусь за диван, но всё в порядке. Я справлюсь! Миную бар. Взгляд так и магнитится к сверкающим полкам – в отличие от моего бара, здесь каждая бутылка наполнена чем-то лакомым, прельстительным, таким заманчивым… Несколько мгновений борюсь с соблазном, уговаривая свою рассудительную часть, что могу попробовать хотя бы немножко, только чтобы расслабиться… Но всё-таки отрываю взгляд от бутылок. Я могу справиться и без алкоголя. Докажу им всем. Докажу себе! Дверь в коридор открывается без проблем. Этот выглядит роскошнее, чем минус первый этаж, совсем не похож на гостиничный: стены насыщенного фиолетового цвета, тёмно-красный ковёр, неподалёку блестит лаком чёрный комод с золотыми безделушками. Ну да, логично, ведь на входе стоит сейфовая дверь: это этаж сугубо для хозяина и приближённых друзей, прислугу не пускают. И чёрно-белые фотографии женщин на стенах более откровенные: секс-игрушки, крупный план, даже макросъёмка. Эти вполне художественные, как будто снимал профессионал. Непроизвольно задерживаюсь перед большой и особо непонятной фотографией… В следующий момент одновременно приходит понимание, что это вульва, и чувство тошноты. Голова кружится, и я впечатываю ладонь в стену рядом с фото, падать нельзя. Как же хорошо, что в тот вечер я сбежала, а не соблазнилась мурлыканьем Марка. Как видно по фотографиям вокруг, ничего хорошего для меня из этого бы не вышло. Голос-в-голове говорит: Почему ты держишься за стену рядом, опасаясь повредить фотографию? Бережёшь «ценную коллекцию» этого урода? Уважаешь его, да? Ничего подобного! Эти фотки мерзкие. Внешне красивые, но по сути мерзкие. Как и сам Силан. Голос-в-голове злорадно улыбается во все свои акульи зубы: Ну так сделай что-нибудь. И правда. Другой рукой снимаю фото со стены и, замахнувшись как следует, бухаю об пол. К сожалению, стекло небьющееся, так что оно лишь хрустит, складываясь пополам, несколько мелких кусочков отлетают в стороны. Сверху прикладываю ботинком, окончательно сминая ярко-белый задник. Вот тебе! «Моль? – тон Шмеля более мягкий, чем у Каракурта, но тоже настойчивый. – Мы все тебя ждём». – Я сейчас. Выключу электричество и пойду к вольеру. «Лучше открой дверь Пауку». – Я попробую! Это будет быстрее, чем ходить туда-сюда. И плазморез не такой уж сложный, – добавляю мстительно. Будут знать, как выделываться! Я тоже кое на что способна. И головокружение уже отступило, так что я, переведя дыхание, бросаюсь к нужной двери. Комнатушка небольшая, узкая, с сероватыми крашеными стенами, наполнена высокими металлическими шкафами с какой-то техникой, судя по характерному гудению и обилию цветных проводков. Шмель в наушнике поясняет: «Щиток должен быть на стене. Он такой…» Оглядевшись, деловито перебиваю: – Вижу его, – я распахиваю прозрачные дверцы. – Тут куча всего… Что нажимать? «Там есть рычажки? Которые можно опустить вниз?» – Ага. Пять… Всего пятнадцать. «Какие-то подписи? Может, там любезно указано “вольер”?» – Нет. «Тогда выключай все». Дёргаю все рычажки вниз, и свет вокруг гаснет. Но только я обрадовалась – свет вспыхивает, ослепив меня яркостью. Я в чём-то ошиблась? – Шмель?.. И снова темнота. По инерции перед глазами мелькают светлые пятна. Голос Шмеля в наушнике звучит позитивно: «Запасной генератор выключен». – Фух, отлично. Через пару секунд глаза привыкают, и я замечаю мигающие зелёные огоньки в шкафах. Поковырявшись в районе шеи, нащупываю кнопку фонарика, и пространство под ногами освещает слабый свет. Отлично, следующая остановка – вольер. Однако стоит сделать пару шагов к двери, как фонарик гаснет, и меня окружает темнота. Прикладываюсь ногой о какой-то угол, но – ура – всё же нащупываю дверную ручку. Другой рукой ищу кнопку фонарика, выключаю и включаю заново – свет появляется. Выхожу в коридор. Теперь, в темноте, среди которой мечется слабый луч света, окружающее выглядит пугающе. Напоминает о том, что я внутри чужого дома, я бы даже сказала – дома врага. Звучит пафосно, но ведь правда. Надеюсь, у меня получится открыть сейфовую дверь изнутри и выбраться с этого этажа. Надеюсь, получится найти Сина. Но стоит сделать пару шагов, как фонарик опять гаснет, оставив меня в темноте. Вот же гадство! Я здесь, я справилась – но как в темноте найти хоть что-нибудь?! Внезапно раздаётся тихий шум. Коридор вокруг длинный, трудно понять, откуда идёт звук. А вдруг это… что-то опасное?! В темноте может быть что угодно. Или Син? А вдруг нет? Нужно позвать его. Однако в абсолютной темноте кричать почему-то неловко, и я сдавленно пищу: – Син?.. Справа вновь повторяется этот шум, я каменею от страха, моё плечо сильно сжимают – и я инстинктивно вскрикиваю жалобным тонким голосом, отбиваюсь, чувствуя, как плазморез тяжело приложился обо что-то в темноте. В ответ раздаётся болезненное шипение, меня отпускают. – Лета, это я. От этого голоса всё внутри переворачивается, захлёстывает радостным облегчением, я снова тяну руки на звук – уже не отбиваясь, а стараясь нащупать. Цепляюсь за что-то, но чувствую, как оно отодвигается, снова раздаётся шипение. – Что это?.. – Ой, прости. Там «когти». Сейчас… Неловко ковыряю застёжки на запястьях, но самостоятельно, ещё и в темноте, их не расстегнуть. Тем временем пальцы Сина – почему они такие холодные? – находят моё плечо, торопятся выше, перебираются на тело, жадно ощупывают, с недоумением замирают на лифчике, гладят живот – на этот раз от боли шиплю я. Темнота тут же обнимает меня одной рукой, прижимаясь тёплой тканью к голой коже, и шепчет над ухом: – Узнаю свою хозяйку: стоит оставить её без присмотра, как она оказывается в вентиляционной трубе. Голая, вся порезанная… – другая его рука продолжает ощупывать меня и добирается до перчатки. – А это ещё что? – Плазморез, – я счастливо улыбаюсь. Из-за дурацких перчаток я не могу обшарить его в ответ, узнать, насколько он ранен, так что лишь прижимаюсь всем телом, опустив и отодвинув руки, чтобы не задеть «когтями». Зато Син сгребает меня в охапку, и от его запаха и тепла настолько хорошо, что не хочется думать ни о чём другом. – Нет, ты точно шибанутая… Я смеюсь и с готовностью киваю, прижимаясь к нему лицом, потираясь о шершавую ткань рубашки. Но почему его сердце колотится настолько быстро? И почему он дрожит? Что этот урод с ним сделал?! Но я не могу спросить. Потому что смеюсь. Смеюсь и никак не могу остановиться. Смех переходит в истеричные всхлипы, вот уже первая слезинка быстро скатывается по щеке, тело обмякает, и я оседаю на пол. – Ты… Он… Син опускается на пол вместе со мной, прижимает к себе, шепча: – Всё нормально, всё в порядке. Ты уже выбралась. Весь ужас, всё отчаяние – всё, что я прятала внутри себя последние часы – рвутся наружу всхлипами вперемешку с обжигающими горло резкими вдохами. – Он сказал… ты… повреждён… И он отдаст тебя… – на последних словах голос срывается на бессильный шёпот: – По частям… Син гладит меня по волосам, целует лоб, виски, настойчиво повторяя: – Всё в порядке. Вытирает лицо от слёз – и натыкается пальцем на проводок аудиогарнитуры. Задерживается на нём пару секунд, словно обдумывая ситуацию. – Кто здесь с вами? – тон неожиданно холодный, сугубо деловой. – Трое… – я почти успокоилась, хоть ещё всхлипываю время от времени. – Я не знаю, кто они. Вдруг понимаю, что это действительно так. Я совершенно ничего о них не знаю. Вздрагиваю, когда в ухе раздаётся голос Шмеля: «Я – из военных инженеров, а Каракурт и Паук – из КЧС. Операции особого риска». Паук перебивает: «Ещё фамилии скажи. Хотя я вообще из другого подразделения». В недоумении переспрашиваю: – Что такое «КЧС»? Син и Паук в моём наушнике говорят одновременно: – Комитет по чрезвычайным ситуациям. – Эм, двое оттуда и один… военный инженер? Шмель отвечает: «Ага. Правильно ли я понимаю, что робот уже с тобой, и, я надеюсь, вы догадались отойти подальше от вольера?» – Да. Мы в коридоре, – понижаю голос: – А как ты выбрался? – Согнул прутья. Тон безэмоциональный, прямо как у настоящего робота. Это нервирует. – Блин, – улыбаюсь с облегчением, – повезло, что встретились тут в коридоре. – Я ведь чувствую ваше присутствие. – Да?.. В смысле… – Я всегда могу сказать, насколько вы близко. И ещё это «вы» отдаётся внутри противным тянущим чувством. Но я молчу. Пусть называет как ему удобно. Но вдруг это из-за повреждений? Что, если у него снова отключились эмоции? Нет, он ведь целовал меня… Вспыхнувший свет бьёт по глазам, и я зажмуриваюсь, утыкаюсь лицом в своё плечо. Тем временем холодные пальцы Сина расстёгивают застёжки на моих запястьях и стягивают перчатки. – Думаю, это пора снять. Привыкнув к свету, я приоткрываю глаза, тороплюсь осмотреть его. Син в той же одежде, в которой ушёл вчера вечером: тёмно-серые штаны и рубашка в красно-серую клетку, всё в разводах пыли, рукав сильно порван. Куртки нет. Лицо тоже грязное, хотя далеко не так, как моё, – с сожалением вспоминаю, что выгляжу я ужасно. Это читается и во взгляде Сина, который хмуро оглядывает меня с головы до ног, так что я тороплюсь прикрыться руками. Голос-в-голове фыркает: Ты, конечно, молодец – явиться в подобном виде. Соблазнительница! В грязнющих трусах с лисёнком на заднице! Он и так уже разговаривает с тобой на «вы», а как только выберетесь отсюда, и вовсе сбежит. Чтобы отвлечься от горечи этих мыслей, я сосредоточенно осматриваю Сина со всех сторон – нужно убедиться, что он невредим. По крайней мере, он «целиком», ходит и говорит. Но на шее видна натёртость от ошейника и красный припухший прямоугольник ожога, в центре которого две чёрные точки. Как клеймо. Легонько касаюсь рядом. – Не болит? – Нет. Нужно уходить. Син поднимается и тянет меня вверх, однако я сжимаю его руку, останавливая, требуя посмотреть на меня. – Ты в порядке? Руки такие холодные… Глажу его щёки, отметив про себя, что и многое другое не в порядке: частое поверхностное дыхание, бледная кожа, расширенные зрачки – теперь, уже наученная, я обратила на них внимание. – Это влияние адреналина. Для нейтрализации транквилизаторов. – Он говорил, пришлось деактивировать… И ты сильно повреждён… Типа, он вырубил тебя разрядом тока? – Портативным шокером, – Син указывает на красно-припухший прямоугольник на шее. – Подожди, это?.. Но он совсем рядом с портом, а если бы разряд попал туда!.. Вот теперь я смотрю на этот ожог совсем по-другому, испуганно. Несколько сантиметров, и кто знает, какой бы это имело результат. О таком страшно даже думать. Син обнимает меня за шею, тянет, чтобы я оторвала взгляд от клейма ожога и посмотрела ему в лицо. – Но этого не случилось. Перехватив другую его руку, я целую холодные пальцы, шепчу: – Точно всё в порядке? Честно? В ответ Син тянет меня к себе, прижимается губами к виску – и тепло этого движения болезненно контрастирует с его безэмоциональным голосом: – Моё тело функционирует в пределах нормы. Голос Каракурта в наушнике – рычащий сквозь зубы: «Моль, быстрее». – Ой, – я подскакиваю. – Да. Нужно идти. Открыть дверь. Шмель: «Сначала включи электричество». Метнувшись к двери, которая всего в нескольких шагах, включаю обратно все пятнадцать рычажков, тороплюсь обратно к Сину, который уже собрал с пола моё снаряжение – и мы можем выдвигаться, ура! Я сделала это! Марк Силан (дополнительный вариант) С этой стороны к сейфовой двери ведёт лестница, Син поднимается первым, и не успела я разволноваться, что не смогу открыть замки, а он уже что-то поворачивает, нажимает – и дверь открывается. Всё настолько легко, словно мы сейчас просто выйдем отсюда, сядем в машину и уедем без всяких проблем. Проходим металлическую дверь, Син идёт первым, я делаю шаг – и вдруг натыкаюсь на его спину. В недоумении пытаюсь обойти, но он сжимает мою руку и делает шаг в сторону, снова загораживая путь. Неужели Марк уже здесь?! Из-за этого Каракурт и Шмель звучали так обеспокоенно? Извернувшись, я всё-таки выглядываю из-за спины Сина – мы вернулись в эту бежевую комнату-шлюз – и, опешив, вижу наставленные на нас пистолеты. – Сдурел?! Рванувшись, выскакиваю из-за спины Сина, дёргая руку, которую он не только всё ещё держит, но и с силой тянет назад. Паук переводит взгляд на меня, снова на Сина. Опускает пистолеты. Однако тут в дверь с противоположной стороны заходит Шмель. Заметив нас, тоже тянется под расстёгнутую куртку – и при виде этого движения я, отчаянно вырвавшись вперёд, загораживаю Сина, растопырив руки. – Не смей в него стрелять! Син, схватив моё плечо, дёргает в сторону с линии огня, возмущённо бросает: – Госпожа, что вы делаете?! Но я отбиваюсь и отпихиваю его руки, стремясь вновь прикрыть своим телом. Слава богам, Шмель остановился, только недоумевающе хлопает глазами. Смотрит на Паука. Тот кивает. – Очевидно, её робот выглядит как Марк Силан. От осознания ситуации глаза Шмеля расширяются в восторге. – То есть, – тянет он игриво, – ты сейчас можешь замутить тако-ой тройничок! Не успела я и глазом моргнуть, а Син уже оказался рядом со Шмелём и держит его за горло, прижав к стене. Поднимает на уровень своего лица и тихо, с ядом чеканит: – Вы отправили мою хозяйку в вентиляцию. С… – он делает столь многозначительную паузу, что в ней буквально слышится подразумеваемый мат, – плазморезом. А теперь смеете шутить над ней?! – напоследок он ещё и встряхивает Шмеля, приложив о стену. Да что за бля! Я ведь обещала, что он будет мирным и послушным! Краем глаза замечаю движение слева: Паук уже снова навёл пистолеты в спину Сина. Кивает мне в его сторону. Только этого не хватало! Бросаюсь к Сину, стараясь хоть немного прикрыть собой, сжимаю его плечи, глажу успокаивающе, но в то же время тяну к себе – прочь от Шмеля, который сдавленно похрипывает и апоплексически багровеет. – Отпусти его, – я говорю тихо, но всё же с рычащими нотками, стараясь выразить серьёзность своих слов. – Никто меня не отправлял. – То есть это не их оборудование? – Син поднимает вторую руку, в которой всё ещё держит плазморез и перчатки, на уровень глаз Шмеля. Тому, судя по быстро подрагивающим ресницам, уже довольно пофиг на эти претензии. – И не их идея насчёт вентиляции? Прижавшись к спине Сина, обвиваю обеими руками, тяну назад настойчивее, бормочу: – Пожалуйста! Они как раз были против. И я обещала, что ты не агрессивный. Тело под моими руками не шевелится – ему и брыкания Шмеля нипочём, – так что я решаюсь дёрнуть, хотя ясно, что Сина против его воли мне не сдвинуть вообще никак. Зато его воля всё же поддаётся: он отступает и отпускает Шмеля, который громко бухается подошвами на пол. Бросает презрительное: – Больше не смейте разговаривать с ней в подобном тоне. Кошусь через плечо на Паука: пистолеты он опустил, однако не убрал. Чтобы показать, что всё мирно и конфликт исчерпан, я отпускаю Сина, обхожу его и заглядываю в лицо Шмелю, который, морщась, потирает шею. – Извини, обычно он спокойнее. – «Не смей то, не смей это»… – ворчит Шмель сдавленно. Переводит дыхание с протяжным «уф». – Я погляжу, вы со своим роботом стоите друг друга. А я всего лишь имел в виду, что Силан, наверное, скоро приедет, и у всех нас будет не то что тройничок, а весёлая оргия. Он направляется к своему рюкзаку, стоящему у стены, я тороплюсь следом, стягиваю с шеи респиратор, фонарик и очки, виновато отчитываюсь: – Фонарь, по ходу, сломался. А плазморез упал на пол, после этого я не проверяла. Присев на корточки, Шмель забирает свои вещи, в ответ протягивает свёрток моей одежды. – Дело житейское. Главное, чтобы ты не сломалась, – он хмуро смотрит на мой лоб. – Сотрясения хоть нет? – Это что-то изменит? – Подошедший Син протягивает Шмелю плазморез и перчатки. Шмель оглядывает его с некоторым недоумением. Обращается ко мне: – Ну, я могу тебя понести. Протягивает мне упаковку дезинфицирующих салфеток, однако её перехватывает Син. – Не надо меня нести, – с сожалением смотрю на водолазку, такую свежую по сравнению с моим грязно-промасленным телом. – Всё в порядке. – Я бы не сказал, – мимоходом бросает Син. Прижимает к моему плечу пекучую салфетку, и я шиплю от неожиданной боли. – Не до того! – я дёргаю плечом. – Давайте скорее выбираться! – Не, сейчас нет смысла, у них численное преимущество, – Шмель, по-прежнему сидящий на корточках передо мной, тянется к упаковке в руках Сина, тоже достаёт оттуда салфетку и трёт ею моё бедро. Боли становится в два раза больше. – Подождём, пока зайдут. – Так… они уже здесь?! Однако Шмель реагирует на мой шок абсолютным спокойствием. Продолжает растирать салфеткой царапины. – Ага. Босс там с целочкой развлекается. Только сейчас меня вдруг осеняет пониманием, что «целочка» – это винтовка. Как можно было не догадаться? А отрывистые звуки, которые время от времени раздаются в наушнике… – Это выстрелы?! Такое ощущение, что я единственная осознаю весь ужас ситуации, потому что Син – тоже не реагируя на мою панику – достаёт следующую салфетку и аккуратно протирает мой лоб, ссадину от фонарика. В носу щекочет от спиртового запаха, и кожу ощутимо печёт. Ну вот, теперь в дополнение ко всей моей «красоте» ещё и лицо будет красное. Даже не хочу думать, на какое пугало я похожа. – Есть немного, – безмятежно отвечает Шмель. – Так что тебе нужно хотя бы штаны надеть к тому моменту, как они сюда нагрянут. Он переключается на вторую ногу, не особенно аккуратно сжимает пальцами бедро, и я, зашипев, отпихиваю его руку ниже: блин, прямо за синяк схватился! Даже не извинившись, Шмель оперативно растирает кожу сильными движениями, так что теперь тут и там виднеются более чистые – и покрасневшие – участки. Тем временем Син берёт мою левую руку, и при виде нескольких волдырей ожогов повыше запястья его челюсти сжимаются – так что я тороплюсь отвлечь его внимание нервозной болтовнёй: – Ну вот, видишь? – всё же понижаю голос, давая понять наёмникам, что этот разговор не для них. – А ты смеялся надо мной. – Когда? – Син тоже отвечает тихо, хоть и по-прежнему ровно, без эмоций. – Когда я сказала «нагрянут». А это нормальное слово, не одна я его использую. – Я не смеялся над вами. Просто это слово звучит странно. Замечаю, что Шмель смотрит мне за спину – на Паука. Переглядываются из-за странной для робота манеры общаться? Но я же говорила, что он необычный. Убедились? А я теперь замечаю на шее Сина – с другой стороны, чем электрический ожог, – точечную ранку с засохшей каплей крови. Место, куда входила игла медвежьего ошейника. Как бы я хотела поцеловать Сина – чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, и чтобы дать ему понять, насколько я рада этому… Вместо этого хотя бы легонько сжимаю холодными пальцами его руку, держащую упаковку салфеток. Однако Син не реагирует и в ответ не смотрит, продолжая своё занятие. Ладно, главное, что всё в порядке. Чтобы убедиться, кошусь на Паука, подпирающего стену неподалёку: пистолеты он убрал. Мой взгляд, очевидно, должен был заметить, но в ответ смотрит почему-то не на меня – снова игнорируем глупую девчонку? – а на Шмеля: – Скоро? – Пара минут, – не отрываясь от своего занятия, сразу отвечает тот, каким-то образом догадавшись, что вопрос адресован ему. Расправляет салфетку и всей поверхностью прижимает к моему животу. Вот странно: мне кажется, что в текущей ситуации нужно паниковать и хвататься за всё в лихорадочной спешке, а движения мужчин размеренные и точные – хотя по факту получается быстро. Но у меня в голове не укладывается, как можно действовать спокойно, уверенно и при этом очень быстро. Вот и Паук болтает лениво, словно они со Шмелём здесь одни, а стрельбы снаружи дома и вовсе нет: – Глядишь, научишься обращаться с девушками. Но Шмель пренебрежительно фыркает. – Не родилась ещё та достойная. – Это потому, что ты по барам ищешь. А нужно в библиотеке. – Угу, а в барах что, хороших женщин не водится? Глядишь, и найду, ты ещё завидовать будешь. Син приседает рядом и, осмотрев мои ноги и убедившись, что всё протёрто, расстёгивает мои ботинки, а я тем временем с трудом протискиваюсь в водолазку, буквально чувствуя, как вытираю тонкой тканью всю промасленную грязь с кожи. После такого останется лишь выбросить её. Может, уговорю Сина ещё сходить в магазин вместе и выбрать мне одежду. На этот раз обещаю носить её постоянно, любой фасон! Поднявшись, Син впихивает мне в руки джинсы, намекая, чтобы я поторапливалась. – Где ваша куртка? – Забыла. Он смотрит мне в глаза, и кажется, что взгляд укоризненный. А может, это лишь моё чувство вины. В любом случае, я не буду оправдываться в присутствии чужих людей. Сложив руки на груди, Син несколько секунд наблюдает, как я просовываю ногу в штанину. – Правильно ли я понимаю, что всё это организовал господин Александэр? – Ага, – отвечаю я, неловко балансируя на одной ноге. Узкие джинсы натягиваются с трудом, неприятно скребут кожу. – Силан позвонил ему и потребовал денег. Отец такое не любит. – В таком случае… – Син запинается, однако дальше продолжает уверенно: – Предлагаю вернуться к вольеру, выключить меня с помощью тока и отрезать голову плазморезом. Это надёжно и быстро. Он смотрит на наёмников: Шмель, закончив со мной, уже отошёл к Пауку. А я пялюсь на него, замерев в наполовину надетых штанах и открыв рот. Здрасьте, приехали! Какого чёрта он несёт? И тоже включился в это развлечение «давайте всё решать между собой, игнорируя Лету, кого, вообще, интересует её мнение»? Бросаю растерянный взгляд на наёмников, которые следят за нами с интересом. Они же не решат последовать его словам? – Так! А меня ты не хочешь спросить? – У вас есть предложения? – Вообще-то есть! – выпаливаю возмущённо. – Я предлагаю, чтобы ты прекратил говорить… вот это, что ты говоришь, и мы уйдём отсюда все и целиком. К тому же я вообще не понимаю, в чём логика – отрезать голову боевому андроиду, который способен помочь нам выбраться отсюда. Учитывая эти выстрелы, – я указываю пальцем на наушник в моём ухе, – и прочее. – Логика в том, что уровень транквилизаторов в моём теле слишком высок. Есть шанс – примерно пятнадцать процентов, – что компенсация адреналином перестанет действовать и я отключусь. К тому же многие параметры снижены: координация, скорость реакции… Сейчас я, скорее, обуза, чем помощь. Исходя из этого, а также из предположения, что господин Александэр хочет меня уничтожить… Это ведь так? – при виде моего смущения Син продолжает уверенно: – Значит, разумно уничтожить меня здесь, а для подтверждения выполнения задачи доставить ему голову и порт. Остальное тело не имеет опознавательных знаков, можно оставить здесь, это безопасно, – Син оглядывает мои ноги с наполовину надетой штаниной. – Вам нужно одеваться быстрее. Голос-в-голове злорадно констатирует: Видишь? Рассуждает очень разумно, и всем ясно, что он не разделяет твои сопливые глупости про любовь. Одна ты влюбилась в робота, пф, идиотка! И вместо того, чтобы согласиться с его разумным предложением, будешь нести мелодраматическую чушь и подвергать всех опасности ради того, чтобы спасти робота – робота! – которому ты даже не нужна. Даже Син понимает, насколько это тупо. Они все считают, что ты дура, перечитавшая любовных романов. С трудом натягивая штанину, я раздражённо фыркаю себе под нос. Ну и плевать! Этих людей я больше не увижу, пусть думают что хотят. И Син пусть думает про меня что угодно. Он ещё будет благодарен, когда я всё-таки вытащу его отсюда. Голос-в-голове хмыкает: Или не будет. И даже если не будет – плевать! Я решила, и я так сделаю. Поэтому, когда наконец-то застёгиваю джинсы и высоко поднимаю голову, – все выжидающе смотрят на меня, – говорю Сину спокойно: – Господин Александэр может хотеть сколько угодно, но мы заключили сделку. Он получает те документы, про которые я тебе рассказывала, я получаю тебя – в нормальном состоянии и, естественно, вместе с головой. Поэтому заканчивай с этими идеями про расчленёнку, я не хочу об этом слышать. Всем понятно? – одариваю наёмников самым крутым взглядом, какой только могу изобразить. – Ваша задача – вытащить его отсюда живым. За такую плату уж постарайтесь. Наёмники, до этого наблюдавшие, оживают, Шмель заявляет: – Раз всё наконец-то решили, то работаем. Кивает Пауку на рюкзак, откуда тот выхватывает мою бронежилет-кофту и сноровисто начинает надевать на меня, а сам из одного кармана достаёт и протягивает мне цепочку с кулоном – тороплюсь застегнуть на шее, с ней я чувствую себя спокойнее, как с талисманом, – из другого выуживает небольшую упаковку и отдаёт Сину. – Я Шмель, это Паук, третий на крыше – Каракурт. Она – Моль. Ты будешь Шершень. Голос-в-голове возмущенно тянет: Чего?! С какой стати он «шершень», хотя ты – какая-то тупая «моль»?! Между прочим, это ты чуть не сдохла в трубе, могли бы хоть немного уважения поиметь! Син одним движением разрывает полученную упаковку и крепит аудиогарнитуру – так уверенно, будто много раз делал это раньше. То есть, очевидно, так и есть. – Оружие дадите? Я ожидала, что Паук поделится хотя бы одним пистолетом из своих шести, однако в ответ он качает головой. – У меня все на рефлексах. Шмель, есть свободный? – Свободного, ясен хрен, нет… – поколебавшись, Шмель всё же вытаскивает из-под куртки один из своих. – Сонные. Постарайся без трупов, мы работаем чисто. – А у тебя нет встроенного? – Паук изучающе оглядывает Сина с головы до ног. Син качает головой, а я выдыхаю с облегчением. Неприятно было думать, что всё это время у него внутри была припрятана граната. В этот момент голос Каракурта в наушнике бормочет: «Паук, что у вас? Тут Джимбо так мечтает зайти в первый выход, что уже, небось, яйца посинели. Пока держится, но не томите мальчика». Я непроизвольно замираю от страха, даже дыхание задерживаю, лишь испуганно смотрю на подобравшихся наёмников. – Минута до выхода на позицию, – отвечает Паук. И смотрит на нас: – Я первый, за мной Моль и Шершень. Шмель закрывает. Параллельно с этим Шмель уверенными, но быстрыми движениями выхватывает из рюкзака и раздаёт всем прозрачные маски-респираторы. Эти плотные и выглядят гораздо солиднее той хлипкой модели «против пыли», что мне давали раньше. Однако Син не берёт протянутое, вместо этого спрашивает: – Что? – «Зарница-78». – На меня не действует. Шмель уважительно кривится, убирает респиратор обратно, застёгивает рюкзак. Повезло мне, что Син здесь: он быстро и умело надевает маску на меня, затягивает ремешки. Тихо говорит: – Пожалуйста, держитесь позади и действуйте разумно, – он смотрит мне в глаза с таким значением, словно без его наставлений я тупо брошусь вперёд, вопя и размахивая руками. Голос Каракурта: «На дороге ещё машина. Проехала мимо, но кто знает. Джимбо устал вас ждать, прилёг отдохнуть. Вместо него крадутся Мокрый плюс пять левых». Паук отвечает: – Принято, выдвигаемся. Мокрый, небось, опять шантрапы набрал. Выстроившись цепочкой в установленном Пауком порядке, мы выходим в «гостиничный» коричнево-зелёный коридор и быстро продвигаемся к выходу. Всё это кажется таким глупым, я будто попала на детскую площадку, где мальчики играют в войнушку! А если учесть, что на нервах меня тянет болтать всё, что взбредает в голову, – вот и тут я бормочу под нос возмущённое: – Что ещё за «Мокрый»? Однако Шмель, как ни странно, отвечает: – Наёмник. Как мы. – В коридоре его приглушённый голос почти не слышно из-за респиратора, но в наушнике звучит отчётливо. – Ну, официально его зовут Череп, но… Они с Пауком обмениваются злорадными усмешками. – Так вы его знаете? И он вас? А нельзя тогда это, договориться? Шмель философски замечает: – Нам платят, им платят, договориться нельзя. А Мокрый – вообще придурок. Мы поднимаемся по винтовой лестнице на первый этаж дома, выходим в коридор с тремя дверями… И тут Паук внезапно останавливается, подняв левый кулак. А я тоже мгновенно замираю на месте. Ха, я запомнила, я смогла, даже не врезалась в его спину! Он косится на меня через плечо, и я улыбаюсь во все зубы. Да, я крута! – Каракурт, подтверди выход. Голос в наушнике отвечает: «Второй. Ждите». Я шиплю: – А чего ждать? Ко мне поворачивается Паук: – Когда сработают ловушки. – Он усмехается мне за спину, и сзади голос Шмеля отвечает злорадным гыканьем. – После этого ты и Шершень стоите здесь. Мы зачистим коридор. Поняла? Стоишь на этом самом месте. Респиратор не снимаешь. Без команды вообще ничего не делаешь. После этого мы вернёмся, и в том же порядке пойдём к выходу. Киваю, на всякий случай молча. И в это мгновение в наушнике снова раздаются выстрелы, затихают – и Каракурт абсолютно спокойно произносит: «Меня сняли, выход без прикрытия. Блядский “розовый”…» К концу фразы голос слабеет, а речь становится неразборчивой, словно ему стало лень двигать языком. – Что это значит? – шиплю испугано. Паук в ответ морщится, бормочет: – Что Мокрого давно пора продырявить за использование этого дерьма. – Он… умер? Шмель возмущённо шепчет: – Нет! – и Пауку: – Какой план? В это мгновение в наушнике раздаётся какой-то вздох, словно Каракурт собирается сказать что-то ещё – я замираю, прислушиваясь, – однако дальше следует лишь тишина. В которой громко – я подскакиваю на месте – раздаётся потрескивающий электричеством щелчок на нашем этаже, затем шипение, коридор наполняется дымом, и события начинают разворачиваться очень быстро. Паук бросает: – План прежний. Я здесь, ты за ним. Он беззвучно исчезает в задымлённом коридоре впереди, а Шмель позади нас снова распахивает дверь, из которой мы только что пришли. Она так и остаётся открытой, так что видно, как Шмель рванул вверх по широкой винтовой лестнице, перепрыгивая несколько ступеней за раз. Я даже не ожидала от него такой прыти. Коридор вокруг нас всё больше наполняется дымом, я непроизвольно задерживаю дыхание, но, всё же с опаской вдохнув, понимаю, что респиратор справляется. А вот мои глаза – не очень, ощущение такое, будто в них песка насыпали. Зато вокруг уже через пару шагов ничего не видно, так что я кошусь на Сина. Может, при посторонних он не хотел показывать чувства, а теперь можно? Но и сейчас на мой обеспокоенный взгляд он реагирует слишком уж равнодушно. Нет, я должна успокоиться, всё дело в его самочувствии: Син по-прежнему бледный, на лбу испарина… Осторожно касаюсь пальцами его ладони. Холодная – такая же, как у меня. В ответ он сжимает мои пальцы, едва заметно улыбается, и облегчение разливается в груди. Всё в порядке. Он жив, и мы выберемся. Наёмники ведут себя уверенно, они наверняка уже не раз были в подобных ситуациях. Всё должно быть нормально. Тревожно прислушиваюсь, однако выстрелов не слышно. Не то чтобы я представляю, как они должны звучать в жизни, знаю только по фильмам. Зато вздрагиваю от громкого стеклянного звона где-то впереди. Прав был Паук, что лишний раз напомнил мне стоять на месте: сейчас меня лихорадит от адреналина, кровь кипит и требует делать что угодно, лишь бы не стоять на месте в этом опасном коридоре. Дай мне волю, я бы носилась тут без всякого смысла. Время тянется бесконечно. Ничего не происходит. Тревога нарастает. А вдруг их уже убили? Или они сбежали без нас? Или произошло ещё что-нибудь – и мы остались одни в этом поганом доме, ожидая неведомо чего… Однако тут на лестнице позади раздаётся тихий шум – и ура, показывается Шмель. В одной руке несёт длинную тёмно-серую сумку, а другой тащит за талию самого владельца сумки, который даже не делает попыток переставлять ноги. Голова Каракурта, тоже в прозрачном респираторе, лежит на плече Шмеля, а на его лице застыло неожиданное в этих условиях выражение: глаза восторженно распахнуты, губы приоткрыты в лёгкой улыбке, словно он увидел что-то непередаваемо прекрасное. Вот только это неподвижно-счастливое лицо производит жуткое впечатление маски, он даже не моргает. Син делает шаг навстречу. – Будет разумно, если я понесу. Подумав, Шмель кивает, но пока что сгружает Каракурта на пол. – Ждём Паука. Он проходит в коридор перед нами, однако останавливается в десятке шагов впереди, прижавшись к углу. Дым уже частично рассеялся, так что Шмеля хотя бы видно, хоть и смутно. И только я отвлеклась на опасливое изучение Каракурта – он точно жив? – спереди доносится шум борьбы, тихий щелчок… Инстинктивно отскакиваю назад, рассчитывая вжаться спиной в Сина, однако там вдруг оказывается пустота, а Син – уже впереди, заслоняет меня от неведомой опасности. Выглядываю из-за его плеча: Шмель встал на колено над лежащим человеком в сером камуфляже и, видимо, стягивает ему руки за спиной. Так вот почему я не слышу выстрелов в доме: они очень тихие, ещё и дым приглушает звуки. Неожиданно из-за угла выскакивает ещё один человек – высокий и в чёрном. Шмель, всё ещё стоящий на одном колене, с размаху бьёт его кулаком по ногам, тот неловко спотыкается, и по коридору разносится приглушённый голос Паука: – Блин! – О. Прости. – Хоть не догадался ножом ткнуть, – ворчит приближающийся к нам Паук. Вблизи под прозрачной маской видно, что по бокам носа у него появились тёмно-красные полосы синяков. – Есть предложение, чтобы Шершень понёс, – бормочет подошедший Шмель, кивнув на Каракурта на полу. – У меня будут свободные руки. – Я могу и рюкзак взять. Паук оценивающе оглядывает Сина. Явно вжился в роль главного. – Хорошо. Выход по-прежнему второй. – Может, первый? Этот зал хреновый. Не говоря про открытый участок перед домом. – А с этой стороны ограда. Помнишь?.. – Паук указывает ладонью на меня, затем на бесчувственного Каракурта. – Участок можно пробежать, а там будем стоять на убой. – Резонно… – тянет Шмель без уверенности и недовольно морщится. – Выдвигаемся, давайте. – Паук пару секунд следит, как Шмель и Син начинают собирать вещи, затем поворачивается ко мне, наклоняет голову вперёд, заглядывая в глаза. Замечаю, что теперь возле его левой радужки кровоизлияние. – Ты идёшь за мной как тень, куда я – туда и ты. По коридорам двигаемся спокойно. А перед выходом – большой зал, вот с этого момента бежим быстро. Молча. И спокойно. Но быстро. Всё ясно? Киваю, чуть не дрожа от страха. Бля-бля-бля, я не справлюсь! Паук достаёт пистолет. Я перевожу дыхание, сжимая холодные влажные пальцы. Сердце колотится о грудную клетку так, словно вот-вот разорвётся. Бросаю взгляд на Сина, навьюченного Каракуртом и сумками, – он сосредоточенно смотрит на Паука впереди, а в целом выглядит уверенным в происходящем. Вот и славно, хоть кто-то спокоен… Точнее, спокойны все, кроме меня. Закрывает процессию Шмель, налегке и тоже с пистолетом наизготовку. Паук взмахивает пальцами в сторону коридора впереди и – внезапно для меня – срывается с места. Это называется «идём спокойно»?! Я еле поспеваю, путаясь в ногах. Паук на ходу перескакивает через лежащего на полу мужчину, ранее связанного Шмелём, и я, запнувшись на мгновение – неловко как-то, – тоже переступаю. Коридоры, коридоры. Дым уже рассеялся. Людей не видно. Паук уверенно поворачивает, я сосредоточенно следую за ним, пока всё идёт отлично, и даже когда он резко тормозит перед очередным поворотом – я останавливаюсь тоже. Опустившись на корточки, он осторожно выглядывает за поворот. Поднимается, оборачивается к нам, указывает двумя пальцами на свои глаза, за угол и что-то ещё, чего я не понимаю. Так, и что делать? Вроде суть в том, что все по очереди выглядывают в тот коридор, но зачем? А вдруг я не пойму, куда смотреть?! Так что я упираюсь, с несчастным видом глядя в глаза Пауку и стараясь лицом выразить всю глубину своего непонимания ситуации. Недовольно дёрнув бровями, Паук прижимается губами к моему уху, чуть слышно шепчет: «Запомни, где мебель и выход на улицу. Сейчас нужно идти быстро». Я нервно оглядываюсь на Сина, но он не смотрит на меня, поудобнее перехватывает Каракурта. Боги милостивые, я сейчас умру от страха! Но изо всех сил стараюсь вести себя уверенно. Тоже приседаю на корточки – правда, чувствуя себя не крутой героиней боевиков, а глупой девчонкой на игровой площадке, – и выглядываю за угол. Пара метров коридора, потом высоченная арка ведёт в тот самый зал: огромная светло-бежевая гостиная в два этажа; напротив – такая же арка и коридор, как наши; правая стена глухая, увешана картинами; левая стена – сплошные окна, узкие, но высоченные, от пола до потолка. В середине ряда окон – низкий и широкий квадрат стекла, то есть нужная нам дверь на улицу. Странное ощущение: уже должно было стемнеть, но на территории перед домом – как и в самой гостиной – царит светлый серо-пасмурный день. Искусственное освещение. Так даже лучше, хорошо видно и комнату, и выход. Ладно, Паук велел запомнить расположение мебели. Оно очень простое: ближе всего к нам тёмно-зелёный гарнитур – два пухлых кресла и диван – вокруг журнального столика; сразу после дивана – повернуть налево, миновать пару подставок с антикварными вазами и всё, уже выход. Элементарно. Я сделаю это с закрытыми глазами. На всякий случай оглядываю и мебель у противоположной стены гостиной: такие же зелёные кресла, стол для бильярда, а высокую стену перерезает ровно пополам ряд белых столбиков – длинный и узкий балкончик второго этажа. Встраиваюсь обратно в ожидающую меня колонну. Я справлюсь? Ну, если по дороге не свалюсь с разрывом сердца… К моему удивлению, Голос-в-голове – со своим обычным произношением – вдруг выдаёт нечто совсем неожиданное: Давай, мисса. Хм, чего это он?.. Но ладно. Окей. Да, я справлюсь! Подступаю к спине Паука, буравя его чёрный бронежилет столь внимательным взглядом, словно таким образом держусь за него. Честно говоря, я бы и руками вцепилась, но не хочу выглядеть мешающей всем паникёршей. Паук резко бросает что-то за угол коридора: громкое свистящее шипение, вокруг нас расползается густой дым, – и через несколько секунд срывается с места, прямо в глубину этого серого облака. Ясно, а я-то надеялась, что мы просто пересечём комнату и просто выйдем через дверь. А в итоге я несусь неведомо куда, даже не вспоминая о мебели, и лишь стараюсь не потерять из виду тёмный силуэт впереди. В этот момент откуда-то сверху раздаётся звук – болезненно-громкий, похожий одновременно на хлопок и на хруст битого стекла, – и от ужаса из моей грудной клетки исчезает последний кислород. Тёмного силуэта впереди нет, лишь густой дым. Который в следующее мгновение взрывается рвущим уши грохотом выстрелов. Растерянно замираю, а густой дым вокруг грохочет – будто мне на голову надели металлическое ведро и колотят по нему чем-то тяжёлым. Вроде бы слышу голос или даже несколько, но из-за ужаса не разбираю слов. Я не вижу выход, вообще не понимаю, в какой части гостиной нахожусь… Нужно вернуться назад! Хотя бы спрячусь в коридоре. Но стоит развернуться и сделать пару шагов, как в дыму налетаю на кого-то, пытаюсь увернуться, однако человек хватает меня за талию, прижав к себе спиной, и куда-то волочёт. Это ощущение – одновременно сильных рук на моём теле и чего-то, закрывающего нижнюю половину лица, – взрывается в голове паникой узнавания. Нет, он же мёртв, мы сунули его в утилизатор! Я дёргаюсь, но куда там, мужчина продолжает тащить меня вперёд. Вокруг грохот и дым, в сознании мечется паника, я хаотично брыкаюсь, извиваюсь, наконец-то получается выскользнуть из захвата, неловко бухнуться коленями и ладонями на болезненно-твёрдое… Ощущение того, что закрывало мне рот и нос, исчезло, теперь лёгкие наполняет душным дымом с резким запахом, от него слезятся глаза и хочется чихать… Но тут же меня снова перехватывают, на этот раз двумя руками – грубо, до синяков, – отрывают от пола, поднимают и тащат на весу… Мозг уже полностью отключило от ужаса. Задыхаясь от щекочущего нос дыма, я отбиваюсь от этих цепких рук, бью локтями, лягаю ботинками, извиваюсь и пытаюсь укусить. Нельзя позволить ему затащить меня в тот тёмный проулок за «Георгиной»! Впереди раздаётся звонкий грохот рушащегося стекла, внезапно окружающий воздух становится по-зимнему холодным, а дым вокруг быстро тает, проступая серым дневным светом. В моей голове туман паники тоже слегка рассеивается, и до меня доходит, что среди окружающего шума я слышу мужской голос. Человек, который меня тащит, шепеляво приговаривает: – Давай, детка, на выход! Правда, мой мозг не успевает скоординироваться с телом, так что по инерции я ещё несколько секунд брыкаюсь, вырываюсь, а потом и вовсе впиваюсь зубами в руку моего похитителя. Шепелявый голос ойкает. Хлопок – единичный, с другой стороны, чем прежний грохот. Руки, держащие меня на весу, вдруг слабеют, разжимаются, и я бухаюсь на колени, на автомате быстро ползу вперёд. Каракурт говорил, что нужно падать по команде… Нет, я не возле «Георгины». Под ладонями – знакомое ощущение холода, но на этот раз это не мокрый асфальт, а трава с пятнами изморози. И вокруг день, а не ночь. Меня разом наполняет счастье облегчения. Прошлого больше нет, никто не убьёт меня в пугающем тёмном проулке. По-прежнему стоя на четвереньках, поднимаю взгляд от земли. Вокруг лужайка. Справа, поодаль – сосны. Слева возвышается стена дома – светло-бежевая, с коричневыми перекладинами, прорезанная высоченными окнами, с этой стороны зеркальными и наполненными пасмурным светом фонарей. Оглядываюсь. В нескольких метрах, у единственного тёмного оконного проёма, усыпанного битым стеклом, лежит человек, который меня тащил. Это не тот портовый мужик, а Шмель. Но лежит он точно так же – на спине, а вокруг головы расползается грязно-красный ореол. Глаза неподвижно уставились в небо, а над левым – тёмное отверстие, из которого тоже выступило немного крови. Прозрачный респиратор неловко сбился набок. В одно мгновение меня до краёв заполняет пониманием. Осознание непоправимости распирает изнутри, требуя выхода хоть в чём-то, в крике, но я – будто со стороны – слышу, что молчу. Вдруг шум поодаль – справа, откуда был хлопок выстрела. В страхе дёргаю туда голову, взглядом нащупывая источник шума: от угла дома ко мне бежит мужчина в тёмно-синем классическом костюме. Син! Но сердце тут же сжимает тревогой – потому что это чужак. Марк Силан. И у него пистолет. Не знаю, каким чудом, но я вскакиваю и бросаюсь обратно в оконный проём. В последний момент запинаюсь, ведь переступать через Шмеля нельзя, нужно как-то аккуратно обойти по краю, но времени катастрофически мало, так что я всё же неловко перепрыгиваю – но в итоге цепляюсь носком ботинка и лечу вперёд, на пол гостиной, больно приземляюсь на колени и ладони, которые колет чем-то острым. Сквозь дым в комнате уже проступили силуэты мебели, можно ориентироваться. Я должна найти Паука, он знает, что делать. И Сина. Защитить его от Марка. Однако стоит мне, собрав непослушные расползающиеся конечности, кое-как подняться – сверху раздаётся ровный мужской голос: – Стойте на месте. Из-за гула в ушах он звучит приглушённо, но понятно, что голос незнакомый. Однако всё происходящее кажется настолько нереальным, что я не придаю значения этому непонятному голосу. Может, это вообще галлюцинация. Или какая-то шутка. Всё это – одна большая игра, всё не по-настоящему, так что я спокойно направляюсь к арке в коридор. Поищу другой выход. В следующий момент оглушающе грохает, возле моего ботинка сверкает металлическая искра, а затем сверху раздаётся узнаваемый лязг – так в кино перезаряжают оружие. На удивление, этот звук моё сознание расценивает как реальный, так что я замираю на полушаге и мгновенно вздёргиваю руки. – Я сказал, стойте на месте, – громкость и интонации те же. Ни нервозности, ни раздражения, голос словно констатирует нейтральный факт, не вызывающий у него чувств. Вот теперь я соображаю, что доносится он с узкого, не больше метра, декоративного балкончика. Белая балюстрада обозначает линию второго этажа в этой двухъярусной комнате. Бросаю взгляд на аналогичный балкон противоположной стены, но там тихо. Должно быть, стрелок только один. Разглядываю смятый кусочек металла, лежащий в щербине каменного пола недалеко от моего ботинка. Это пуля? Прям… настоящая? А я думала, что тут у всех снотворные пули. А в меня стреляют металлической. Всё это неправильно. Какой-то абсурд. А вон и мой респиратор валяется. В следующее мгновение внезапно замечаю Паука: оказывается, он присел за спинкой тёмно-зелёного дивана неподалёку от оконного проёма, через который я ввалилась. Его взгляд кажется укоризненным. Что, я как всегда ошиблась? Всех подвела? Сломала ваш продуманный и скоординированный план эвакуации? Да и к чёрту. Вот такая я, извините, что вам не повезло встретить меня на жизненном пути. Не чувствуя ничего, даже стыда или вины, я стою с поднятыми руками и смотрю на лицо Паука, расслабленно отдаваясь течению растянуто-долгих секунд. Симпатичное, хоть и с синяками, и в респираторе – так даже более мужественно, он такой крутой. Приятно отключиться от происходящего вокруг. Отец говорил, на них можно положиться. И Паук точно знает, что делать. Вот сейчас он что-нибудь сделает, и это закончится. Всё это безумие, которое просто не может быть реальным. Однако Паук ничего не делает, только опускает взгляд ниже, словно указывая на что-то. Я недоуменно оглядываю себя. И вскрикиваю. На руках – кровь Шмеля. С отвращением встряхиваю, несколько капель срываются вниз, вытираю ладони о штаны, и по ним разливается боль. Порезы. Нет, это моя кровь, я порезалась стеклом на полу. Со стороны улицы раздаётся голос – такой знакомый: – Алетейя, иди сюда. В первое мгновение инстинктивно хочется рвануть к нему… Но взгляд падает на тело Шмеля, виднеющееся за оконным проёмом. Паук тоже смотрит туда, хотя по его лицу эмоции не понять. Вдоль спинки дивана беззвучно перебирается ближе к окнам, прицеливается в направлении узкой стены между ними. Очевидно, спрятавшийся там Силан понимает, что заходить в гостиную не стоит. Голос сверху громко говорит: – Марк, отойди от окон. Несколько выстрелов – и разлетаются окна, ближайшие к балкончику. Остатки стёкол рушатся вниз с высоты – сколько здесь, метров пять? От грохота и звона я сжимаюсь, обхватываю себя руками. Паук, который там совсем близко, прикрывает голову локтем. – Какого хрена ты громишь мой дом?! Так непривычно слышать голос Сина с недовольно-возмущённой интонацией. И почему Марк Силан беспокоится о сохранности своего дома, когда под стеной лежит труп?! – Я не сверхчеловек, чтобы долго дышать «Зарницей». – И так бы выветрилось. Хочешь, чтобы соседи заметили? А я уже и не чувствую особых проблем из-за дыма, носоглотку словно заморозило, в горле першит, но в целом терпимо. Хотя, может, стрелок знает о каких-то долгосрочных последствиях этой «Зарницы». Теперь дым тает быстро. На смену ему из окон врывается холодный воздух, в тонкой одежде хочется поёжиться. Стало ярче уличное освещение, дающее эффект пасмурного дня, и в сочетании с моей усталостью эффект получается странный – кажется, что уже прошли сутки и наступил следующий день. Именно настолько я вымотана. Хотя часы на стене показывают, что ещё только шесть вечера. – Алетейя, – требовательно повторяет Силан, – подойди ко мне. Паук уже вновь прицелился в сторону укрытия Силана, и сейчас, в ответ на звук, его верхняя губа дёргается в оскале. Тот факт, что даже Паук перешёл на эмоции, придаёт уверенности и мне, словно одобряет мою злость. – Никуда я не пойду! – Слышу свой голос будто со стороны, он взвизгивает истерично. – Ты совсем больной? Зачем ты его убил?! – Алетейя! – рычит Силан. Голос-в-голове тоже включается в лагерь тех, кто разделят и одобряет мою злость: Ты позволишь этому мудаку орать на тебя? Командовать по имени, будто ты одна из его любовниц? Для него ты «госпожа Александэр» и не меньше! И я – сама не ожидала – вдруг выпаливаю с теми же истеричными нотками: – Иди нахуй! – Ингвар, блядь, заставь её подойти ко мне! На кой хер ты там сидишь?! Испуганно смотрю на балюстраду. На этот раз в глаза бросаются щербины на белых столбиках – от пуль Паука? А между столбиками виднеется что-то чёрное… И в следующее мгновение меня обжигает пониманием – это же ствол оружия. Который направлен на меня. Тело каменеет в ожидании выстрела. Однако голос сверху ни на йоту не меняет тона: – Зачем конкретно она тебе нужна? Ты говорил, что всё будет чисто, а вместо этого я почему-то вижу «двухсотого». – Сейчас не время для этих разборов! У нас ахуенно большая проблема, так что давай стреляй! –У тебя проблема, – в размеренном голосе стрелка проступает недовольство. – Не примазывай меня к своему дерьму. – А, то есть как деньги брать – всё нормально, а как в деле помочь – ты хуев чистоплюй? Думаешь, я их печатаю?! В следующую секунду со стороны Силана доносятся три щелчка, я замираю, прислушиваясь, стараясь понять, что эти звуки означают. Марк с ленивой укоризной, заплетаясь языком, выдает: – Ингвар, вот ёб твою мать… … И шумно сползает по стене. Обмякнув, остаётся лежать на земле поперёк оконного проёма – так же, как Шмель у другого окна, только тот в зелёном камуфляже, а этот в тёмно-синем костюме. Паук целится в лежащую фигуру, однако не стреляет. Тоже ждёт, что дальше? Но Марк не шевелится. Хорошо, что он лежит к нам спиной: не хочу видеть, насколько он похож на Сина. Зато выстрел грохает сверху, возле моей ноги щёлкает очередная пуля, я, подскочив на месте, разворачиваюсь к балюстраде, а Ингвар выдаёт: – Я теряю терпение. Госпожа Александэр, мне нужна информация о том, что здесь происходит, или в следующий раз я прострелю вам ногу. От этого заявления я даже открываю рот. Крутые мужики устроили тут военные действия, а как в ногу стрелять, так мне?! После звука выстрела в голове противно звенит. И вдруг колотившееся в груди возбуждение затихает. Исчезает всё – и страх, и надежда. Вместо этого наваливается тяжеленая усталость. – Откуда вы знаете, кто я? Глупо разговаривать с белыми столбиками балюстрады и чёрным стволом оружия. Обнимаю плечи, чтобы хоть немного согреться, чувствуя, что водолазка местами влажная от крови. Впрочем, сейчас кровь на ладонях уже остановилась. – Пару недель назад вы были на благотворительном вечере Силана. – Вы запоминаете всех гостей? – Нет, только тех, кто при виде Марка роняет посуду. Ещё у вас было странное приглашение, без печати отправителя. И особенно меня заинтересовало имя на нём – потому что два года назад Алетейя Александэр была одним из объектов внутреннего армейского расследования. Сейчас я хочу понять, как всё это связано с текущей ситуацией. И предупреждаю, я не люблю, когда меня пытаются обмануть. Со стороны окон – там, где стоял Силан, – раздаётся шум, я испуганно оглядываюсь, но тело в синем костюме по-прежнему неподвижно лежит на земле. Тогда что это за шум? Словно кто-то спрыгнул с высоты на землю, хрустнув битым стеклом. В следующее мгновение с той стороны вновь раздаётся голос – тот же, что и прежде, но интонация совсем другая, спокойная: – Светлого дня, господин Сипуха-16. Я уже боюсь верить в хорошее, но, не дожидаясь моей уверенности, в груди разливается трепещущее тепло. Это Син! Он жив, всё в порядке. Но что за странности он говорит? «Сипуха» – это, кажется, такая сова? И это подчёркнутое «Светлого дня» – обращение, которое используют лишь автоматы и роботы… Голос стрелка каким-то образом умудряется стать ещё холоднее: – Кто это? – Мой номер CN-411-16/3-4755. Если вы отпустите госпожу Александэр и других людей, я сдамся. Вспыхнув от возмущения, я выпаливаю: – Так! Никто не сдаётся! Балюстрада комментирует: – Вы слишком самонадеяны для человека на прицеле. Что с Марком? – Снотворное. – Син понижает громкость: – Госпожа, у господина Александэра есть положение и средства, чтобы защитить вас в сложившейся ситуации. Но если уж меня понесло – в топку все разумные доводы! – Знаешь что? Иди нахрен. Все идите нахрен! Нет, пусть все уходят, – я отмахиваюсь в сторону Паука, словно прогоняя, – хватит трупов. Но я не уйду! И я не позволю вам делать с ним что угодно, резать на части, растворять в кислоте или что вы там ещё планируете. – Вы говорите о CN-411? – А что, вы тут много кого держите в клетках? Я не догадалась посмотреть, но, вообще, это бы не удивило! Син шипит предупреждающе: – Госпожа!.. – Что?! Меня уже достало это всё! Эта самодовольная шварыда Силан, вы тут… – я взмахиваю пальцем в сторону балюстрады. – Гордая, блядь, военная птица! Нравится стрелять в безоружных людей? Ну и стреляйте! На Одде тоже ваши хреновины всех перестреляли, а свалили на роботов – и никаких проблем! Может, наоборот, у вас за это медаль дают? «За доблестный шантаж»! Расскажите хоть, много с этого имеете? На всё хватает? Как ни странно, в ответ на этот взрыв эмоций стрелок не сносит мне голову выстрелом. Его голос всё так же спокоен: – Я ничего с этого не имею и никого не шантажирую. – А, – я ехидно кривлюсь, – просто за идею на балкончике отлёживаетесь? И за какую, интересно? За высокую воинскую честь? Удивительно, но он отвечает: – Я иногда работаю у Марка Силана, но я ничего не знаю о шантаже. Предлагаю перейти от эмоций к поиску решения. Для начала проясним ситуацию. Марк сказал, что у него хотят похитить ценный предмет, и план был заставить грабителей вернуть украденное, после чего отпустить. – Я «грабитель»?! – возмущённая, я резко втягиваю воздух, так что пересохшее после дыма горло сжимается и голос на пару секунд пропадает. Прокашливаюсь. – Этот выродок следил за мной, подготовился, чуть не сжёг ему порт, требовал денег, как… как последняя мразь! И, типа, я грабитель?! – Хорошо, ваше видение ситуации я понял. Теперь конкретно – чего вы хотите? – Уйти отсюда. Естественно, вместе с ним. И если вы рассчитываете получить награду за то, что его растворят, лучше сразу забудьте, потому что я расскажу обо всём вашем дерьме – о шантаже, и об Одде, о тех турелях, и о том, что никакой лавины не было, обо всём! А если вы меня убьёте, мой отец этого так не оставит. Марк и так уже взбесил его своими требованиями. Тишина длится и длится. Только в ушах противно звенит. Не выдержав напряжения, бросаю: – Ну? – Мне нужно подумать. Потоптавшись на месте, снова чувствую, насколько устала. Ноги дрожат от слабости. – Можно я сяду? – Да. На диван впереди садиться не буду: тогда мне не будет видно Паука, который за ним прячется, да и приближаться к стрелку на балконе нет желания. Оглядевшись, отхожу в дальнюю часть гостиной, без сил рухаю на тёмно-зелёное, аналогичное дивану, кресло. Сильно тру лицо пальцами, чтобы не травмировать ладони, и на них остаётся грязь. Точно, я ж ещё после трубы выгляжу как чучело. – Госпожа Александэр, ответите ли вы правдиво, если я задам вам несколько вопросов? Киваю тяжёлой головой. Нужно собраться с мыслями, но это так трудно. – Вы встретили CN-411 во время инцидента на Одде или раньше? – Во время. – И всё это время поддерживали с ним контакт? – Нет. Я нашла его недавно. Лень двигать языком. Да и вообще, я бы сейчас с удовольствием отключилась на этом кресле. Если бы ещё в комнате не было настолько холодно, что меня знобит. – Где вы его держите? О, ещё один жаждет узнать подробности. Следующим пунктом спросит, трахалась ли я с ним. – А вам какая разница? – Простое любопытство. В каких условиях вы его содержите? – В обычных. В квартире. Как люди живут. – Однако он не человек. Вы знаете, что он собой представляет? – Нет, не знаю! По-моему, он ведёт себя как самый обычный человек. И уж точно получше некоторых уродов типа Силана. Стрелок повышает громкость: – CN? Два вопроса тебе. Первый: как ты оцениваешь свою способность имитировать человеческое поведение на данный момент? Второй: оцениваешь ли ты последнюю модификацию твоей системы как успешную? Сина я по-прежнему не вижу, только слышу его голос, ровный и размеренный: – Основываясь на данных последних двух месяцев, субъективно мне кажется, что моё поведение и внешние проявления эмоций больше похожи на так называемые человеческие, чем до последней модификации. Однако я не могу назвать модификацию успешной. В результате я лишился части характеристик, которые, как я полагаю, принципиальны для боевого андроида. – Например, способность принимать взвешенные решения? Для тебя выгоднее было бы скрыться, чем сообщать о своём присутствии, торговаться из-за заложницы и, тем более, сдаваться. – Вы правы. О, а может, этот «Ингвар» не станет расспрашивать меня, а спросит Сина – как тот оценивает секс со мной, какие процессы при этом происходили, как менялись параметры… И вообще, я больше не могу слышать этот равнодушный голос! Почему-то в памяти живо всплывает тот первый вечер в заброшенной квартире, когда я сказала Сину о грядущей облаве, а он остался ждать её. Тогда у него был такой же тон. Смирившийся со своим положением. – Отстаньте от него! Вы собирались думать о решении, вот и думайте! – Вы относитесь к нему так эмоционально. Неужели он настолько хорошо имитирует человеческое поведение? Вот уж от какого экземпляра бы я ожидал подобного, но не от CN. Вы осознаёте, что это боевой андроид? При этом чрезвычайно эффективный. Очень опасный, если в такой формулировке вам будет понятнее. – Это было раньше. – Вы считаете, он изменился? – Вы заставляли его это делать! – Он разработан для определённых целей. Мысли путаются, и я не знаю, что ответить этому рассудительному голосу. Что Син – не вещь и не «ценный предмет», что он может выбирать, как поступить? Лета, ты, очевидно, решила насмешить всех присутствующих. Они – взрослые мужики, прагматичные и логически мыслящие, а ты – наивная дурочка, которая лепечет: «Сердце подсказывает мне, что этот робот на самом деле человек, и он хороший, он меня любит». Тфу, идиотка! Отец был прав, ты всего лишь выдумала всю эту глупую романтику – такую же, как в кино и любовных романах. Я опускаю взгляд на свои руки, лежащие на коленях, и вместо ответа – всё равно не смогу придумать умного, так хотя бы чушь не скажу – растираю замёрзшие пальцы. Они ощутимо дрожат. Внутри нарастает страх, даже паника. Пусть все эти люди просто оставят меня в покое! Внезапно сердце сжимается от боли. Мысли скачут всё быстрее, а цвета вокруг кажутся слишком резкими. А что, если отец прав не только насчёт моего отношения к Сину, но и про необходимость лечения? Я ведь живу одиноко, ни с кем не общаюсь, сравнить не с чем. Может, я действительно неадекватная? Стала такой постепенно, незаметно, или всегда была? Что, если я не способна воспринимать реальность? Смотрю на сломанного военного робота, а вижу вместо него человека, которого люблю? Справа доносится обеспокоенный голос Сина: – Госпожа?.. Страх перескакивает в ужас, от холода уже не то что знобит, а откровенно потряхивает, я дышу быстро и поверхностно, задыхаясь всё больше. Ведь все сумасшедшие верят в собственный бред и доказывают окружающим, что это правда. Насколько я выпала из реальности? А что, если всё вокруг – галлюцинация? Этот дом, наёмники, все сегодняшние события… Всё это нереально… – Госпожа, вам нужно дышать медленнее. Я вроде слышу слова, но их значение ускользает. Сердце бухает тяжело, отдаваясь по всей грудной клетке. Ледяной холод. Мысли в голове ещё больше ускоряются, сливаются в лихорадочный круговорот. Откуда я знаю, что события моей жизни были на самом деле? Ведь это не проверить. А вдруг отец всё же сдал меня в пансионат, меня накачали наркотой, и никакого переезда в Город не было? Не было Джанки, не было гостиницы на Одде… Может, на самом деле я сижу в палате и пускаю слюни, глядя в стену? Как узнать? Снова смотрю на руки: я не чувствую их, да и всего тела не чувствую, только ступни колет сотней мелких иголок. В ушах громко шелестит однообразный звук, словно меня засыпает тонной песка, всё глубже засасывает в огромный бархан. От мира вокруг остались лишь болезненно-яркие цвета и какой-то слабый, но пронзительный запах. В сознание пробивается еле различимый голос сверху: – Госпожа Александэр, что с вами? Я тяжело мотаю головой, чтобы избавиться от навязчивого шума в ушах, и вдруг вижу перед собой лицо Сина. Он что-то говорит – но громкое шуршание перекрывает все звуки – и протягивает руки к моей шее. Прикосновения чувствуются как через толстое одеяло. Внезапно навязчивый запах усиливается, заполняя нос, в голове раздаются чёткие слова: «Это георгина», – под черепом пробегает ледяная волна, и я окончательно проваливаюсь в темноту. Я просыпаюсь. Темнота и приглушённые звуки. Мужские голоса. Стоит пошевелить пальцами, как их накрывает тёплой ладонью. Открываю глаза и вижу лицо Сина. Это точно он: и причёска «его», и ворот красно-серой рубашки, которую мы покупали вместе, и полоса серой грязи на щеке, а самое главное – обеспокоенный взгляд. – Хэй… – выдыхаю как можно более легкомысленно. Его губы чуть вздрагивают, улыбка больше заметна по глазам. Тихо говорит: – Как вы? Изображаю лицом что-то вроде «нормально». На самом деле все мышцы болят, словно меня растягивали на пыточном столе, но он-то и так это знает. Медленно вожу глазами по сторонам. Я лежу на тёмно-зелёном диване, укрытая светлым покрывалом. Всё равно холодно, хотя я настолько без сил, что даже не дрожу. Поначалу не узнаю комнату, но затем соображаю, что это гостиная Марка Силана. Неподалёку слышен шум и шаги нескольких людей. Морщась, кое-как поднимаю руку и осторожно прикасаюсь к шее. Неожиданное ощущение голой кожи. Кошу глазами вниз, ощупывая себя. Ворот водолазки разорван. Как и гибкий металл бронежилета. А цепочки нет. Испуганно зыркаю на Сина, он шепчет: – Она у меня. Извините, случайно порвал. Знакомый голос – только теперь он звучит рядом, а не сверху, – произносит: – Как вы себя чувствуете? Ищу взглядом обладателя голоса и, обнаружив, замираю удивлённо. Я определённо раньше видела этого человека, но где? Лицо взрослое, хотя точный возраст не понять, может, тридцать пять, а может, и пятьдесят. Короткие, светло-русые – словно выгоревшие на солнце – волосы, бледная кожа со светлыми пятнышками веснушек, серо-голубые глаза, тонкие губы. Одет в чёрную униформу с серыми вставками. Нашивок или других опознавательных знаков не видно. Мужчина, сев в кресло напротив, вперяет взгляд мне в лицо. Слишком пристальный, немигающий… Некомфортный. Хмурюсь, бормочу: – Вы?.. – Ингвар Олсен. Не буду говорить, что мне приятно с вами познакомиться, – учитывая обстоятельства. И тут я вспоминаю, где видела это лицо. На рисунке Сина. Любитель шуток, который заговорщицки улыбался художнику в лесу. А не узнала сразу потому, что сейчас передо мной – сумрачный человек с чертами, будто высеченным из камня, и не похоже, чтобы он умел улыбаться так задорно, как молодой парень с того рисунка. Кстати, с учётом этого, – должно быть, лет этому Олсену не так много. Около тридцати, как Марку Силану? Или чуть больше. Но уж точно не пятьдесят, такое впечатление складывается лишь из-за выражения лица: он словно утомлён веками жизни и уже не способен чувствовать хоть что-либо. Выдыхаю: – Локи… – Да, я был прототипом LK-411. С другой стороны доносится негромкий звук, и я автоматически смотрю туда: поодаль, у стены рядом с высокой аркой, Паук опускается на пол, откидывается расслабленно, на нас не смотрит. Переносица уже заклеена полоской пластыря. Рядом с ним лежит Каракурт, вверх лицом, головой на каком-то мягком свёртке. Я вожу глазами по сторонам, но ни Шмеля, ни Марка не видно – слава богам! В ответ на мой взгляд Паук косится исподлобья, но быстро отводит глаза. Из-за этого в груди тоскливо тянет, от стыда хочется спрятать лицо в ладонях. Понятно, что он считает меня виноватой в смерти Шмеля. Если бы я не запаниковала, Шмелю не пришлось бы меня тащить. Если бы я не вырывалась так отчаянно, он вышел бы из дома быстрее – раньше появления Силана. Если бы я его не укусила, он бы не отвлёкся и успел бы заметить угрозу, что-то сделать, уйти в сторону… Но Шмель возился со мной и поэтому теперь мёртв. Так хочется сказать, что я сожалею, что я не хотела… Но словами ничего не исправить. Из-за давящего чувства вины хочется прикоснуться к Сину – почувствовать, что хотя бы он не осуждает меня, что он рядом и не оттолкнёт, – но при посторонних нельзя. Он явно хочет, чтобы наши отношения выглядели нейтрально: всего лишь хозяйка и робот. Голос-в-голове шепчет: Или дело не в посторонних… За это время он пересмотрел своё отношение к тебе… И тоже обвиняет во всём… Син поднимается с дивана, и меня окатывает беспокойством. Куда он? Он же вернётся? Направляется к арке, ведущей в коридор, и мне приходится приложить усилия, чтобы не вцепиться взглядом в его спину. Я должна сдерживать панику и выглядеть уверенной в себе. Так холодно. Из меня словно выкачали все силы, а в комнате к тому же разбита часть окон. Шевелюсь, тяну край покрывала, чтобы подоткнуть, завернуться плотнее… И вдруг чувствую, что в области задницы как-то некомфортно… Мокро?! Испуганно дёргаю покрывало, чтобы прикрыться – в первую очередь от мужчины в кресле, с его места прекрасный обзор. Но он, должно быть, ещё раньше видел мои мокрые штаны – или даже видел, как я их обмочила, – потому что говорит: – Во время судорожного приступа это обычное явление. Как и после так называемых сонных пуль или «розового», – он указывает подбородком в сторону Каракурта. Ничего себе, безбожно крутой Каракурт тоже? Я как-то не смотрела на его ширинку. Ну, если ему можно, и все это воспринимают с пониманием, то мне и подавно нечего стесняться. От этой мысли даже становится спокойнее – словно я такая же, как другие, часть коллектива. Ага, у нас тут тусовка описанных штанов, все свои. – Надеюсь, вы достаточно пришли в себя. Первая часть переговоров была чрезвычайно эффектна, однако нам по-прежнему нужно прийти к соглашению, устраивающему все стороны. Эх, некогда валяться, пора собирать себя в кулак. Стараясь не кряхтеть и не стонать, поднимаюсь, спускаю ноги на пол, натягиваю покрывало на плечи, попутно бормоча: – Что значит «эффектна»? – и тут же осекаюсь. Он имеет в виду мой приступ? Однако Олсен говорит другое: – Я видел, как CN-411 по собственной инициативе вышел из укрытия на линию огня. – Он замолкает на пару мгновений. – Это был очень перспективный экземпляр, один из лучших. И сейчас видеть подобное нарушение его функций… – Ингвар Олсен удручённо качает головой. – Зато он стал вести себя как человек. Вы уж определитесь, чего хотите. Син возвращается в комнату с подносом, протягивает мне. При виде латте и аппетитных тостов с расплавленным сыром мой рот наполняется слюной, а желудок неприлично громко бурчит. Впиваюсь зубами в хрустящий тост, однако – что за разочарование, – у него совершенно нет вкуса!.. Это из-за резкого запаха дыма мне отшибло и нюх, и вкус? Или временные последствия приступа? Олсен наблюдает за нами. Больше за Сином, конечно. Удивительно, но сейчас в его взгляде заметен интерес… и что-то ещё. Он словно бы относится к Сину с симпатией. Что ж, буду надеяться, что это действительно так. – Твоё поведение и правда очень изменилось, – тон совсем другой, чем раньше, тихий и задумчивый, словно Олсен разговаривает с давним другом. – Вам это не нравится? – Син тоже понижает голос. Тон у него по-прежнему ровный, но сейчас это не вызывает ощущения, что он специально притворяется роботом. Больше похоже, будто два от природы спокойных человека ведут личную беседу. – Раньше ты бы не задал такой вопрос, – на лице Олсена мелькает слабое подобие улыбки. – Не могу решить определённо. С одной стороны, именно в этом состояла цель проекта. С другой – мне трудно соотнести твоё нынешнее поведение с прежним. Как будто передо мной другой экземпляр. – Ваше поведение тоже изменилось. Мне сложно понять, почему вы работаете на капитана Силана. – Ты этого не знаешь, но на армейское жалование прожить сложно, приходится искать другие источники дохода. А какой у тебя мотив? Зачем ты это делаешь? Олсен кивает на меня – равнодушно, как на деталь интерьера. Син тоже смотрит на меня. А я замерла с набитым ртом, переводя недоумевающий взгляд между ними. Эй, я вообще-то живая и слышу вас! Однако впечатление такое, словно они тут вдвоём, а все прочие – мебель. – Это даёт положительные эмоции. Брови Олсена ползут вверх, губы дёргаются – будто он хотел улыбнуться в ответ на шутку. Но, так и не добравшись до полноценной улыбки, выражение лица возвращается к состоянию без эмоций. – Твоё нынешнее существование устраивает тебя больше, чем прежнее? – Да, – Син отвечает быстро и уверенно. Олсен переводит пытливый взгляд между нами – словно анализирует, пытаясь понять больше, чем сказано. В итоге снова останавливается на лице Сина – очевидно, разговаривая только с ним. – Жаль, что я не могу узнать подробнее. – Жаль, – тихо откликается Син. – Я бы хотел рассказать вам. Хотя сейчас не уверен, что вы бы поняли. – Возможно. Даже не верится, что это говоришь ты. Они обмениваются долгим взглядом – как будто общаются без слов. Ну вот, а Син говорил, что раньше был прям совсем роботом, не понимал людей… Очевидно, с этим «сипухой» у них были какие-то отношения, возможно, даже дружеские. И с другими роботами, с Рэдом. Я так погляжу, на самом деле в армии у Сина была насыщенная социальная жизнь. Это колет ревностью. Получается, с каким-то незнакомцем, который грозился прострелить мне ногу, у Сина больше общего, больше понимания, чем со мной. Поэтому даже хочется вмешаться в их диалог, перебить эту милую идиллию – и я, отряхнув рот от крошек, протягиваю Сину поднос с оставшейся половиной тостов, ведь наверняка Марк его не кормил всё это время. Поколебавшись, берёт. Тем временем Олсен переключает внимание на меня, возвращается к более громкому, жёсткому тону: – Госпожа Александэр. Теперь к вопросу о том, чего хочу я. Если дело дойдёт до официального расследования полиции, вы не будете упоминать моё имя в связи с шантажом или иными грязными делами Марка Силана, а также не будете обвинять меня в чём-либо. В том числе в превышении уровня самообороны. – Что именно это значит?.. – Скажете, что я никого не ранил и не убил. – Хорошо, – я охотно киваю. – Это правда. – Именно, в основном я прошу вас акцентировать внимание на правде. Однако есть кое-что посложнее. Вы обязаны скрыть факт моего пособничества, особенно в контексте армейского расследования. Вам нужно будет сказать, что мы не разговаривали, вы лишь слышали, как Марк Силан назвал моё имя. Я видел всех вас, в том числе робота. При виде него я был удивлён настолько, что потерял бдительность, и это позволило вашему человеку, – Олсен указывает на Паука, – нейтрализовать меня с помощью снотворного. После этого вы покинули дом. Вы способны убедительно озвучить эту версию? Я смотрю на Сина – он кивает с обнадёживающей уверенностью. Пока я была в отключке, они уже обсудили ситуацию и варианты действий? В пользу этого говорит и тот факт, что к Пауку никто не обращается. Точно уже что-то решили, дело лишь за мной. Что ж, пора вспомнить, что я – золотая госпожа, которая участвует в происходящем наравне со всеми и способна «решать вопросы». Выпрямляю спину, поднимаю подбородок, хотя все мышцы протестующе болят. – Они имеют право что-то дать мне? Препараты? – С вашим уровнем благонадёжности – нет. Стандартный допрос с элементами психологического давления. Как после инцидента на Одде. – Тогда всё в порядке. Это я смогу. Мой желудок голодно бурчит, сбивая пафос слов. Чёрт, Син рядом хрустит тостами так аппетитно, что у меня полный рот слюней. Я ведь сегодня не ела, не считая утреннего кофе и бутербродов, которые из-за шалой манеры Каракурта водить машину даже не успела переварить. – План таков. Вы меня усыпляете. Марк отключил автоматический вызов полиции, поэтому охранная система передаст данные только в полночь. В обслуживающем офисе сработает уведомление, они увидят, что камеры выключены, и вызовут полицию. Полицейские разбудят меня и Силана. А дальше я постараюсь потянуть время, но исходите из того, что не позднее часа ночи я сообщу командованию, что видел здесь предположительно CN-411. Его поведение разительно отличалось от прежнего, поэтому я не могу с точностью утверждать, что это действительно он. – То есть… – я шокированно хлопаю глазами. – А вы можете просто не сообщать? И сейчас уже вечер! Это… считай, ничего! Олсен продолжает размеренно и настойчиво, словно объясняя очевидное ребёнку: – Госпожа Александэр, это максимум, что я могу для вас сделать. Щедрый максимум. Моё присутствие здесь зафиксировано, я не могу уехать и просто сделать вид, что меня здесь не было. Последует разбирательство. К сожалению, нельзя рассчитывать, что у Марка Силана хватит рассудительности молчать о произошедшем. Он даже способен в порыве эмоций обвинить вас в краже имущества. Не удержавшись, вставляю язвительное: – Да, мне тоже показалось, что с мозгами у него не очень. Ну, имею я право хотя бы так выразить злость на это шварыдное чмо. На лице Олсена мелькает высокомерное раздражение – непонятно, на Марка или на тот факт, что я его перебила. – Одним словом, вероятность не менее девяноста процентов, что вся эта история всплывёт, в том числе что здесь был некий андроид. Меня допросят и полиция, и командование – потому что я всё ещё на службе, – и им лгать я не могу. К сожалению, CN-411 назвал свой номер, и я не имею права скрыть, что видел андроида, объявленного в розыск. Единственное, что я могу сделать, – умолчать о некоторых деталях, но их должно быть немного. – Олсен смотрит мне в глаза. – Мы договорились? Вот же речной дьявол… Я-то надеялась на оптимистичный сценарий – что мы с Сином просто уйдём, забудем об этой ситуации и будем жить как раньше, – но, кажется, это уже невозможно. Теперь вполне реален наихудший сценарий: что Сину грозит смерть, если не от рук Марка, так от рук военных. В таких условиях вариант уйти из этого дома вместе с ним – живым и невредимым – и даже получить ещё немного времени выглядит не так плохо. – Хорошо. Мы договорились. Значит, Марку всё сойдёт с рук? – мой голос разочарованно падает. – Однако вам тоже много чего сойдёт с рук. – Ингвар молчит недолго. – Я правдиво расскажу о том, что госпожа Александэр обвинила Марка Силана в шантаже. Вставляю: – А также сказала, что он шантажировал и других людей, от которых получал деньги и имущество, возможно, даже этот самый дом. А что насчёт убийства? – Нет смысла говорить об этом за отсутствием тела. – Но вы можете хотя бы упомянуть?.. – Что конкретно? Что Марк застрелил неизвестного? Нет ни имени, ни тела, ни официального обвинения. – Но там его кровь! Просто скажите им об этом. Пауза. – Хорошо. Что ж, все вопросы решены? – Олсен поднимается с кресла, смотрит на Сина, на Паука. От холода уже совсем знобит, я кутаюсь в тонкое покрывало и стараюсь расслабить мышцы, чтобы не стучать зубами. Встать с дивана и идти через тёмный зимний лес к машине кажется чем-то, превосходящим мои возможности. Син тоже поднимается, направляется к Пауку. – Пожалуйста, возьмите госпожу Александэр. Берёт рюкзак Шмеля. А Паук тем временем подходит ко мне. Я нервно вжимаюсь в спинку дивана, зыркаю на Сина, поднимающего Каракурта. – Я сама пойду. – Я уже понял, что ты не умеешь работать в команде. Может, пора учиться? Опершись руками на диван, Паук склонился в ожидании. В конце концов я сдаюсь, сбрасываю покрывало – ух, холодина, – беру его за шею, и он неожиданно легко подхватывает на руки. Странно, мне казалось, что я должна быть более тяжёлой. Или у него стоит усиление мышц? Если Паук часто лазает по трубам, для этого нужны сильные руки, ведь вряд ли он делает это так, как я, – с еле живой скоростью и извиваясь, будто дистрофичный червяк. Бронежилет сглаживает неловкое ощущение интимности, но всё равно, я чувствую тепло его голых рук на моём теле, и тепло шеи, за которую держусь, и колючки бритых волос на затылке, и запах… Хорошо хоть, могу спрятать покрасневшее от смущения лицо, да и в текущих условиях Паук вряд ли будет приглядываться. Поодаль от дома, за редкими деревьями, в белом свете фонарей виден внедорожник квадратных линий, похожий на армейский: неловко застыл боком на обочине подъездной дорожки. Паук проходит мимо, направляясь к воротам, и я успеваю оценить вмятины от пуль и эффектный тормозной след, пропаханный по газону. Ворота открыты. И мы наконец-то покидаем территорию Марка Силана. Путь до машины наёмников кажется слишком далёким для того, чтобы нести меня всю дорогу. – Я могу пойти сама… Но Паук не реагирует, продолжая идти. – Спасибо, – я смотрю ему в лицо. На это он тоже не отвечает. Чем больше мы уходим от света в глубину вечернего зимнего леса, тем сильнее я прижимаюсь к тёплому телу Паука, стараясь согреться хоть немного, чувствуя болезненное напряжение всех мышц. Мокрое пятно между ног ощущается стылым, не удивлюсь, если оно уже пошло инеем. Среди сосен виднеется тусклый свет. Вблизи становится понятно, что это фонарик лежит в багажнике автомобиля. Приближаемся. К моему облегчению, тёмная фигура, что-то делающая на заднем сиденье, разгибается и оказывается Сином. Паук опускает меня возле передней дверцы и отворачивается, чтобы уйти, но я цепко хватаю его и за предплечье, и за какой-то ремешок на одежде. Так страшно от мысли, что теперь он меня ненавидит, что необходимо вымолить прощение. Мямлю: – Мне очень жаль, что это случилось с твоими друзьями. Пожалуйста, прости меня. – Ты тут при чём? – Ну, вы из-за меня здесь оказались… Он смотрит на меня как на полную дуру. – Это наша работа. Хотя, по правде, ты чуть не подвела всех, – видя моё искренне недоумение, Паук раздражённо повышает голос: – Какого хрена ты – с эпилепсией – полезла в трубу? С плазморезом! А если приступ?! Ты бы нахрен поджарилась! Ужасно боюсь, когда на меня кричат, но сейчас это к тому же заслуженно, так что я сжимаюсь в комок перед этой нависающей фигурой. В следующее мгновение Син перехватывает Паука поперёк груди и одним движением отодвигает от меня. – Держите дистанцию. Пожалуйста, – последнее слово пропитано угрожающим рычанием. – У меня нет эпилепсии… – бормочу сквозь подступившие слёзы. – Я не знала… Хмурый Паук ещё пару секунд смотрит на меня, поднимает взгляд на Сина, раздражённо сбрасывает с себя его руку и уходит к багажнику. Слёзы уже дрожат на глазах. Дёргаю ручку машины слабыми замёрзшими пальцами, но она не поддаётся. Син убирает мою руку и открывает дверь сам. На заднем сидении по диагонали полусидит Каракурт – такое ощущение, что у него тело не сгибается, так что его просто прислонили как получилось. Наверное, из-за этого «розового» все мышцы застывают, не только лицо – на котором всё та же маска восторга, из угла рта течёт дорожка слюны, поблёскивающая в свете огоньков приборной панели. Соседняя дверь открывается, на водительское сиденье бухается Паук, пихает мне в руки свою куртку, нажимает кнопки, усиливая обогрев, и снова уходит. Я кручу головой. Сина рядом с машиной тоже нет. От мысли, что я посреди леса осталась наедине с Каракуртом, не по себе. Слишком уж странно он выглядит. Как в ужастиках. Одеваюсь. Хочется расплакаться, спрятаться с головой в куртке Паука – большой и тёплой – и забыть обо всем. Вскоре согреваюсь, тело наполняется ленивой тяжестью, и я проваливаюсь в сон. Просыпаюсь от того, что меня мягко толкает вперёд, потому что машина затормозила. Не хочется открывать глаза… Ворота нашего дома. То есть дома отца. Гостевой гараж. Все выходят, Син открывает дверцу для меня. Оглядываюсь, но Каракурта на заднем сиденье уже нет. – Мы заезжали к врачу. И на руке у меня уже надет электронный браслет. Я настолько отключилась, что ничего не почувствала? Абсолютно нехарактерно. Син подаёт руку, я цепляюсь за неё, но сил так мало, что в итоге он практически вытаскивает моё измученное туловище из машины. Паук забирает свою куртку. Все его кобуры уже пустые. Втроём поднимаемся в кабинет. В голове мельтешат тревожные мысли. Может, не стоит вести Сина туда, вдруг отец при виде него психанёт, передумает нам помогать… Или он изначально не собирался держать слово, а теперь, когда у меня не осталось рычагов воздействия… Но в итоге решаю, что нужно прояснить всё на месте, и Син имеет право присутствовать там наравне со всеми. При виде моего чумазого вида отец разочарованно закатывает глаза: – Алетейя… Я сажусь в то же кресло, что и в прошлый визит сюда, отметив, что джинсы уже ощущаются сухими, зато попахивают. Син встаёт рядом: ноги на ширине плеч, руки за спиной. Да, я просила его оставить эти армейские замашки, но конкретно в моём доме, а здесь – пусть. Отцу нелишне напомнить, что теперь я не одна, на моей стороне есть робот, способный оперативно ломать конечности. Паук подходит к письменному столу. Отец достаёт пухлый конверт, однако отдать не торопится, вместо этого откидывается на спинку кресла и оглядывает нашу компанию. Задерживает изучающий взгляд на Сине. – Вижу, заказ выполнен. Хотя, конечно, неприятно, что вы отвергли моё предложение в отношении Алетейи. Но, так и быть, прощу. Я знаю, как сложно справиться с её безрассудством. Однако где же ваши коллеги? – он смотрит в лицо Пауку искренне-заинтересованным взглядом. – Оплата – за услуги троих, а здесь только вы. Не по правилам. – Они у врача. Отец постукивает конвертом по ладони. Смотрит на меня. – Алетейя? Еле сдерживаюсь, чтоб не сжаться от требовательного тона. При чём тут я? – С напарниками господина Паука всё в порядке? Где они? Паук смотрит на меня через плечо непроницаемым взглядом. Изображая ленивый пофигизм, тяну: – Там… Какие-то снотворные пули… Да, потом мы заехали к врачу. Чего ты от меня хочешь? Я не разбираюсь в деталях! Да, мы оставили Каракурта и Шмеля у врача. Пауза. Отец удовлетворённо кивает и отдаёт конверт Пауку. Тот заглядывает внутрь, пролистывает содержимое, убирает конверт во внутренний карман куртки и выходит из комнаты, ни на кого не глядя. – Я сейчас. Выскакиваю в коридор, спешу за быстро удаляющейся фигурой. Я должна хотя бы попытаться исправить его мнение обо мне. – Паук, стой! Оборачивается. Я подхожу, ловлю его ладонь, сжимаю в благодарственном пожатии, как и планировала, но вот дальше… Не успела я осознать, что делаю, как второй ладонью обнимаю его за шею, заставляя наклониться ко мне, а губами прижимаюсь к прохладной щеке. Поцелуй, наверное, получился слишком долгим, зато, когда я отрываюсь от него, чувствую облегчение, словно камень с души упал. Паук не отпихнул меня, не вырвал руку и не наорал в ответ. Значит, он не испытывает ко мне ненависти, слава богам! – Спасибо. Что всё-таки поддержал мои безумные идеи. Он как-то криво улыбается: – Удачи. Отворачивается и сбегает по ступеням вниз. А я возвращаюсь в кабинет. Тишина. Выглядит так, словно отец и Син просто игнорировали присутствие друг друга в ожидании, пока я вернусь. – Надеюсь, ты не только с посторонними честный, но также сдержишь условия и нашей сделки? Отец спокойно смотрит мне в глаза. – Алетейя, хватит драматизировать. Именно ты здесь в привилегированном положении. Ты получила, что хотела, – он слегка кивает в сторону Сина. – А я заплатил огромную сумму, но не получил никаких гарантий безопасности. – Ты не получил?! Я отдала тебе два комплекта данных! – Эти данные – архив, дела давно минувших дней. По текущей ситуации я не получил ничего, кроме удовлетворения твоих хотелок. – Что ж, мы с моими хотелками удаляемся, чтобы не мешать тебе дальше жить твоей идеальной жизнью. Как и договаривались, ты не упоминаешь обо мне, я – о тебе. Отец поднимается из-за стола. Улыбается доброжелательно. – Как только ты решишь свою проблему, – указывает взглядом на Сина, – я всегда буду рад видеть тебя снова. – Конечно. До свидания, отец. В коридоре я растерянно бреду к лестнице, ведь что ещё делать? Голова не соображает, эмоции скачут, мысли хаотично меняются, как узоры в калейдоскопе. Син перехватывает меня за руку. – Это тот дом, где ты жила раньше? Здесь есть твои вещи? Но я лишь непонимающе смотрю в ответ. – Тебе нужно обработать порезы и одеться теплее. – Некогда, – я пытаюсь вытащить свою руку из его пальцев. – Это необходимо. Время ещё есть. Моя комната производит впечатление гостевой: чисто прибрана, пахнет средствами для уборки. Но одежда всё ещё в шкафу. Срываю с вешалок первое попавшееся, направляюсь в сторону душа, однако Син заступает дорогу. – Можно твой браслет? Невольно смотрю на его запястье. Пусто. – У Марка я пришёл в себя уже без него. – Да, конечно. Включив свободный доступ, отдаю ему электронный браслет. От этого не по себе, всё же там личные сведения – не то чтобы особо секретные, но всё же… Ладно, постараюсь доверять. Я должна доверять. Вряд ли в текущих условиях Син полезет читать мои немногочисленные переписки. В душе, начав намыливать руки, пугаюсь странного ощущения на ладонях – будто кожа слезает. Приглядываюсь… Фу ты, блин! Это же прозрачные перчатки! Их порезало осколками, а теперь, под воздействием горячей воды, они начали отделяться от кожи. Оливковое масло, засохшее вперемешку с грязью, вообще не смывается, только оттирается грязно-серыми катышками. Растираю кожу, стараясь избегать синяков и царапин, но они вдруг оказываются по всему телу. Нужно сосредоточиться хотя бы на лице и волосах. Намылить, смыть. И снова намылить. И ещё раз. Да сколько можно! Выбравшись из душа, растираюсь полотенцем в надежде хоть немного ещё избавиться от грязи. Зеркало показывает, что посередине лба краснеет большая ссадина, глаза припухшие, но в целом терпимо. Что уж. Не красавица и была. Заклеив крупные царапины биоклеем, одеваюсь. Здесь, в этом доме, осталась одежда или нелюбимая, или морально устаревшая, которую я решила не брать с собой в новую, городскую, жизнь. Я даже улыбаюсь, глядя на своё отражение, вспоминая приятные деньки бунтарской молодости. Одно время носила только чёрный, и даже жаль, что теперь я поняла, насколько он мне не идёт. Но сейчас нет смысла красоваться, сойдёт и эта, когда-то обожаемая, одежда: штаны, как носят лонго, – обтягивающие на бёдрах и свободные ниже; мешковатая кофта с рукавами до кончиков пальцев; а посередине – единственное цветное пятно, кислотно-жёлтый ремень. Не то чтобы я разделяла идеологию лонго, я никогда не чувствовала себя принадлежащей к определённой тусовке, хотя очень этого хотела – примкнуть куда-то, быть вместе с группой, разделяющей твои ценности… Естественно, я не ходила в таком на улицу, лишь дома, но даже это вызывало неоднократные ссоры с отцом. А ещё здесь почему-то не осталось носков, придётся обойтись без них. Наконец-то выскакиваю из душа – пружинистая, готовая к спринтерскому забегу, – но Син берёт меня за руку и тянет к кровати, сесть рядом с ним. Поднимает мой рукав, прижимает к локтевому сгибу какую-то ампулу. Короткий укол. – Питательный раствор. Следующая ампула, такая же. – Ты веришь его словам? Этого… Олсена? Почему ты назвал его «сипухой»? В смысле, ты хорошо его знаешь? – Сипуха-16 – его позывной. То есть я знаю его имя – прежнее, – но оно, скорее всего, тоже ненастоящее. Он был одним из немногих прототипов, кто интересовался проектом 411. И мной. Много тренировал, рассказывал об особенностях человеческой психологии. Думаю, его разочаровало, что характер Локи получился совершенно непохожим на него. – А ты? Был похож? Сейчас он разговаривал так, будто вы друзья. Син задумывается. – Странно вспоминать всё это – сейчас, когда я воспринимаю по-другому. Да, мне казалось, что мы схожи. Мыслим одинаково. У него не было семьи, только работа, служение делу. Я тоже стремился лишь к тому, чтобы быть эффективным. В свободное время большинство уходили в город, а я читал учебники или тренировался – конечно, когда не пялился в стену, – Син усмехается. – Он как-то пришёл в спортзал поздно вечером, уже никого, кроме меня, не было. Предложил помочь. И потом много занимался со мной, учил действовать эффективно, просчитывать наилучшие варианты. – То есть вы были как два робота? – я шутливо улыбаюсь. – Наверное. Он специализировался на диверсиях и снайперском вооружении, говорил, что для этого поставил контроль эмоций – сильный, на весь спектр. Тогда я не замечал. Мне казалось, что он как раз на удивление нормальный для человека. Здравомыслящий. – Кажется, у него всё-таки есть эмоции. – Возможно, – голос Сина звучит задумчиво. – Во всяком случае, я уверен в его честности. Он сделает так, как сказал. – И реально обвинит Марка? Хотя бы даже косвенно. Син усмехается. – Он не раз наедине высказывался, что Марк Силан идиот. Говорил, даже удивительно, как имитация Марка получилась… – он запинается, продолжает удивлённо: – Настолько лучше него самого. Я тогда не обращал внимания на эти слова. Не видел в них смысла. Но что, если смысл всё же есть… – Думаешь, он из-за этого согласился помочь? Син размышляет. В конце концов качает головой. – Вряд ли. То есть как дополнительный мотив – возможно. Но не основной. С другой стороны… Соучастие в шантаже – ничто по сравнению с сокрытием армейского имущества. Если его содействие откроется… – Кстати! Если что-то откроется. Какой у нас план? Син обнимает мою ладонь обеими руками. – Поедем к Дэну и спишем меня. Ты ничего не делала с его оборудованием? Не продала? Качаю головой. – Хорошо, – Син выдыхает с явным облегчением. – У тебя есть допуск без ключа, так? Впустишь меня, включишь автоматическое закрытие двери через три часа и уйдёшь. Это простая процедура, я легко сделаю всё сам. – И что дальше? Я вглядываюсь в его лицо с глупой, совершенно абсурдной надеждой. Он ведь что-нибудь придумает? – Удалю порт. Снова спрячусь, как раньше. Прикусываю губы, которые и так уже погрызены в лохмотья. Наконец выдавливаю: – А потом… Я могла бы… Ну, увидеться с тобой? Син качает головой. – За тобой будут следить. Я нервно улыбаюсь. – Ну, сколько они могут следить? Вряд ли очень долго… – Я имею в виду не внешнюю слежку, а отслеживание по чипу. Армия может подать запрос на аннулирование права на неприкосновенность частной жизни. Если твой чип добавят в систему, она будет отслеживать хоть всю жизнь – уличные камеры, микрофоны в общественных местах, не говоря уж про постоянный доступ ко всем данным электронного браслета. Я даже рот открываю. Хренасе, они так могут?! Как же Дэн был прав насчёт государственной слежки… Но даже сейчас я не хочу верить, что это конец. Нет, всё не может просто взять и закончиться ничем. – То есть… Ты думаешь… Вообще никогда? Син медленно качает головой. Всё внутри каменеет. Вот, значит, как. Всё было напрасно. Весь этот день, мои усилия… Нет, не напрасно. Син всё-таки жив. Сможет спрятаться и жить дальше. И для этого я ему совершенно не нужна. Представляю, как вернусь в квартиру – нашу квартиру – одна. Его одежда. Его чашка. Шампунь на полке в ванной, никакой лаванды. Его подушка рядом с моей. Его запах. Но его самого никогда больше не будет. Нет, это не то, с чем я могу смириться. Я не останусь одна! Есть способ избежать и одиночества, и боли, и ежедневных сожалений о прошлых ошибках. Но сейчас я глубоко и размеренно дышу, чтобы сдержать слёзы. Пусть хотя бы напоследок он запомнит меня нормальным человеком, а не тупой истеричкой. – О чём ты думаешь? – Мне кажется, ты знаешь, – улыбаюсь. Я же такая сильная и неуязвимая, я смеюсь над проблемами. Син сжимает мои пальцы. – Не делай этого. Вырвав у него свою руку, утыкаю взгляд в угол комнаты. – Давай не будем! Ничего тут особенного нет. И дело даже не в тебе. Всё давно уже к этому шло. Просто я тянула и тянула, уговаривала себя, что нужно подождать – ещё, и ещё, и ещё немного, и тогда наконец-то всё наладится… Нужно верить в лучшее, потому что не может всё время быть плохо. А оно – может. Я устала заставлять себя верить в светлое будущее, которое вообще не факт, что наступит, – окончательно растеряв запал, я от раздражённо-повышенного тона перехожу к тихому: – Я даже уверена, что оно не наступит. Молчим. Возбуждение после душа окончательно растаяло, и теперь я будто сплю с открытыми глазами. Сплошная концентрированная усталость. Я сегодня целый день плакала, спорила, пыталась кому-то что-то доказать, лазала в трубе, падала, теряла надежду и обретала её… И теперь – снова теряю. Но время идёт. Нельзя просто сидеть тут и делать вид, что у нас вся ночь впереди. Время утекает. Пора идти. И я решаюсь. – Слушай, я хотела сказать… Голос-в-голове испуганно шепчет: Нет! Не вздумай! Но я выпаливаю: – Я тебя люблю. Голос-в-голове от ужаса распахивает глаза: Ты понимаешь, что сейчас он тебя пошлёт?! Решила напоследок испортить всё глупой неловкой сценой? Страх заполняет полностью, до предела, так что я торопливо зажимаю Сину рот ладонью и даже кладу сверху вторую, для надёжности. – Нет, не говори, – я нервозно улыбаюсь и стараюсь выпалить всю речь одной запинающейся скороговоркой: – Я понимаю. Это неважно. И я знаю, что ты мне не веришь, да, я говорила слишком много… не того. Я просто хотела это сказать. Просто так. Раз уж мы больше не увидимся. Я рада, что всё-таки нашла тебя и… В общем… Спасибо. Надеюсь, у тебя всё будет нормально. К концу у меня совершенно закачивается воздух в лёгких, так что я вдыхаю с усилием, словно вынырнула с большой глубины, бросаю тревожный взгляд на лицо Сина и обнаруживаю, что он укоризненно смотрит на меня поверх ладоней. – Что?.. Стягивает мои руки со своего лица. – То есть не важно, отвечу ли я, что тоже тебя люблю? Это немного обидно. Вместе с выдохом я вся обмякаю, разглядываю его недоверчиво, напряжённо. – А ты?.. – Мне не с чем сравнить, и потому я не уверен, но… Мне кажется, что это так. Если это имеет значение, – Син легко пожимает плечами. – И я тоже хотел тебя поблагодарить. За помощь и за отношение ко мне. Я рад, что тогда принял твоё предложение. Растерянно опускаю глаза, разглядываю ладони с царапинами и порезами, заклеенными биоклеем. Так хочется поверить… Но что толку, если мы никогда больше не увидимся? Ну почему я наконец-то познакомилась с таким потрясающим человеком, и он даже признался мне в любви – только чтобы распрощаться и всё?! А может, он поэтому и сказал?.. На самом деле он испытывает лишь благодарность, или лёгкую симпатию, или даже жалость, но решил солгать, что любит, – только чтобы не расстраивать меня напоследок. – Пора идти. Да, время утекает, словно с каждой секундой воздух заканчивается. Но теперь… Если он сказал… Если это правда… Мысли в голове лихорадочно мельтешат. Может, хоть какой-то вариант… Поэтому я хватаю Сина за руку и сжимаю, требуя задержаться ещё ненадолго. – Послушай, а если бы я, например, удалила чип… Ведь за мной было бы труднее следить? Он пару секунд молчит. – Да. Но ты не будешь удалять золотой чип. Даже не думай об этом. – Или, может, эту систему можно взломать? Например, я буду вести себя тихо – несколько лет, допустим, пять, чтобы не вызывать подозрений. А потом… Голос-в-голове скептически кривится: Ждать пять лет? Серьёзно? Но на этот раз я уверена. Если у меня будет надежда, я смогу выдержать и пять лет. Если буду знать, что для него это тоже важно, что он думает обо мне хотя бы иногда. Найду нормальную работу, запишусь на курсы, художественные, кулинарные или дизайнерские. Конечно, будет трудно, очень, но я смогу. Однако Син молчит. С замершим сердцем спрашиваю: – Так что? Если бы мы могли встретиться через несколько лет? Он неуверенно качает головой. Значит, всё-таки солгал. Проклятье, и снова горло наполняет горечью отчаяния. Сколько можно… Кусаю губы. Бросаю отрывисто: – Ладно. Хорошо. Тогда пойдём и всё закончим. Просто… – всё-таки не сдержавшись, выпаливаю: – Такие вещи нужно говорить, если это действительно что-то значит. – Для меня – значит. Я хотел это сказать. – Только в итоге это ни на что не влияет. – Конечно, я не решусь сказать прямо, что не нуждаюсь в его сладкой лжи, поэтому лишь зло фыркаю и поднимаюсь с кровати. – Ладно, пора идти. Син тоже поднимается, делает шаг к двери… Но тут я вспоминаю кое-что и хватаю его за рукав. Как назло, подступили слёзы, и я боюсь, что они вот-вот прорвутся. Так что опускаю голову, чтобы скрыться от его взгляда, сглатываю ком в горле и говорю как можно спокойнее: – Отдашь цепочку? Он кладёт в мою подставленную ладонь порванную цепочку с кулоном. Киваю благодарно. Ну и ничего. Пусть она уже не такая красивая, как была раньше, – когда лежала в подарочной коробке, – но она моя. Только это имеет значение. Надеюсь, не выскользнет из кармана, но более надёжного вместилища сейчас нет. Тороплюсь вниз по лестнице, раз уж решили закончить – пусть это будет побыстрее. Син тихо следует за мной. В прихожей, когда я надела куртку, протягивает мой браслет. На экране указано, что такси уже ждёт. В машине поглядываю на Сина, не решаясь ни коснуться, ни сесть ближе. Уже попрощались, отношения закончены. Или всё же поцеловать, пока есть возможность?.. Хотя бы напоследок… Когда мы целовались до этого? Точно знаю, что слишком давно, ощущения стёрлись из памяти. Но стоило мне – почти – решиться, как Син смотрит на меня в ответ, и я отвожу взгляд. Нужно быть разумной. Перерезать эту связь и всё. Перепилить тупым ножом, раскромсать, лохматя края. Вырвать из себя кусок кровоточащего мяса, бросить на землю и растоптать – вот как это ощущается. Ну что, Лета, это лучше, чем вообще не иметь отношений? Сидела бы спокойно дома, играла, слушала музыку… Но нет, я ж мечтала о любви! Вот она, пожалуйста. Ешьте, не подавитесь. Всё равно не могу удержаться, чтобы не коситься на Сина – мимоходом, стараясь не привлекать внимания. Из-за своего роста в такси он не помещается как следует – крыша низкая, – приходится сползать ниже по сиденью, но в автоматических машинах хотя бы хватает места для ног. В районных Син и вовсе еле втыкает колени по бокам водительского сиденья. Куртки теперь нет, очевидно, она осталась в доме Марка Силана или, может, её порвали ещё раньше. В остальном – как обычно: и штаны, и ботинки с очевидной отсылкой к военному стилю, только клетчатая рубашка выбивается, и этот диссонанс кажется таким милым… Сейчас я готова восхищаться и жадно любоваться всем, каждой деталью, только потому, что она принадлежит Сину, это проявление его личности. На бедре расслабленно лежит рука – крупная кисть с длинными пальцами. Несмотря на весь этот водоворот событий, ногти по-прежнему аккуратные и даже почти чистые. Вот наверняка же у него стоит какая-то модификация, чтоб не было заусенцев! Иначе не объяснить эти всегда идеальные ногти. Как и другое идеальное… всё. Всё это множество привычных мелочей, которые совсем скоро станут безвозвратным прошлым. Отворачиваюсь к окну, и вдоль носа скатывается слезинка. Судя по тёмным улицам с резкими неоновыми вывесками, мы уже пересекли границу Города. Скоро приедем. Мелкая морось за окном собирается в капли, скатывается по стеклу. Как бы я хотела сейчас уснуть и избежать всего, что предстоит. Просто отдохнуть. От постоянного напряжения, и страха, и неуверенности, и стыда… Уснуть и видеть прекрасные сны, в которых всё просто и приятно. Если бы эта поездка никогда не заканчивалась… Здесь уютно и тепло, и Син рядом, и можно ехать вперёд и вперёд по ночному городу, глядя на мелькающие огни и притворяясь, что конец никогда не наступит… Машина тормозит, и я вздрагиваю, понимая, что ненадолго выпала из реальности или, может, заснула с открытыми глазами. А теперь нужно подняться с мягкого сиденья и выйти на промозглую зимнюю улицу. Холодно, но такое ощущение, что у моего тела нет сил даже на то, чтобы дрожать. Я открываю дверь в квартиру Дэна, и мы заходим. Стылый воздух сразу напоминает, что здесь больше никто не живёт. Син смотрит с ожиданием, однако я разуваюсь. И даже не намерена искать тапочки. Ставлю ступню на холодный пол, от чего мышцы плеч напрягаются. Сейчас мне это нужно. Голос-в-голове шепчет: Поищешь те скальпели? Наверняка они ещё в лаборатории. Ах, это острое сверкающее лезвие, м-м-м… Нет. Я обещала Джанки не делать этого в его доме, и я не буду. Хотя даже не знаю, чем займу вечер. Алкоголем? Проверенный вариант. С мыслей сбивает голос Сина за спиной: – Лета, тебе нужно уйти. Но я качаю головой. – Не беспокойся, я не буду мешать. Закроюсь в спальне и всё. Вот теперь я уже готова забраться в постель Дэна, завернуться в покрывало и даже заснуть в обнимку с его подушкой. Джанки хотя бы меня любил. Пусть я всё испортила, но у меня пока ещё осталась память о нём. Может, он не стал бы сердиться, если бы я переночевала там? И я могу заказать снотворное через взломанную доставку. Этот вариант однозначно лучше, чем возвращение в мою квартиру. Лечь спать на нашей новой большой кровати в одиночку? И в одиночку любоваться на романтичные проекции звёздного неба… Ну уж нет. Хотя надо будет вернуться домой позже, навести там порядок, уничтожить личные вещи… Но не сейчас, не сегодня. Направляюсь в коридор, однако Син ловит мою руку, останавливая. – Лета. Голос-в-голове зло бросает: Как быстро он переключился со слов о любви на то, чтобы прогнать тебя! И вообще, это твоя квартира. Раскомандовался! Тебе не надоело, что все указывают тебе, что делать? То бросают лживые подачки, то забирают обратно, а ты терпишь и всё. – Я не буду мешать! Просто… – обрываю фразу, чувствуя, что голос может сорваться. – Пожалуйста. Тебе нужно уйти. Вот так, значит? А ещё говорил, что любит! А сам не позволяет мне хотя бы побыть рядом напоследок. Хотя бы слышать его шаги, просто знать, что он ещё здесь… Обида переполняет, и я выпаливаю, уже не сдерживая слёз в голосе: – Почему ты так хочешь выгнать меня?! – Произнесённые вслух слова озаряют пониманием, эмоции мгновенно утихают, и я повторяю уже обычным спокойным голосом: – Почему ты так хочешь выгнать меня? Внимательно смотрю на Сина, пытаясь поймать взгляд, но он виновато склоняет лицо. Однако я настаиваю: – Нет, скажи. Что именно ты собрался делать? – Он слегка качает головой, и я тяжело вздыхаю. – Давай примем как факт, что я никуда не уйду. Просто скажи. – Тебе не понравится, – косится исподлобья. Я равнодушно обвожу взглядом прихожую. – А что вообще может нравиться в событиях сегодняшнего дня? Один сплошной пидзец. С тех пор как… – я запинаюсь и кое-как проглатываю ком в горле. – Как Джанки… И сегодня – не лучше. Так что говори. – На самом деле велик шанс, что я объективно не смогу встретиться с тобой через несколько лет. Может, ты помнишь, я говорил, что мне надоело прятаться. Это очень скучно. Никуда не выходить, не шуметь, только сидеть в квартире и прислушиваться, не идёт ли кто, – годами, десятилетиями? Я не хочу так жить. – Ты… решил умереть? – я непонимающе хмурюсь. Скептически скривившись, он тянет: – Не-ет, мой план немного лучше… Из накладного кармана своих карго-штанов вытаскивает электронный браслет, незнакомый и весьма фешенебельный, судя по тому, что я видела этот силуэт и матово-чёрное напыление на десятках рекламных плакатов. – Позаимствовал у Марка. Удобно иметь одинаковые отпечатки. Так что теперь у меня есть деньги на услуги опытного хакера. Способного взломать мета-пароль с армейской защитой. С мета-уровня можно поменять всё – даты изготовления, идентификационный номер системы… Сменить артикулы деталей с армейских на широко распространённые гражданские. Если это удастся, я буду выглядеть недавно изготовленным стандартным роботом с внешностью Марка Силана, на использование которой есть разрешение в базе Комитета робототехники. То есть абсолютно легальной моделью. Нет, если кто-нибудь меня вскроет, станет ясно, что детали нестандартные… Но кроме этого – доказательств у армии не будет. Я буду свободен. – Это можно сделать? – я хмурюсь, пытаясь осмыслить его слова. – Тогда в чём подвох? Погоди… Ты же тогда говорил… Вспомнив разговор в первый вечер у Джанки, испуганно распахиваю глаза, и Син кивает. – Попытка взлома мета-уровня активирует алгоритм уничтожения физического носителя. Но если я продержусь нужное время, можно будет перезагрузить систему и отключить алгоритм. Шанс невелик, но я хотел бы рискнуть, – вновь виновато опустив голову, он смотрит исподлобья. – Ты позволишь мне это сделать? Ситуация неуместная для улыбки, но я не могу удержаться, повторяя его слова: – Кто я такая, чтобы что-то тебе запрещать? Но что конкретно делает этот алгоритм? Ты сказал, это не взрыв, а что тогда? – Критическое нарушение работы узловых деталей. То есть… Отказ жизненно важных органов. От шока у меня и плечи опускаются, и челюсть отвисает. – И… как ты собираешься выжить? Он кривится. – Как я и сказал, шанс невелик. – Насколько? – У меня мало данных, но я бы сказал, не больше пятнадцати процентов. У меня уже совершенно нет сил. Даже на слёзы. Вообще на какие-либо эмоции. Может, я уже умерла, только не знаю этого? Умерла и попала в мир абсурда – ни на что не влияющих поступков, бессмысленных слов, не укладывающихся в голове ситуаций, которые притворяются обычной повседневной жизнью?.. Я потратила столько сил ради того, чтобы он мог скрыться от военных и продолжать жить, а теперь, получается, всё зря? Син мягко сжимает мой локоть. – Тебе нужно уйти. – Может, я могу помочь? – Нет. Неизвестно, сколько времени это займёт, а тебе нельзя быть здесь, когда появятся военные. К этому моменту меня спишут, так что не будет доказательств какой-либо связи между нами. Тебе нужно придерживаться версии, которую мы обсуждали раньше: друг предложил тебе робота, но ты ничего не знала о его происхождении. – Подожди, но если это получится… Ведь это всё равно… отказ органов, как ты сказал. Даже если получится поменять все эти данные, ты будешь… не в состоянии уйти отсюда. Получится, что ты – бесхозный робот, которого нужно сдать в КомРоб? Где тебе не окажут нормальной помощи! А может, военные вообще решат, что если робот ничейный и подходит по внешности, то всё равно можно выдать его за того самого, отчитаться, что найден пропавший андроид? И тогда всё это… зря! – Это не твоя проблема. Твоя задача – отрицать любую связь с разыскиваемым экземпляром серии 411. Отрицать, что ты вообще что-либо слышала об этом. Из моего электронного браслета вдруг доносится мелодия будильника. Пока я в недоумении соображаю, как её выключить, – я не пользуюсь будильником, – Син куда-то уходит. Озираюсь. И слышу тихий шум в гостиной. Заглядываю туда. В темноте рядом с чёрным силуэтом Сина виднеется тонкая фигура ощутимо меньше ростом. Когда они выходят в прихожую, я веду взглядом, бессмысленным из-за усталости, по телу пришельца, пытаясь сообразить, кто это: парень с хард-рок имиджем или девушка, не признающая косметику. Прямые светлые волосы ниже лопаток, смазливое лицо, красиво очерченные губы, светло-серый балахон и длинная чёрная жилетка, стройные ноги обтянуты узкими кюлотами в диагональную полоску, сияющие новизной ботинки известной марки дополняют образ насквозь золотого гражданина. На плечо небрежно накинута лямка рюкзака. В ответ на мой взгляд это прекрасное явление из Особняков произносит очевидно мужским голосом: – Привет. – И озирается: – Куда? Син уходит в глубь квартиры, к лаборатории, и парень следует за ним, оставляя шлейф неподходящего к внешности тяжеловесно-мужского парфюма с цитрусовыми нотами. Боги, ему никто не говорил, что по проулкам Старого Города опасно разгуливать в таком виде? Ползу за ними. Все такие бодрые и собранные, одна я – как сонная развалина. Просто переставляю ноги. Прислоняюсь к двери лаборатории и смотрю, как Син достаёт из стола Джанки коробочку с красным плагином, вставляет его в порт. Тем временем парень, быстро оглядевшись, выбирает для себя дальнее металлическое кресло, достаёт из сумки дисплей и какое-то оборудование, раскладывает на комоде. Так странно видеть чужого человека в этой комнате. Все вещи остались без хозяина, и теперь любой может брать их. Нет, Лета, не думай об этом. Сейчас нельзя. Закончив подключать провода, парень оглядывает помещение более внимательно, уважительно присвистывает. От его оценивающего взгляда становится гадко. Это лаборатория Джанки! А этот чужак пришёл сюда, без разрешения завалился на кресло и пялится по сторонам, словно никогда не было ни Дэна, ни тысяч часов, которые он прожил в этой комнате. Привстав, парень тянет руку к экрану управления ближайшего аппарата, и я, откуда-то взяв силы, рявкаю – специально по-речному неграмотно: – Не трожь! Ясно, что если будущее Сина зависит от этого человека, нужно говорить с ним повежливее, вот только я не могу. Возможно, сам по себе этот золотой парень нормальный, в Особняках я могла бы разговаривать с ним доброжелательно, но в доме Джанки его самоуверенное поведение и модная одежда вызывают неприязнь. Будто я сама не золотая. В ответ парень смотрит с лёгким удивлением, но аппарат не трогает, руку убирает и усаживается поудобнее на облюбованном сиденье, расслабленно подогнув под себя ногу. Разглядывает меня. – Тебе дать для бодрости?.. Он было приподнимается, чтобы дотянуться до заднего кармана кюлотов, однако Син бросает: – Госпожа уже уходит. Парень переводит взгляд на него, снова на меня – и на его лице отражается узнавание. – Слу-у-шайте… А это не вы были, – он щёлкает пальцами, – на том видео? Из подземки. Син смотрит на меня. А что я? Я без понятия, кто этот парень и можно ли ему доверять. Но в любом случае сейчас нет времени обсуждать посторонние темы, так что я уверенно выдаю: – Не мы. Прошу извинить. И тяну Сина за руку – через коридор в прихожую, затем в тёмную гостиную. Бухаю его спиной к стене рядом с аркой. Понижаю громкость: – Я не уйду. – Лета, – недовольное рычание. Глядя ему в лицо, повторяю настойчиво: – Нет. Можешь делать что хочешь, но ты не заставишь меня уйти. – Если ты будешь здесь, этого уже достаточно для обвинения! – Я слишком устала, так что давай пропустим эту часть. Ты, – я тычу пальцем ему в грудь, – учил меня говорить, чего я хочу. Так вот, я хочу быть здесь. Я остаюсь. Голос-в-голове ухмыляется: Можешь попробовать меня выгнать. Вон, у Дэна ещё целый телевизор на тумбочке стоит. Син устало качает головой, и я ехидно фыркаю: – Что, не нравится? Ты бы предпочёл, чтобы я была послушной и удобной? А вот хрен тебе! Думаешь, я просто пойду домой и буду смотреть киношку, пока у вас тут… неизвестно что? Ситуация ведь не изменилась. Ты спас мне жизнь, я обязана помочь в ответ. Столько, сколько нужно. Он отводит взгляд, раздумывает, покусывая губы. – Процесс уничтожения будет выглядеть неприятно. Ты действительно хочешь при этом присутствовать? – На него можно повлиять? Или только смотреть и всё? Син рычит раздражённо, качает головой. – Ты действительно уверена? Я прищуриваюсь с подозрением. – Ты так упорно меня выгоняешь, будто на самом деле проблема не в военных, а в том, что это ты хочешь от меня избавиться. Надоело быть телохранителем? Видеть меня каждый день? Скажи честно, и я уйду… А хотя нет. Знаешь что? Нахер эту вежливость! Тебе не удастся отвязаться от меня ни сегодня, ни через год, а может, вообще никогда! Выпалив всё это, делаю шаг к арке, но Син перехватывает меня за плечи. – Спасибо. – И после долгой паузы, когда я уже начала гадать о причинах его молчания, добавляет: – Можно тебя поцеловать? От облегчения я аж расплываюсь в широкой улыбке, бросаюсь обратно к нему и сжимаю в объятьях. – Тебе можно и не спрашивать. Он привычно подхватывает меня под бёдра, но вместо поцелуя мы просто вжимаемся друг в друга губами, руками, стараясь обвить покрепче, подольше. Если бы можно было никогда не отрываться… Но приходится. Отталкиваю его плечи, и Син опускает меня на пол. – Ну что, робаат? Здесь всё началось, здесь и закончится? Что ж, пойдём и сделаем это. Я по-прежнему чувствую себя оглушённой, голова пустая и слишком лёгкая, но это хорошо, потому что нет сил на панику. И внутри даже откуда-то взялась уверенность, что я способна побороться ещё немного. Голос-в-голове скалит зубы: Что, военные, и Силан, и полиция – хотите забрать то, что принадлежит мне? Ну так приходите и попробуйте. Мы ещё посмотрим, чем это закончится! Потому что пока ещё ничего не решено. В лаборатории Син деловито говорит: – Икс, ситуация поменялась. Госпожа останется и поможет. Парень кивает равнодушно, чем-то занимаясь в своём дисплее и не обращая внимания, что я уставилась на него во все глаза. У меня слуховые галлюцинации из-за усталости, или его действительно зовут «Икс»? В честь виртуального хакера? Погодите-ка… Это его письмо я видела у Сина, на punkt.dhx? – Что за странное имя? Даю парню шанс реабилитироваться, может, есть иное, более взрослое объяснение. Однако нет, он уверенно отвечает: – «Господин Икс». Есть такая симуляция… – Я знаю, я играю в симуляции! Просто… Серьёзно? Может, ещё наденешь маску, как у него? Парень широко улыбается, сверкая блестяшками в клыках. Бриллианты, возможно, даже органические. – А у меня есть. Но сейчас не взял. Да уж, представляю, как он сидел бы тут ещё и в маске, показывающей эмоции с помощью неоновых светодиодов, – это было бы как раз в духе этого безумного дня. Сегодня я уже видела наёмников с якобы крутыми кличками, какую-то «шантрапу Мокрого» и даже настоящего разведчика, так почему бы не дополнить эту компанию культовым хакером Икс, которого хотят все играющие девушки, даже несмотря на то, что он всегда в маске. Тем временем Син притягивает меня за руку к себе и тихо спрашивает: – Ваше финальное решение. Будете заниматься медицинской частью? Хотя я бы предпочёл, чтобы вы ушли. Э-э-э, что? Я вообще-то не разбираюсь в медицине… Голос-в-голове рычит: Ты собиралась что-то делать? Значит, утри сопли и делай. Собрав остатки смелости в кулак, выпаливаю: – Да, – по факту прозвучало как жалкий писк. Кивнув, Син берёт со стола дисплей Дэна. – Тогда нужно кое-что заказать. Начнём через двадцать минут. – Значит, у меня есть время покурить. Икс тоже подаёт голос: – А у меня на медитацию, – он выуживает из-под ворота балахона белый шнурок с наушниками. Ухожу на кухню. Вытаскиваю из заднего кармана пачку, вот только несколько оставшихся сигарет уже превратились в труху. Хорошо, что в столе до сих пор лежат запасные. Как будто Джанки всё ещё здесь, всё ещё заботится обо мне. Через минуту приходит Син. Дождавшись писка доставки, один за другим выгружает пакеты, коробочки, свёртки. Аккуратно достаёт большую прозрачную коробку, в которой виднеется нечто бордовое. Это что, пакеты с кровью? Окошко пищит и пищит, а на кухонной тумбе уже скопилась гора медицинского барахла. – Что это такое? – Ты спрашивала, можно ли повлиять на процесс. Это – то, что может повлиять. Глубоко затянувшись напоследок, тушу сигарету. – А этот парень ещё и врач? Син набирает полные руки свёртков и, уходя, бросает: – Нет, конечно, он же господин Икс. Я тоже поднимаю коробку с пакетами крови – прикосновение к стенкам обжигает холодом, в итоге берусь за ручку сверху – и осторожно несу в лабораторию. По пути встречаю Сина, направляющегося обратно, и спрашиваю: – А как ты собирался со всем этим управляться, если тебя нужно выключить? На обратном пути Син с охапкой упаковок отвечает: – Очевидно, никак. Я выдыхаю возмущённое: – Что?!.. Однако он уже исчез в проёме комнаты. На кухне собираю оставшееся, возвращаюсь в лабораторию и подскакиваю к Сину, изучающему что-то на экране дисплея. Стараюсь понизить громкость, но в голосе прорывается рычание: – Верно ли я поняла, что тебе понадобится куча медицинских штук, но ты собирался отправить меня домой и просто ничего не делать?! Просто ждать, что оно как-нибудь само?! Не отвлекаясь от чтения, он бросает: – Да. Закипая всё больше, сжимаю кулаки и подчёркнуто спокойно спрашиваю: – А если здесь буду я и вот это оборудование, какой процент выжить будет в этом случае? Син перелистывает страницу. – Если господин Икс уложится в полчаса, как обещает, тогда от шестидесяти до восьмидесяти. Так, я спокойна, я дышу… Нет, к дьяволу! – Ты понимаешь, что сейчас я сама тебя убью?! Не пойми зачем хватаю со стола рядом погрызенный карандаш – не то чтобы я реально собиралась ткнуть им в Сина, но, боги свидетели, очень хочется это сделать. – Ты, суицидник! Хватит меня игнорировать! Что там такого интересного?! Он быстро разворачивает ко мне экран. – Сайт с медицинскими инструкциями. В первую очередь нужна техника переливания крови и раздел «внезапная остановка кровообращения». Мигом забыв про раздражение, бросаю карандаш обратно на стол, выхватываю у Сина дисплей и утыкаю взгляд на страницу, пытаясь за несколько секунд охватить и запомнить всё. Иллюстрации и схемы хаотично скачут перед глазами. – Думаешь, понадобится массаж сердца? У меня не хватит сил на твои рёбра… – Нет. Есть дефибриллятор, – он указывает подбородком на уже распакованный и стоящий на полу аппарат, белый с позитивно-жёлтыми деталями. – Эм… – Он скажет, что делать. Нужно только нажать кнопку. Главное – не прикасаться во время разряда, – Син внимательно заглядывает мне в глаза. – Это важно. Вы запомнили? – Ага… – я нервно киваю. – А как я пойму, когда разряд? Син терпеливо повторяет: – Он скажет. – Угу. Хорошо. Скажет, – я киваю, как болванчик, и чувствую, что паника нарастает с каждым словом. – Слушай, может, ты меня просветишь, чего хотя бы примерно ожидать? – Это называется «патологический гемолиз». В крови разрушаются эритроциты, переносящие кислород. Без них наступает гипоксия… – в ответ мой одуревший взгляд Син поясняет: – Кислородное голодание всех тканей, сердца, мозга… В итоге смерть. Я обречённо смотрю ему в лицо. Что, скажите на милость, я могу противопоставить какой-то медицинской херне, у которой даже название слишком шхерное, чтобы запомнить? – И что мне нужно делать? – Для начала – вот это. Он впихивает мне в руки три небольшие белые упаковки, на которые я смотрю в полном недоумении. Син говорит медленно, словно пытаясь донести до меня чрезвычайно сложную вещь: – Это протеиновые батончики. Вам нужно их съесть, чтобы не потерять сознание от голода. Отвечаю оскорблённым взглядом, но всё же распечатываю упаковку и откусываю. М-м-м, а ведь вкусно… Тем временем Син расстёгивает и снимает рубашку. Заметив мой заинтересованный взгляд, фыркает: – Что? – И всё? Щурится насмешливо. – Считайте меня старомодным, но я бы предпочёл умереть в штанах. И я сразу теряю весь запал для флирта. – Да я не имела в виду… Извини, голова не соображает, вот и болтаю всё подряд. Его лицо тоже возвращается к серьёзному выражению. – Я понимаю. Надеюсь, всё закончится быстро, и вы сможете отдохнуть. Вздыхаю, ощущая всю тяжесть усталости на плечах. – Но пока ещё рано. Что?.. – я взмахиваю рукой в направлении белого штатива, при взгляде на который в голове всплывает слово «капельница». – Чтобы компенсировать разрушение эритроцитов нужно обменное переливание крови. Я сам всё подключу, вам нужно будет только следить за процессом и менять опустевшие мешки с кровью на полные. Из вены на руке кровь вытекает, вот здесь под ключицей поступает. Запас – пятнадцать литров. Этого должно хватить, чтобы продержаться нужное время. Если нет – закажете ещё, вот страница магазина. – Звучит… подозрительно просто. То есть ты, в принципе, всё знаешь, есть способы это обойти… Син слегка улыбается. – Да, довольно просто – благодаря Локи и моей молчаливости. У всех экземпляров были разные варианты самоуничтожения, предугадать невозможно. Но когда Локи налил мне полимерной смолы, порт пришлось менять, и техники решили перестраховаться – отключить алгоритм самоуничтожения на время процедуры. А поскольку я вёл себя тихо, они, наверное, забыли о моём присутствии и разговорились о деталях. Поэтому я знаю, какой вариант у меня. – Ничего себе! Я всё больше убеждаюсь, что Локи – твой ангел-хранитель. – Разве что в очень извращённой форме. Ладно, не будем отвлекаться. Значит, вы следите за процессом. Когда я начну дышать часто и глубоко, нужно полностью открыть зажимы на обеих капельницах, чтобы жидкость текла максимально быстро. И надеть кислородную маску, вот она. Как на инструкции: прижать вот так, ремни затянуть, открыть клапан на баллоне. Дальше. Если дефибриллятор скажет «аритмия» или «тахикардия» – не обращайте внимания, это не важно. А вот «фибрилляция» или «асистолия» означает, что он начнёт заряжаться. Тогда вот эта кнопка с надписью «разряд» начнёт мигать. Мне всё больше кажется, что я сплю с открытыми глазами, и все эти незнакомые, ничего не значащие слова перепутались в голове. Растерянно бормочу: – Хорошо… «Фибрилляция» – это как «дефибриллятор», это я запомню… А второе?.. – «Асистолия». Остановка сердца. Но аппарат сам скажет, что готов к разряду. Однако! Сначала попробуйте вот это, – он берёт со стола и показывает мне две упаковки с большими красными буквами «ЭпиЛен». – Достать шприцы, уколоть по очереди. Просто делайте, как на картинке: воткнуть в бедро – прямо через штаны – и держать не менее десяти секунд. – Хорошо, – бормочу я, еле переводя дыхание из-за страха и тревоги. – Я слежу, меняю мешки с кровью. Частое глубокое дыхание – открываю кровь на максимум, надеваю кислородную маску. Эта штука говорит «фибрилляция» или… Короче, если начнёт говорить про разряд, тогда нужно уколоть вот это. Схватив холодными дрожащими пальцами «ЭпиЛен», смотрю на рисунок-пояснение остановившимся бессмысленным взглядом. Мозг вообще не соображает. Лета, соберись! Так, укол в бедро. Выглядит просто. Очень просто. Я справлюсь. Син берёт меня за плечи и чуть встряхивает, требуя вернуть расфокусированный взгляд на его лицо. – И только в случае, если это не поможет, вы останавливаете переливание крови, вынимаете иглы, потому что от разряда они всё равно сместятся, отодвигаетесь от меня – это важно! Нельзя касаться тела в момент разряда! Отодвигаетесь и нажимаете мигающую кнопку. Понятно? Киваю с внутренним ощущением, что все инструкции уже перепутались в голове. Тем временем Син, закончив с оборудованием, садится прямо на грязно-серый пол, быстрыми уверенными движениями дезинфицирует пальцы и колет в сгиб локтя две ампулы. Дальше ещё хуже: полностью вытягивается на грязном полу, ноги приходится высунуть в коридор. Придвинув к себе дефибриллятор, крепит на груди два электрода. Взяв с кресла рядом упаковку, открывает и достаёт свёрнутую кольцом прозрачную трубку с иглой на конце. Отвернув голову набок, ведёт пальцем по ключице. До меня доходит, что он собирается делать, только когда Син, найдя нужную точку, подносит к коже иглу – и тут я испуганно отворачиваюсь. Уколы – это слишком… Голос-в-голове презрительно роняет: Как ты будешь помогать, если даже смотреть не можешь? Или ты собралась побить мировой рекорд по бесполезности? – Госпожа, поможете закрепить фиксатор? Из-за страха мои руки ледяные и влажные от пота, но я стараюсь сдержать дрожь и как можно аккуратнее прижать к коже зелёные фиксирующие полоски по бокам от иглы. Держатся? Или сильнее?.. Син берёт следующую, такую же, упаковку, вскрывает её одной рукой и достаёт вторую трубку. Эту иглу вводит в вену на локтевом сгибе. Я закрепляю фиксатор. С каждым мгновением приближается пугающий момент, когда включится этот его алгоритм. Теперь уже неотвратимо. А если я не справлюсь? Свободной рукой Син нащупывает мою ладонь, мягко сжимает. Еле слышно говорит: – Всё нормально. Я критически кривлюсь на мешанину трубок и проводов на его груди – все эти медицинские штуки и бледная голая кожа неприятно контрастируют с грязью на полу вокруг. Поднимаю взгляд на лицо Сина, стараясь напоследок охватить и всё целиком, и каждую черту по отдельности. Шепчу: – Ты уж постарайся продержаться, ладно? Я рассчитываю на это. – Главная проблема – мета-пароль, – в ответ на мой взгляд в сторону Икса Син тихо говорит: – Он разбирается. Но всё же. Неизвестно, какая именно там защита, процесс может затянуться. Не стоит рассчитывать на многое. И я надеюсь, что вы уйдёте отсюда как можно быстрее. Сам Икс, до этого сидевший с закрытыми глазами, теперь уже неторопливо вынимает наушники и потягивается. – Приступаем? Син, запрокинув голову, смотрит на него. – В случае неудачи вы обещали взять на себя утилизацию моего тела. Парень изображает «крутую» самодовольную усмешку. – Икс договоры не нарушает. – Тогда можем начинать. Издав ликующий звук, Икс переводит взгляд на экран своего дисплея. – Тэк-тэк… Сначала списываем? Выпаливаю: – Нет! – увидев, что он остановился, продолжаю спокойнее: – Не надо списывать. Только в самом конце, если ничего не получится. Син, даже распластанный на полу и обмотанный медприспособлениями, умудряется посмотреть на меня укоризненно. Но я игнорирую это, торопливо прикидывая, стоит ли взять его за руку или даже поцеловать. Очень не хочется делать это на глазах у какого-то парня, который наверняка тоже считает Сина всего лишь вещью, но если со взломом ничего не получится… Однако, пока я мысленно металась в нерешительности, Син уже закрыл глаза. Вот и всё. Икс бормочет: – Любопытная защита… – Скажешь, когда начнёшь? Он вновь издаёт музыкальный напев. Я не играла в серию про хакера Икс, может, это оттуда, мотив из заставки? – Уже. Голос-в-голове собранно говорит: Чего пялишься, открывай зажимы. А, да. Я дотягиваюсь до трубки, выходящей из локтевой вены, и аккуратно сдвигаю пластиковый зажим. Несколько долгих секунд – и кровь Сина начинает ползти по трубке. Отлично, я справляюсь! Однако когда вскакиваю к белому штативу и трубке, ведущей в вену под ключицей, здесь нервно дёргаю зажим на полную, и кровь из мешка тут же бежит торопливой струйкой по направлению к Сину. Чёрт, нужно уменьшить! Так? Этого достаточно или слишком слабо? Зажимы на обеих трубках должны быть открыты симметрично? Проклятье, откуда мне знать?! Двигающаяся по прозрачной трубке густо-красная кровь достигает иглы, уходящей в грудь Сина. Тревожно оглядываю место введения. Под кожей будто бы припухлость?.. Однако она не увеличивается, и наружу ничего не вытекает. Значит, всё правильно? А мешок, подсоединённый к другой трубке, по которой кровь вытекает из локтя, уже немного наполнился. Ладно, будем считать, что всё нормально. Теперь ждём. Разглядываю штатив капельницы. Она похожа на высокий белый цветок. Наверху – две белые блестящие чашки, в каждой стоит пакет с кровью. Будто два бутона распустились, выпустив наружу сочные тёмно-красные листья. Через несколько минут замечаю, что Син уже дышит часто. Это «спортивное» дыхание странно контрастирует с тем фактом, что он неподвижно лежит на полу. Так, я спокойна, сейчас ещё рано паниковать, потянем время, дальше наверняка будет хуже… Но когда вдохи становятся резче, я не выдерживаю и открываю зажимы на полную. Невооружённым глазом видно, как кровь убывает в одном прозрачном пакете и прибывает в другом. Дыхание успокаивается. Однако ненадолго. Снова ускоряется. Жду, пристально вглядываясь в лицо Сина, будто это может улучшить ситуацию. Вздрагиваю, когда бело-жёлтый аппарат на полу произносит приятным женским голосом: – Тахикардия слабой выраженности. И вдруг меня наполняет липким страхом и чувством отчаяния. Я знаю этот медицинский голос. Он уже звучал в этих стенах – в ответ на запрос экстренной помощи. А затем пришёл белый робот, который таким же голосом велел мне освободить помещение. И ничего хорошего из этого не получилось. Этот голос в прошлый раз не помог, не смог помочь – значит, и сейчас ничего не получится, Син умрёт… Голос-в-голове громко и спокойно говорит: Кислородная маска. Да. Точно. Всё равно нужно продолжать, хотя бы попытаться. Приподнимаю неожиданно тяжёлую голову Сина, чтобы протянуть под ней ремешки креплений и сбоку затягиваю. Выглядит криво и непрофессионально, но хоть держится. Или слишком туго? Квадратный зажим вминается в бледную кожу на скуле. Освободить? А вдруг из-за неплотного прилегания кислород начнёт просачиваться наружу, и я, наоборот, всё испорчу? Нет, оставлю как есть. Открываю клапан на баллоне, к которому подсоединена маска, и комнату наполняет шипением – от неожиданности кажется, что ужасно громким. Чтобы отвлечься от беспокойства за Сина, переключаю внимание на хакера. Вид у парня нейтральный, словно всё по плану. Однако когда я спрашиваю: – Икс, как у тебя дела? Он отвечает: – Есть сложности. – Решаемые сложности или как? – Пока не могу сказать. И с этой стороны проблемы! От Икса успокоения ждать не приходится, так что я возвращаюсь к своей медицинской области ответственности, здесь я хотя бы могу что-то контролировать и на что-либо повлиять. Например, уровень крови в мешках близится к пределу. Голос-в-голове собран и деловит: Ты справишься. Это не сложно. Вспомни любой фильм про больницу и представь себя медсестрой в белых чулках. Я нервно хихикаю: Обязательно в чулках? Голос ухмыляется: Непременно. Ниже – высокие каблуки, выше – обтягивающая короткая юбка. Сексуализированная до предела медсестра-супергерой! Давай, ты справишься. Кажется, я сделала быстро и правильно. Кровь, бегущая к Сину, течёт по трубке без перебоев. А вытекающая из него кровь всё же умудрилась капнуть, пока я меняла заполненный мешок на пустой, но это не страшно – кроме моего психологического дискомфорта при виде этой ценной красной жидкости, растёкшейся по грязному полу. Но я всё же справилась! Голос-в-голове довольно говорит: Вот видишь, чулки помогают. Дефибриллятор повторяет: – Тахикардия слабой выраженности. Тут же и парень бормочет себе под нос: – Думаешь, ты хитрее меня? Долго смотрю на него, борясь с соблазном задать вопрос, но в конце концов отвожу взгляд. Не стоит отвлекать. Чёрт, уже снова пора менять пакеты с кровью?! Подумав, уношу использованные на кухню. К тому моменту, как сюда явятся военные, нужно навести порядок. Не то чтобы я верила в успех этого: ситуация будет очевидна, кого я хочу обмануть? И не то чтобы я верила – по-настоящему, – что они всё-таки придут за Сином. Снова кажется, что всё это постановка, спектакль, розыгрыш – что угодно, но только не правда. Что ж, я послушно играю свою роль, с серьёзным видом запихивая пакеты с кровью в утилизатор. По возвращении в лабораторию слышу пронзительный писк и голос дефибриллятора: – Тахикардия средней выраженности. Артериальное давление ниже нормы. Син в кислородной маске дышит как человек, с непривычки пробежавший марафон. Меняю мешки. На этот раз получается умело. Икс продолжает хмуриться и неразборчиво бормотать под нос. Спустя несколько минут вдруг замечаю, что лицо Сина бледное – ещё более бледное, чем прежде, совсем бескровное, – а губы под маской синюшные. Осторожно беру его холодную руку. Кончики пальцев пугающе тёмные, словно от въевшейся краски. – Икс?.. Парень раздражённо бросает: – Тише… Меняю пакеты с кровью. Вновь проливаю пару капель на пол, но теперь это уже не волнует. Дефибриллятор снова пищит и произносит: – Тахикардия средней выраженности. Артериальное давление значительно ниже нормы. Икс рычит: – Можно это выключить?! Тычу пальцем в экран аппарата. А, вот, «настройки». Снижаю громкость до минимума. Дефибриллятор повторяет тихонько: – Тахикардия средней выраженности. Артериальное давление значительно ниже нормы. Тёмные синеватые пятна расползаются по пальцам Сина и уже заходят на ладони. Дышит он часто и резко, без перерывов. На всякий случай прикладываю ладони рядом с кислородной маской, но дуновения воздуха не чувствуется – утечки нет. Равномерное шипение уже не кажется громким. И кнопка «разряд» на дефибрилляторе тёмная, неактивная. Значит, всё более-менее в порядке? Ведь так?.. Голос-в-голове кричит: Кровь! Ты забыла про кровь! Бросаюсь к опустевшему мешку, лихорадочно переключаю на следующий… Новая порция крови бежит по трубке, но между ней и предыдущей видны несколько светлых сантиметров. Воздух… Проклятье! Это очень опасно? Голос-в-голове рассудительно произносит: Ты ничего не можешь с этим сделать, так что успокойся. Паника делу не поможет. Замечаю привкус крови во рту. А, это я всего лишь прокусила губу. – Тахикардия средней выраженности. Артериальное давление значительно ниже нормы. Приседаю к аппарату и даже склоняю к нему голову, чтобы лучше слышать сквозь однообразное шипение кислородной маски, напряжённо слежу, как воздух в трубке с кровью достигает иглы, воткнутой рядом с ключицей Сина. Исчезает внутри тела. Ничего не происходит. Ничего страшного. Писк, приятный женский голос произносит: – Нарушение сердечного ритма. Боги, кто догадался озвучить этот процесс таким голосом? Складывается впечатление, что дамочка, сидящая внутри дефибриллятора, искренне наслаждается происходящим. Икс сосредоточенно бегает пальцами по клавиатуре. Новая порция крови. Использованное уношу на кухню, зашвыриваю в утилизатор и бегом возвращаюсь обратно. Ноги уже настолько задубели и привыкли к ощущению холодного пола, что я уже и не замечаю, что босиком. – Тахикардия значительной выраженности. Ну, хотя бы без «нарушения ритма». Может, всё обойдётся. Нужно внимательнее следить за переливанием крови, и тогда всё будет нормально. Всё должно быть нормально. Икс кривится и кусает нижнюю губу. Выражение его лица не обнадёживает. Аппарат продолжительно пищит и произносит успокаивающе: – Фибрилляция желудочков. Приготовьтесь к разряду. Что?! Только что была нормальная «тахикардия», откуда вдруг это взялось?! Я, мигом вспомнив инструкции Сина, отодвигаюсь подальше от дефибриллятора, как будто он способен сам по себе шарахнуть меня током. Испуганно смотрю на один из двух электродов на груди Сина – тот, который закреплён неподалёку от уходящей под ключицу иглы. Как можно остановить переливание, если Син и с ним еле держится?! С другой стороны, что толку в переливании, если у него остановится сердце? Что выбрать, какой вариант лучше? Если бы я хоть знала, что вообще значит эта «фибрилляция». Он уже умирает? Голос-в-голове рычит: Прекращай панику! Нужно сделать укол. Два шприца. Где они? Да, точно. Шприцы, шприцы… Пока я тщетно дёргаю упаковку слабыми трясущимися пальцами, кнопка на дефибрилляторе начинает мигать, и женский голос довольно произносит: – Убедитесь, что никто не касается пациента, и нажмите кнопку «разряд». Я не знаю, что выбрать, что делать, можно я просто разревусь от страха?! Неужели Син действительно умрёт у меня на глазах? А я не верила по-настоящему… А оно – вот, пожалуйста: его ладони уже потемнели, резкое хрипящее дыхание перекрывает шум кислородной маски, на лице тоже пролегли синюшные тени, оно словно изменилось изнутри… Больше всего хочется упасть на пол, закрыть уши, чтобы не слышать ритмичный писк дефибриллятора, и надеяться, что я вот-вот проснусь… Достав один шприц с зелёным колпачком, надрываю вторую упаковку «ЭпиЛена», и в этот момент раздаётся улыбающийся голос Икса: – Есть! Поднимаю взгляд, полный ужаса, на довольное лицо парня, и он деловито говорит: – Сейчас выключу. Десять сек. Кровь, нужен новый мешок с кровью! От страха я воспринимаю окружающее какими-то рывками. Шприц «ЭпиЛена», который я так и держу в руке, мешает, так что кладу его на стол рядом. Ещё и аппарат продолжает настаивать: – Фибрилляция желудочков. Убедитесь, что никто не касается пациента, и нажмите кнопку «разряд». Но Син пока ещё дышит, пока ещё жив. – Так что?! – в панике смотрю на Икса. Через пару секунд он бросает: – Выключил. Сейчас ещё отредактирую… Я гипнотизирую взглядом мигающую кнопку «разряд», слушая требовательный писк аппарата и надсадное дыхание Сина, а потом… Кнопка перестаёт мигать, писк исчезает, а женский голос произносит: – Тахикардия средней выраженности. Артериальное давление значительно ниже нормы. Это ведь… хорошо? Икс поднимается с металлического кресла, потягивается и, глядя, как я вожусь с очередными пакетами крови, говорит: – Закончил. Чем-нибудь помочь? С сомнением оглядываю медицинское оборудование, качаю головой. – Спасибо. Он достаёт из кармана ярко-жёлтую упаковку жевательных конфет с банановым вкусом, закидывает в рот сразу три штуки, предлагает мне. Я подхожу, но от конфет отмахиваюсь. – Покажи, что сделал. Включает экран с заставкой Сина. Те же данные, что и были: дата производства, дата покупки, владелец, техосмотр. Икс быстро набирает цифры пароля, и есть что-то странно-ироничное в том, что этот парень, сам того не зная, в курсе даты рождения Джанки, владельца этой лаборатории вокруг нас. – Зацени, – указывает пальцем на список деталей. Точные артикулы я не помню, но вот дата производства каждой детали теперь точно другая. Словно Сина и вправду создали лишь пару месяцев назад. – Всю эту бодягу про «собственность армии, требуется допуск» я удалил. Идентификационный номер поменял и закинул в базу КомРоба. Не подкопаться, – Икс широко улыбается. – То-то у них будут физиономии, когда они зайдут и увидят всё это. Да, мета-пароль – как и заказывали. Протягивает мне полоску бумаги с написанными от руки пятнадцатью цифрами. Это же… Это мой пароль! – Хорошо, – забираю у него бумажку и, смяв, сую в карман. Смотрю на Сина, опутанного трубками и проводами. – А когда он включится? – Уже включился. Так что скажешь? Устраивает? Парень выжидающе смотрит на меня – с таким выражением, словно рассчитывает на поток восхищения. Но я лишь снова оглядываю данные на экране дисплея и настороженно говорю: – Ну… Вроде всё нормально, да?.. Он уверенно отвечает: – Икс работает идеально, крошка. Извини, автографов не даю, с фанатками не целуюсь. Оревуар, дорогу я помню. Быстро складывает своё оборудование в рюкзак, кивает мне и уходит. Но я всё равно выхожу за ним в коридор и, вытянув шею, провожаю взглядом. Икс сворачивает налево, в гостиную. Звук открывшегося окна. Звук захлопнувшегося окна. Неужели всё это наконец-то закончилось и можно отдохнуть… Возвращаюсь в лабораторию. Приседаю рядом с Сином, который теперь дышит гораздо спокойнее. Беру за руку. Она уже стала теплее и нормального живого цвета, хоть ещё слишком бледная. – Всё хорошо. У нас получилось. Пора просыпаться. Отвечает мне дефибриллятор: – Тахикардия слабой выраженности. Собираю ворох пустых упаковок, обёрток и коробок от оборудования, уношу на кухню, выбрасываю. Как же хорошо, когда тихо. К концу очередного мешка крови женский голос произносит: – Сердечный ритм в пределах нормы. Снижаю скорость течения крови в трубках до минимума. Выключаю кислород, снимаю маску. Жду, прислушиваясь с опаской, но Син и без неё дышит нормально. Как будто безмятежно спит. В конце концов перекрываю капельницы. Отклеив зелёные фиксаторы, как можно аккуратнее вынимаю иглы. Ранки тут же начинают кровить, так что заклеиваю пластырем. Последним выключаю дефибриллятор, отклеиваю один электрод… В этот момент в прихожей раздаётся грохочущий стук в дверь. Где-то за стеной, на улице, раздаётся мужской голос, усиленный динамиком: – Госпожа Александэр. Откройте, это полиция. От ужаса моё тело каменеет. Который час? Проклятье, вроде же недавно было только одиннадцать… Так, что делать?! Срываю оставшийся электрод и, так и держа его в руке, беспомощно оглядываю оборудование вокруг. Не придумав ничего лучше, сгребаю всё, на что хватает рук, – в первую очередь мешки с кровью и трубки, – несусь на кухню и заталкиваю в утилизатор. В дверь снова колотят, ритмично и однообразно. Голос повторяет – пока ещё на пределе холодной вежливости: – Госпожа Александэр, мы знаем, что вы внутри. Открывайте немедленно. Путаясь в ногах и сшибая мебель, бегу обратно. Влетев в лабораторию, с ужасом смотрю на Сина, который не шевелится, лишь грудь поднимается от дыхания. Мы успели, пароль изменён, но что дальше?! Не могу же я открыть дверь и вести военных прямиком в лабораторию – к Сину, лежащему без сознания?! Как я объясню, почему мой робот не включается и почему он лежит полуголый на полу, рядом с баллоном кислорода?! Монотонные удары в дверь на этот раз не прекращаются, а голос из динамика больше не старается произвести впечатление спокойного: – Госпожа Александэр, у нас есть право применить силу! Даём вам одну минуту! Моё сердце колотится тяжело, но торопливо, его ритм раздражающе диссонирует с более медленными размеренными ударами в дверь. Теперь уже я дышу так же рвано, как Син недавно. Думай, Лета, думай, что делать?! Неожиданно Голос-в-голове восклицает: Адреналин! Он замечательно будит тебя среди ночи! Мой взгляд падает на упаковку с красными буквами «ЭпиЛен». Я действительно видела там слово «адреналин»? Бухаюсь на колени, не обращая внимания на боль, трясущимися руками кручу надорванную упаковку со шприцем внутри. Вот, «действующее вещество – эпинефрин… миллилитры… что соответствует… миллиграммам адреналина»! Рванув упаковку, вытряхиваю шприц, хватаю со стола второй, снимаю зелёные колпачки и, размахнувшись обеими руками, со всей силы втыкаю Сину в бедро. Нажимаю большими пальцами на поршни, в ответ раздаются почти синхронные щелчки. Голос-в-голове удивлённо говорит: Ты что творишь? Там ведь написано – аккуратно, с расстояния десять сантиметров. А ты будто решила проткнуть его насквозь. Я тяжело дышу, по-прежнему нажимая на поршни: Да и похер. Когда твоя «спящая красавица» – боевой андроид, можно слегка не рассчитать поцелуй. Шприцы снова щёлкают, я смотрю на них, пытаясь понять, всё ли правильно сделала… И в этот момент Син резко садится, а его рука сжимает моё горло. Его лицо – очень близко к моему, а радужек не видно из-за огромных чёрных зрачков. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, я пучу глаза и сдавленно булькаю, скребя пальцами по его руке… А потом зрачки Сина неправдоподобно быстро сужаются, и он отпускает моё горло. Обмякнув, я с хрипом втягиваю воздух. Син, наоборот, выдыхает и опускает взгляд на шприцы, торчащие в бедре. Выдёргивает их. Я, схватив неподалёку его рубашку, пихаю в руки. – Они здесь, пойдём! Син сжимает пальцы, взяв предложенное, но надеть даже не пытается, лишь сидит с отрешённым видом, глядя в пространство, так что я сама принимаюсь натягивать на него рубашку, нервно дёргая рукава. Пуговицы слишком мелкие для моих трясущихся рук… Кое-как застегнув, вскакиваю, тяну Сина за собой, в коридор, в тёмную прихожую. Здесь грохот в дверь слышен пугающе громко. Кричу: – Всё в порядке, я уже иду! Секундное колебание… Но я всё же отпускаю ладонь Сина. Я должна верить, что он справится сам. Подскакиваю к двери, распахиваю – и утыкаюсь лицом в гладкий чёрный металл, отливающий жирным блеском. Нагрудная пластина полицейского робота. Реагируя на движение, робот мгновенно отступает в сторону, а я застываю в дверном проёме, изумлённо глядя на открывшееся зрелище, беззвучное переливающееся красно-синими огнями в темноте городской ночи. Время замедляется, каждая секунда растягивается так, словно эта ночь решила стать последней в мире. Перед домом полукругом выстроились четыре чёрных фургона. Повернутые ко мне глянцевые бока, мокро вспыхивающие в свете полицейских мигалок, ощетинились оружейными стволами. Подняв глаза на дом напротив, замечаю стрелка в открытом окне третьего этажа. Слева и выше – ещё один. Да уж, если план был устроить психологическую атаку, это им удалось. Я, конечно, должна была ожидать этого, но всё равно удивлена. И по-прежнему не верю, что это реально. Всего лишь сон, от которого я никак не могу проснуться. Беззвучная пляска мокрых огней. Холодный ветер неприятно гладит искусанные губы. И нужно что-то делать, а мне больше всего хочется лечь на землю и уснуть. Лихорадочная пульсация полицейских вспышек бьёт по глазам, но всё остальное – чёрное и неподвижное – вязнет в ночной тишине. И я вязну в этой статичной картине. Время растягивается, как мягкая синяя конфета с красно-вишнёвым сиропом внутри. Голос из динамика произносит с явным удовольствием: – Руки на затылок, два шага вперёд. Всё медленнее щёлкают секундные стрелки, и шестерёнки, вращающие часовой механизм нашего мира, останавливаются одна за другой. И вместе с ними внутри меня останавливается паника, исчезает страх. Поднимаю руки – это движение уже даже кажется привычным – и делаю шаг на крыльцо. Босая ступня касается щербин бетона, после дождя наполненных ледяной водой… И в это мгновение внутри меня разливается покой. Время окончательно исчезло. Словно весь огромный вселенский механизм, щёлкнув в последний раз, замер – и каждая мельчайшая деталь встала на нужное место. Всё шло именно к этому мгновению. Все варианты, все развилки выбора – всё вело нас сюда, даже если я этого не знала. Я закрываю глаза, делаю второй шаг – и в правый бок больно врезается что-то жёсткое, выбивая меня из состояния безвременной пустоты, насильно вытаскивая в круговорот привычного времени, мигающего красно-синими огнями. В ту же секунду в пустом сознании взрывается вспышка спутанных мыслей и чувств, словно их включили обратно. Я открываю глаза: оказывается, это чёрный робот оттащил меня с линии огня на несколько метров от дома, а теперь держит на весу, сильно пережав грудь. Ну, хотя бы руки свободны. Вишу, как котёнок, поднятый за шкирку, глупо болтая ногами в воздухе. Оглядываю полицейские фургоны – теперь они слева и гораздо ближе, кажется, что могу дотянуться до ближайшего. За ними обнаруживаются ещё машины, между которыми виднеются несколько роботов. Людей по-прежнему не видно. Голос из динамика размеренно произносит: – Прикажите своему телохранителю выйти из квартиры. Смотрю на дом справа. Тёмно-красная дверь квартиры Дэна всё ещё распахнута, за ней – тёмный провал. Ни движения. Удерживающий меня робот пережал грудную клетку, я возмущённо извиваюсь в его жёстких объятьях и пытаюсь отодрать от себя холодно-металлические руки, хотя по факту лишь набиваю ещё больше синяков. Кое-как набрав воздуха, повышаю голос: – Я требую объяснить, что происходит! За сегодня меня уже достало разговаривать с бестелесными голосами! Вдвойне – если они при этом держат меня на мушке. – Поступило сообщение, что ваш телохранитель – собственность государства. Мы должны проверить эту информацию. Рычу: – Это возмутительно! Что за… – Госпожа Александэр. Прикажите своему роботу выйти из квартиры. И тут до меня доходит: я не знаю, как позвать Сина. Ведь нельзя назвать его именем, очевидно похожим на обозначение разыскиваемого андроида? Но и кричать игривое «малыш» на всю улицу – перед толпой вооружённых людей – как-то язык не поворачивается. Однако Син выходит сам, из темноты на крыльцо, в скачущий красно-синий свет, – неторопливо, сначала склонив голову, чтобы не задеть дверную притолоку, затем выпрямляется в полный рост. Его взгляд плавно проходит по машинам перед домом, по окнам напротив, и в конце концов останавливается на мне. А я вдруг осознаю, что неправдоподобно спокойна. Возможно, это всего лишь усталость. Но меня почему-то охватывает странное и непривычное чувство: что бы ни случилось дальше, это будет правильно – потому что это единственно возможная версия реальности. Сейчас всё бесконечное количество вариантов слилось в один-единственный путь. С ледяным спокойствием я думаю о том, что, даже если Сина убьют, это каким-то образом будет правильно, потому что по-другому просто не может быть. Вот теперь всё определено. Мне остаётся только ждать и смотреть. Голос из динамика требует: – Руки за голову. Слава богам, у Сина хватает соображения не обращать внимания на слова посторонних и, тем более, не подчиняться им, а смотреть на меня, ожидая команды. Как и положено нормальному роботу. Собравшись с духом, повышаю голос: – Малыш, подними руки за голову. Не отрывая взгляда от моего лица, Син так же медленно поднимает руки и сцепляет их на затылке. Мне кажется, или он всё ещё заторможенный? Это нормально? Почему он так долго не приходил в себя? Может, недостаток кислорода всё-таки повлиял? Повредил мозг? Мои мысли перебивает голос из динамика: – Прикажите ему вставить в разъём этот плагин. К Сину подходит полицейский робот, протягивает маленькую коробочку, в свете огней отливающую серым металлом. Второй раз выговорить заметно проще: – Милый, вставь, пожалуйста. Выполнив, Син возвращает руки за голову. Но в следующее мгновение его заслоняет чёрное туловище ещё одного робота, который, встав передо мной, протягивает дисплей с заставкой Сина на экране. – Введите пароль, – голос у полицейского робота низкий, скрежещущий, режущий слух. Да уж, это вам не любезное щебетание медицинских приборов. Скривив недовольное лицо, дёргаю к себе дисплей – впрочем, вырвать не получается, чёртова железка держит цепко – и печатаю цифры «днерождения» Джанки. Выкусите! На мгновение сердце сжимает страхом, но в следующую секунду вижу данные на экране: недавние даты изготовления деталей, всё, что сделал Икс, внезапного отката к прежнему не произошло. – Следующий пароль, – размеренно требует робот. Рыкнув, с силой отстукиваю цифры на экране, который он всё так же держит передо мной. Давать им доступ к управлению внутренними параметрами Сина настолько страшно, что я – чтобы сделать хоть что-то – заглядываю в глазок камеры на груди робота и говорю с легкомысленной убеждённостью золотой гражданки, привыкшей получать что угодно, сразу и без возражений: – Не вздумайте там куда-нибудь нажать или что-нибудь сломать. Иначе всю жизнь будете работать на компенсацию. Робот не реагирует, лишь стоит передо мной неподвижно, по-прежнему держа дисплей. Очень хочется выглянуть из-за его плеча, чтобы увидеть Сина, но я терплю. Время тянется, секунды идут, шестерёнки щёлкают. Щёлкают. Щёлкают. Жёсткая металлическая хватка робота, который меня держит, слабеет, и я сползаю вниз, приземляюсь голыми ступнями на холодный мокрый асфальт, – ура, твёрдая опора! Услышав резкий металлический звук, испуганно дёргаю голову к фургонам: оружие с лязгом исчезает внутри, бойницы захлопываются одна за другой. Даже не верится, что всё закончилось. Раздражённо распихивая полицейских роботов, наконец-то бросаюсь к Сину. Тяну его за сцепленные на затылке руки, требуя опустить их, вытаскиваю из порта плагин и швыряю через плечо. Буду я ещё церемониться с этими хамами, которые посмели наставить оружие не только на меня – благонадёжную гражданку, – но и на моего телохранителя, который стоит в разы больше, чем их годовая зарплата! Глядя Сину в лицо, тихо говорю: – Иди в квартиру и подожди меня. Нужно кое-что сделать. Он не отвечает, всё такой же отрешённый, но хотя бы подчиняется движению моих рук, подталкивающих его к дверному проёму. Что же с ним такое?.. Громко захлопнув дверь, я разворачиваюсь к фургонам, которые уже заурчали моторами. Собрались свалить так просто? Вот уж нет! Спрыгиваю с крыльца. Вздёрнув подбородок и уперев руки в боки, повышаю голос: – Я хочу поговорить с командующим. Надменно оглядываю машины. Жду. Они не имеют права уехать, сделав вид, что ничего не произошло. Пусть только попробуют! Точнее, некоторые и уезжают, но я даже не смотрю на них, продолжая изображать уверенность в том, что получу желаемое. И ко мне наконец-то подходит робот, скрежещет грубым голосом: – Госпожа, следуйте за мной. Ведёт к фургону на противоположной стороне улицы. Приоткрывает заднюю дверь, и на тёмную брусчатку тротуара падает полоса света. Я жду, когда он откроет дверь целиком – его что, заело на полпути? Однако робот больше не шевелится, а из щели доносится: – Госпожа Александэр, заходите. Тембр был изменён – в реальности он помягче, обычный, не такой «доминирующий», – но интонации узнаваемые. Это он, голос из динамика. Скептически осмотрев высокий бортик фургона – никаких тебе ступеней, – цепляюсь за подручное, стараясь не обращать внимания на боль в натруженных руках, и лезу внутрь. Дурацкий робот мог бы и подсадить! Если бы у него хватило соображения. Боги, мы живём в век прогресса, а пользы от этого никакой, карабкайся как хочешь… Ещё и этот – внутри неярко освещённого фургона – стоит как ни в чём не бывало и наблюдает, как я корячусь. То есть я, конечно, стараюсь корячиться с чувством собственного достоинства, как золотая госпожа, но мог бы хоть руку подать! Только сейчас вспоминаю, что выгляжу я сомнительно: без укладки и макияжа, в простой немодной одежде, к тому же босиком. Ну и ладно! Может, я настолько уверена в себе, что не нуждаюсь во внешних показателях статуса! Забравшись, прохожу на середину фургона, мельком оглядев электронику вдоль стен. Отдельные огоньки горят, но все экраны выключены. Останавливаюсь перед мужчиной. Рост невысокий, да и телосложение худощавое, однако он буквально излучает внутреннюю силу и уверенность. Тёмные волосы средней длины зализаны в строгий хвост, а вот глаза на удивление романтично-голубые, хоть и блеклого оттенка. Униформа цвета хаки очевидно военная, однако нет ни погонов, ни нашивки с фамилией, ни каких-либо других опознавательных знаков. – Добрый вечер, господин полицейский, – расправив плечи, сдержанно улыбаюсь. – Госпожа Александэр, – мужчина склоняет голову. – От лица моих подчинённых приношу извинения за доставленные неудобства. Смотрит с вежливым ожиданием, и я, собравшись с мыслями, начинаю размеренно: – Я понимаю, что это, – я взмахиваю рукой в направлении дома Дэна, – ваша работа, к тому же чрезвычайно важная для нашего общества. Ни в коем случае не хочу, чтобы вы подумали, будто я не ценю ваш труд, равно как и труд ваших коллег. Однако, как вы, несомненно, понимаете, подобные… сцены, да ещё среди ночи, несколько выбивают из колеи. Военный слегка кивает, прикрыв глаза, обозначая этим своё согласие. – И, если вы меня понимаете, я бы очень хотела, чтобы подобное не вошло в привычку у нашей доблестной полиции. Потому что иначе добропорядочным гражданам некогда будет спать. Только и придётся, что среди ночи выскакивать на проверки – несомненно, необходимые для поддержания правопорядка, с этим никто не спорит. Как видите, я пошла вам навстречу прежде и вполне откровенна теперь, – продолжаю, глядя в его голубые глаза с длинными ресницами, – поэтому рассчитываю на ответную откровенность. Вы удовлетворены результатами этой проверки? Могу я рассчитывать, что впредь буду свободна от подобных неловких сцен? В ответ мужчина тоже смотрит мне в глаза – не мигая, бесконечно долго, – но в конце концов произносит: – Да. – Это замечательно, – я мило улыбаюсь. Но он не отвечает на улыбку. – Позвольте узнать, как у вас оказался робот с этой внешностью? Разрешение на её использование оформлено только для армейских андроидов. Это копия с какого-то другого экземпляра? Я легкомысленно фыркаю над его наивностью. – Не понимаю, почему полицию интересуют подобные вопросы, однако я отвечу. Как благонадёжная гражданка я могу приобретать у государственной армии имущество для частного пользования. – Эта внешность использовалась для разработок повышенного приоритета, любую их часть приобретать запрещено. Я мягко улыбаюсь. – Вы же видели его начинку, она обычная. А что касается внешности – да, Марк Силан симпатичный, но не настолько, чтобы считать его лицо секретным оружием. Это ведь он дал вам, – обвожу пальцем обстановку фургона, – сомнительную информацию, порочащую мою честь? Выжидающе смотрю в лицо мужчине. Он молчит. Но я жду. Вообще никуда не тороплюсь, могу хоть до утра тут стоять. Видимо, осознав, что намёков я не понимаю, военный наконец-то озвучивает: – Я не имею права разглашать эти данные. – Конечно, конечно, – кивая, тяну с лёгким налётом иронии. – Но я знаю, что это он. Святые боги, что он сегодня устроил… Хорошо! Я скажу, откуда у моего робота такая внешность, хотя это ужасно неловко! – Прерывисто вздохнув, я трагично закатываю глаза, будто стараюсь сдержать слёзы. Ну а что, хоть я никогда не развлекалась киносъёмками, но тоже кое-что могу. – К сожалению, мы с Марком одно время встречались, и я… – Стыдливо понизив голос, выдавливаю: – Влюбилась. Да, я знаю! Это вышло совершенно глупо! Особенно потом, когда я узнала, что это за человек. Тело потрясающее, но характер… Невозможный! Разошлись со скандалом, очень неприятно. Но я… не смогла его забыть. А Марк говорил, что давал разрешение на использование своей внешности. И я… Перевожу дыхание, хлопаю глазами, будто сдерживая слёзы. Снова обращаю проникновенный взгляд на мужчину, спокойно ждущего, пока я закончу тираду. – Да. Я решилась на это. Кто бы устоял перед таким соблазном? Идеальное тело, но без этого его… всего прочего. Кто же знал, что Марк так взбесится? Он вздумал ревновать – к роботу! Просто смешно… Знаете, что он устроил? Нет, вы не знаете! Только представьте: он украл его! Можете такое вообразить? Устроил настоящий спектакль! Посадил робота в клетку, позвонил моему отцу – пьяный! Это было ужасно… Требовал чего-то, угрожал… Я даже не поняла чем. Тоже что-то говорил про армейские разработки, но какое отношение они имеют к моему телохранителю? Абсолютно никакого! Так стыдно перед отцом… Естественно, я поехала к Марку и забрала свою собственность. Там были какие-то люди, что-то… Ужасно! И вот наконец этот долгий день закончился, но теперь и ночью нет мне покоя!.. На последних словах добавляю плаксивого завывания и, резко схватив военного за плечи, прижимаюсь к его груди, всхлипывая в ухо. Мужчина не реагирует, просто стоит без движения. Прерывисто вздохнув напоследок, отстраняюсь, вытирая глаза. – Значит, вы подтверждаете, что сегодня вечером были в доме Марка Силана? Потому что цифровых следов этого нет. Легкомысленно отмахиваюсь. – Я не вникала в технические детали. Но скрывать мне нечего, я вся перед вами. – В полицию не заявляли? – Нет, конечно! Я не буду выдвигать обвинение, это просто глупая выходка, проблема уже решена. Теперь мне хочется лишь побыстрее оставить эту историю в прошлом. Кстати, надеюсь, вы понимаете, – я заговорщицки понижаю голос, – всё это строго между нами. Мой отец и так был расстроен происходящим, Марк никогда ему не нравился. А если он узнает, что из-за этого меня вытащили на проверку – на виду у всей улицы, как преступницу!.. Боги, какой стыд… Пожалуйста, пообещайте, что этот инцидент не попадёт в полицейскую хронику! Заглядываю ему в лицо, состроив бровки домиком и приоткрыв губы, и военный кивает уверенно: – Это я могу вам гарантировать. – Точно? – я тревожно оглядываюсь, словно надеясь увидеть улицу сквозь стены фургона. – Зевак ведь вроде не было? Вы всех отгородили, да? Никаких видеозаписей?.. – Да, можете не беспокоиться, – успокаивающе говорит мужчина. – Мы не будем об этом распространяться, и вы со своей стороны, надеюсь, тоже. – Конечно! Я предпочту забыть эту ночь, как страшный сон! Ну, – я склоняю голову, игриво показывая шею, и слегка улыбаюсь, – кроме вас, конечно. Это будет наш маленький секрет, да? – Именно. Кстати, откуда у вас синяк? – он делает круговой жест вокруг собственного горла. Чёрт, вот и пофлиртовала! Прикасаюсь к шее, чувствуя под пальцами болезненную припухлость. Ну, деваться некуда, нужно выкручиваться. Одаряю военного томной улыбкой прожжённой жизнью женщины: – Господин, вы же… – оглаживаю взглядом его тело сверху вниз и обратно, – взрослый мужчина. И ваши умные электронные штучки наверняка показали, что мы одевались, прежде чем выйти к вам. Но если вы хотите, чтобы я сказала это вслух, – пожалуйста. Это называется «эротическая асфиксия». Советую попробовать. – Спасибо, я обойдусь. Это всё, о чём вы хотели поговорить со мной? – Нет, вы всё же попробуйте. Очень своеобразно стимулирует желание, с обеих сторон. Незабываемый опыт. Внезапно оборвав свою речь, я разворачиваюсь и уверенно шагаю к выходу из фургона, мужчина двигается за мной, но тут я столь же резко останавливаюсь и поворачиваюсь обратно, чуть не уткнувшись в него. – Однако – я наставительно поднимаю указательный палец, – всегда осмотрительно выбирайте партнёров! И ни за что не связывайтесь с военными. Удовольствия на пять минут, а проблем… Вот, пожалуйста, – полицейская проверка! Запомните, ни один мужчина этого не стоит. Смотрю на военного с непробиваемой верой в собственные слова, ожидая ответа, а то даже благодарности за столь полезный совет, и он отвечает: – Приму к сведению. Я открываю рот, будто собираясь сказать что-нибудь ещё, но, резко передумав, вместо этого изображаю милую улыбку. – Хорошей вам ночи. Мужчина в ответ вяло улыбается и указывает мне ладонью на дверь. – Всего доброго, госпожа Александэр. *** Теперь, когда адреналин окончательно схлынул, ступать босыми ногами по зимней улице даже больно, но я всё же поднимаюсь на крыльцо степенно, как и положено даме из высшего общества. Оказавшись в тёмной прихожей, хлопаю ладонью по экрану замка, чтобы наконец-то отгородиться от мира, и только после этого стираю с лица надменное выражение, хмурюсь обеспокоенно, кручу головой, прислушиваясь. После слепящих полицейских вспышек глаза ничего не видят, но и свет включать не хочется, так кажется безопаснее. Глубокое тяжёлое дыхание доносится слева снизу, и я пробираюсь в его сторону. По дороге спотыкаюсь обо что-то, чуть не падаю. Ощупав, понимаю, что это вытянутые ноги Сина, а сам он сидит, прислонившись спиной к стене, под вешалкой. Наощупь пробираюсь ладонями всё выше, по груди, поднимающейся рывками, добираюсь до головы, бессильно склонившейся набок – на какой-то мягкий тюк одежды, пахнущей табаком. – Как ты? Син слабо выдыхает: – Нормально… По его дыханию, конечно, не похоже, что «нормально». Прижимаю пальцы к шее: вот, и пульс торопливый, еле чувствуется. Вглядываюсь в лицо, теперь уже различимое в сумраке, из открытой двери лаборатории сюда всё же достигает слабый свет. – Что-нибудь нужно? Может, уколоть? – Просто… отдохнуть… – Хорошо. Как скажешь. Но у нас получилось, – улыбаясь, прижимаю ладонь к его прохладной щеке. – Всё получилось! Мы успели. Неожиданно Син отпихивает мою руку и резко встаёт. Успевает сделать несколько шагов, почти добравшись до коридора, но затем валится на шкаф – тот проезжается ножками по полу, надрывно скрежеща. Вскочив, бросаюсь к Сину, смело подхватываю… Ох, кажется, я переоценила себя… Но всё же, раз взялась, стараюсь изо всех сил – чувствуя себя соломинкой, подпирающей металлическую наковальню. Пыхчу: – Что такое? Ты куда? – Тошнит… – Так, – я сразу подбираюсь и перехожу на уверенный тон. – Всё нормально. Туалет недалеко, сейчас дойдём. В сложные жизненные моменты на первый план выходят самые элементарные человеческие радости. Например, только когда ты вымотан до предела, понимаешь, как же хорошо добраться до унитаза прежде, чем человека с тошнотой начнёт выворачивать. Впрочем, Сина не особо и выворачивает – потому что нечем, – больше дёргает бесплодными спазмами. Но я всё равно одной рукой держу его поперёк груди, а другой придерживаю волосы, стараясь излучать уверенность и психологическую поддержку. – Всё? – Ухум-м… – Сейчас воды принесу. Надеюсь, теперь ему станет получше, после рвоты и обморока всегда становится легче. Однако, закончив полоскать рот, Син просто вываливается в коридор на четвереньках, даже не пытаясь встать. Снова обнимаю его под грудью, придерживаю лоб, покрытый испариной, склоняюсь, чтобы заглянуть в лицо. – Медикаменты? Еда? Его взгляд плывёт. – Нет… – шёпот еле слышен на фоне глубокого тяжёлого дыхания. – Спать… – Тогда давай на диван. Тащу его в направлении гостиной, Син отталкивается ногами, и так, совместными усилиями мы продвигаемся. Однако под аркой, ведущей в гостиную, он окончательно вырубается, вытянув ноги в коридор, а сама я уж точно не смогу поднять его на диван. На всякий случай пробую, конечно, но ясно, что весит он в два раза больше меня. Может, и в три – учитывая плотность бронированной органики. Что ж, придётся спать на полу. Пульс Сина всё такой же быстрый и слабый, но он хотя бы есть. Син до сих пор жив. Его не убил этот идиот Силан. Ему не отрезали голову по приказу отца. Он пережил взлом супер-армейской защиты. И даже все эти машины, утыканные оружием, остались ни с чем. Мы победили. Я оказалась не такой уж бесполезной. Стаскиваю с дивана одеяло и куртку Дэна, которые остались здесь с прошлого моего визита, накрываю Сина и устраиваюсь рядом. Никогда бы не подумала, что я способна уснуть вот так – без снотворного, на жёстком полу, с курткой под головой и шумным дыханием над ухом. Однако темнота накрывает мгновенно.