51

Утром снова пью таблетки, которые заказал Син. Помогают. Последние несколько дней голова не болела и не кружилась. Молчание стало привычным. Пусть. Это лучше, чем устраивать истерики, кусаться, реветь в голос, размазывая косметику по лицу… И тихие звуки, сопровождающие присутствие Сина, – шорох одежды, звук льющегося в чашку кофе, стук пальцев по экрану – точно лучше, чем тишина одиночества. Утро и первую половину дня я провела в спальне. Фильмы. Музыка. Сделала новую подборку для «Психушки». Просмотрела результаты нескольких попыток сфотографировать себя – стесняюсь даже Дэна попросить об этом, лучше сама. Выглядит глупо и жалко. Удалила всё, кроме одного снимка. Да и его никому не покажу. Но пусть будет. На обед Син вновь приготовил томатный суп, с сырными гренками. Голода не чувствую, но целеустремлённо съедаю всю порцию. Поставив тарелку в мойку, смотрю в сторону кофеварки. То, что там же спиной ко мне стоит Син и щёлкает кнопками, – всего лишь совпадение. Стоит ли пить шестую чашку кофе за день? Трудно, когда кофе – единственный повод находиться с ним в одной комнате. Вдруг – резкий звонок в дверь. Скорость сердцебиения подскакивает так, что трудно дышать. Кто это? Испуганно смотрю на Сина, он тоже насторожился. Это за ним, военные? Больше ведь некому. После второго, более требовательного звонка я наконец нахожу силы пошевелиться: облизываю губы, жестом прошу Сина остаться на кухне, а сама крадусь к двери. Включаю экран – и замираю от неожиданности. Отец. Откуда он здесь?! Нет, он, конечно, знает мой адрес, но раньше не снисходил до визита в подобные «трущобы». Может, притвориться, что меня нет дома? На экране отец снова нажимает кнопку звонка и не отпускает. От трезвона кажется, что мой мозг сунули в блендер и включили на полную. Чёрт, хорошо, я открою! Так, Лета, соберись. Ты – хозяйка собственной квартиры. Ты ничего ему не должна! Но эти мысли не помогают, страх сжимает грудную клетку до боли. Почему он пришёл? Нужно ли мне активировать «суперсекретную защиту от разбушевавшегося отца»? Нет? Или да? Но я не злила его в последнее время. А вдруг он узнал о Сине? Или что-то из прошлого? Никогда не угадаешь, чем провинилась. Ладно, я справлюсь. В конце концов, это не полиция и не военные. Подумаешь! Пара вдохов, нужно выглядеть непринуждённо. Открываю. Отец надвигается тараном, заставляя меня отступить на пару шагов, и не глядя захлопывает за собой дверь. – Я, конечно, ожидал, что ты живёшь скромно, но уж не в подобном притоне. Надеюсь, не пользуешься местным лифтом, там от одного взгляда можно подхватить венерическое заболевание. – Ты совсем не изменился, – я кисло улыбаюсь. И это правда. Последний раз я видела его четыре года назад, когда вернулась домой с церемонии вручения дипломов о завершении общего высшего образования. Отец, конечно, не счёл базовый диплом поводом для поздравлений, а с порога наорал из-за того, что я до сих пор не подала документы в школу юриспруденции, где уже всё оговорено, ждут лишь моё заявление, а я тяну, выставляя и себя, и его в неприглядном свете. Мой – очередной – отказ идти в юристы предсказуемо перерос в скандал. Огромный, эпичный скандал. Стало ясно, что дольше тянуть не выйдет, пора принимать решение – или я соглашаюсь на жизнь, предлагаемую отцом, или… До того дня думать про второй вариант было слишком пугающе. Но в тот раз скандал был настолько страшный, что это перевесило. Это был предел. Ночью, дождавшись, пока все легли спать, я – то и дело вытирая слёзы, которые из-за истерики текли и текли неконтролируемо, – побросала в сумку всё, что попало под руку, и малодушно сбежала через окно. С того дня отец не изменился ни на йоту. Та же стрижка – зачёсанные назад волнистые волосы до середины шеи. Та же аккуратная эспаньолка. Ни одной новой морщинки, волосы такие же густые, спина прямая, взгляд властный. Естественно, я не ожидала, что золотой гражданин постареет за четыре года, но ведь люди меняются – хотя бы выражение лица, какие-то мелочи, – а это совершенно тот же самый человек, будто ни дня не прошло. Как вампир. Он окидывает меня взглядом с головы до ног и осуждающе качает головой. – А вот ты изменилась, и не в лучшую сторону. Выглядишь как портовая попрошайка. Всё внутри сжимается – от страха, от чувства вины, – но я не показываю вида. Лета, спокойно. Просто дыши. Это всего лишь отец, ты знаешь и можешь предугадать все его слова. Ничего нового. – И зачем же ваше высочество припёрлось в такую дыру? – я легкомысленно закатываю глаза и фыркаю как можно презрительнее. – Я тебя не звала и не хочу тебя видеть. – Алетейя, разве ты не знаешь, что мы не всегда делаем, что хотим? – отец деловито оглядывает прихожую. – Иногда нужно делать то, что велит нам долг. Впрочем, ты никогда не была способна понять подобные социально обусловленные максимы. Равно как и следить за речью в присутствии отца. Он проходит в гостиную, разворачивается и, судя по поднявшейся брови, замечает Сина на кухне. – Кто это? Я надеялась выглядеть бесстрашной и уверенной в себе, но уже не могу сдержать обречённый вздох. Жаль, что Син увидит всё это. В присутствии важных для меня свидетелей отец гарантированно скажет что-то унизительное – то, что выставит меня в наихудшем свете. Тоже выхожу в гостиную – и, чёрт, также не могу удержаться и от взгляда на кухню: Син прислонился бедром к тумбе и сложил руки на груди, наблюдая за нами. Лицо нейтральное. Как бы я хотела, чтобы он сейчас испарился и не слышал того, что я должна сказать. – Мой робот. – Понятно, – поджав губы, отец смотрит на диван, на кресло и в конце концов остаётся стоять. – Не слишком ли дороговато для вещи… подобного характера? Ты, наверное, потратила на него всё наследство твоей матери? И на что ты собираешься жить? От стыда окатывает жаром. «Вещь подобного характера» – это в переводе с завуалированно-цензурного «Алетейя купила очень дорогую секс-игрушку, потому что не может найти мужика, который согласился бы её трахнуть». Да, именно так всё и выглядит. И мне придётся поддерживать эту версию. – Он не настолько дорогой. Модель скелета старая, в системе есть недочёты… По затылку бегают мурашки, как будто Син сверлит взглядом мою напряжённую спину. – Только не говори, что купила это после кого-то, – лицо отца кривится в отвращении. – И вообще, почему ты держишь такие вещи в гостиной, а не в спальне? Нет, не отвечай, сменим тему на более приемлемую. Как ты живёшь? – Хорошо, – я окидываю его настороженным взглядом. – А ты? – Замечательно, спасибо. Отец снова оглядывает гостиную. Замечает неоновые надписи под потолком – губы красноречиво сжимаются, в углах рта проступают хорошо знакомые складки. – Что нового в мире судопроизводства? – Роза Эриста выиграла пятое дело. Из крупных, я имею в виду. Удивительные способности! Особенно если учесть, что контроль эмоций она поставила всего три года назад. Складывается впечатление, что она легко могла бы обойтись и без него. Как же я отвыкла. Раньше, когда жила с отцом, мой уровень самоконтроля был на порядок выше, на подобную реплику я бы и бровью не повела, а сейчас – челюсти сжимаются до зубовного скрежета. Идеальная Роза! Отец всю жизнь ставил её в пример. Умная, аккуратная, целеустремлённая. Кладезь совершенств! До сих пор помню тот день, когда мы встретились на улице, и в вежливой соседской беседе на вопрос моего отца, куда она пойдёт учиться, Роза – сияя идеальной улыбкой – прощебетала, что в школу юриспруденции. У меня внутри всё оборвалось, а ноги стали ватными. Отец тоже улыбнулся и ласково пожурил меня за то, что до сих пор не подала документы. Роза распахнула глаза в правдоподобном удивлении, сказала, что нам нужно готовиться вместе, она ждёт не дождётся увидеть меня на вступительных экзаменах. Я тоже улыбалась, кивала, обнимала отца, который трепал меня по волосам в шутливом недовольстве, обещала, что мы с Розой непременно договоримся о совместном походе в библиотеку. Готова была болтать что угодно, лишь бы отсрочить момент, когда мы с отцом попрощаемся с Розой и пойдём домой. Потому что дома, за закрытой дверью, состоится настоящий разговор. – Какое мне дело до Розы? – мой голос звучит более раздражённо, чем хотелось бы. – Я подумал, тебе может быть интересно, как живёт твоя подруга. Знаешь, ты могла бы брать с неё пример. Но да, к чему это, если можно жить в подобной грязи, – отец обводит ладонью мою гостиную и останавливается на Сине. От злости изжога подкатывает к горлу. – Роза никогда не была моей подругой! За столько лет ты мог бы это заметить! Отец снисходительно закатывает глаза. – Конечно, у тебя не было подруг, ведь ты не умеешь конструктивно вести диалог. Я неоднократно на это указывал, но ты никогда не слушаешь умных советов. Чёрт, как он это делает? Не прошло и пяти минут, а я чувствую себя полной дурой. Мне казалось, что за четыре года я начала избавляться от этого, но нет, стоило отцу переступить порог и сказать пару фраз, как всё вернулось на свои места. Голос-в-голове ухмыляется во все свои острые зубы и мурлычет: Жалкая, ни на что не годная Алетейя. И Син это видит и слышит… Какое ты ничтожество… Нет, я не должна отвлекаться на эмоции. Лета, соберись! – Зачем ты пришёл? – Я беспокоюсь о тебе. Наша последняя беседа получилась несколько эмоциональной. Но я не хочу, чтобы ты думала, что я наказываю тебя или что-то в этом духе. – То есть лишение доступа к семейному счёту и наследства – это не наказание? – Алетейя, ты сама лишила себя этого, когда ушла из родительского дома, – голос отца звучит, как обычно, рассудительно и веско. – Я не могу допустить, чтобы через тебя доступ к нашему счёту получили всякие сомнительные личности. Ты же такая наивная! Я всю жизнь оберегал тебя, и ты не знаешь, сколько в местах вроде этого живёт мошенников. Они умеют втираться в доверие, притворяться друзьями, а сами будут выведывать про дела твоей семьи, рыться в вещах, компьютере, чтобы найти компромат… Ты не представляешь, как я переживал, когда ты решила жить в Городе. Но я понимаю, бунт против родителей, самостоятельность… Это необходимо. Однако я надеюсь, что моя малышка наконец-то переросла подростковый этап и готова вернуться в лоно семьи. – Спасибо, обойдусь, – я злорадно ухмыляюсь. – Что ж, – отец снова поджимает губы. – Тем не менее, я не хочу, чтобы ты нуждалась. На какие средства ты живёшь? – С чего это стало тебя беспокоить сейчас? – Возможно, тебе нужны деньги? Я мог бы выделить ежемесячное содержание. – В обмен на что? Всё предсказуемо. Как бы я хотела хоть раз ошибиться. Чтобы он хоть раз ответил, что даст мне что-то – деньги, новое платье, своё бесценное время, родительскую любовь – просто так, а не в обмен. Но и сейчас я не ошиблась: во взгляде отца читается удовлетворение от правильно идущего диалога. Он сделал предложение и теперь озвучит условия. – До меня дошли слухи, – отец вскидывает подбородок, как всегда делает в зале суда, зачитывая приговор, – что твое поведение компрометирует честь нашей семьи. Я хочу, чтобы ты это прекратила. Я недоумевающе развожу руками. Что на этот раз? – Ты работаешь в заведении, репутация которого… – отец подбирает слова, – бросает тень на всех, кого видят на его территории. Губы невольно растягиваются в улыбке, и я недоверчиво переспрашиваю: – Это ты про «Психушку»?.. Он выдерживает раздражённую паузу. – Да, я говорю именно об этом заведении. Это он, момент мести, о котором я мечтала столько лет? Чем задеть неуязвимого, богоравного господина судью? Что против него могу сделать я – без денег и влиятельных друзей? Ответ до смешного прост. Единственное, что у меня есть, – я сама. Это была не последняя причина работать в «Психушке» – унизить дочку Владимира Александэра. Вывалять её в грязи. Отец называл её шлюхой за короткую юбку и флирт с клерком? Что ж, покажем ему, как далеко это может зайти! Ну ладно, по факту я ни с кем не трахаюсь и даже не раздеваюсь до конца, – но всё же работаю в настоящем борделе. И вот господин Александэр узнал об этом! Узнал, что его ожидания оправдались. Дочь скатилась на самое дно, как он и пророчил. Что скажут коллеги? Деловые партнёры? Что скажут обожаемые соседи – например, госпожа Эриста и её идеальная дочь Роза?! Несмотря на страх и напряжение, у меня получается держать снисходительную усмешку. В конце концов, не зря отец платил за мой контроль эмоций – теперь я могу продемонстрировать ему, как хорошо умею врать. Пусть и не так идеально, как Роза. – Меня там всё устраивает. Ноздри отца чуть вздрагивают. Да, он прекрасно умеет контролировать себя, вот только я знаю его, как никто другой. Я научилась различать мельчайшие проявления его эмоций, ведь от этого зависело, появится ли у меня очередной синяк. – Алетейя, это не шутка. Ты должна немедленно это прекратить. Правый угол рта едва заметно дёргается. Моя улыбка становится шире. – Или?.. – Ты знаешь, – он подпускает в голос угрожающе-рычащие нотки. – Существуют методы, позволяющие скорректировать нежелательное поведение. – Думаешь, у тебя получится? Я уже не та сопливая девчонка, которая верила в твоё всемогущество. Теперь я знаю, что ты – обычный, самый обычный человек. И я тебя не боюсь! Отец сжимает челюсти, и его привычная маска рассудительного, степенного мужчины даёт трещину – достаточную, чтобы я увидела его бешенство. Сейчас. У меня есть шанс задеть его по-настоящему. Так что я усмехаюсь презрительно – улыбкой вся в отца – и бросаю: – Ничего ты не сделаешь. Мне не нужны твои деньги! Я живу как хочу. Буду работать где хочу, трахаться с кем хочу и танцевать как хочу. Я даже могу снять это на видео и послать твоим дружкам из суда! И ТЫ НИ ЧЕРТА! МНЕ! НЕ СДЕЛАЕШЬ! В следующее мгновение мир вспыхивает белыми искрами, а затем разворачивается боль – между носом и левым глазом. Со стороны слышен хруст. Невнятное мычание. Когда зрение возвращается, я вижу, что за спиной отца теперь стоит Син: одной рукой зажал ему рот, а другой – заломил правую руку за спину так, что кисть находится выше противоположного плеча. Оу, на это даже смотреть больно. – Отпусти его…– язык у меня заплетается. Син смотрит на меня – поверх лица отца с безумно выпученными глазами – и не реагирует. Только желваки на скулах проступают резче. В голове звенит. Нос с левой стороны наливается пульсирующим жаром, над губой появляется щекотное ощущение. Бессознательно провожу там пальцами. Кровь. – Пожалуйста, отпусти его. Наконец Син раздражённо фыркает. Отпускает. Бухнувшись на диван, складывает руки на груди и закидывает ноги на журнальный столик. Лицо отца бледное и потное. Шипя сквозь зубы и всхлипывая на вдохах, он здоровой рукой нажимает на точку за левым ухом – триггер «помощи в экстремальных ситуациях», эту разновидность системы обязаны иметь все чиновники высокого ранга. Через несколько секунд его взгляд, затуманившийся было от боли, становится чётким и осмысленным. – Что за?.. – отец поворачивается к Сину. – Я сейчас же позвоню в комитет робототехники! Син демонстративно изучает стену-бар напротив. – Это телохранитель! Он так и должен реагировать, – я вытираю ещё одну каплю крови под носом. Удивительно: по уровню боли я бы ожидала сильное кровотечение, а оно еле капает. Вообще-то я не знаю, как робот должен вести себя в подобной ситуации, но отец наверняка тоже не разбирается в подобном, он выступает против «роботизации общества». – Он ещё и телохранитель? Нет, это разумно, учитывая криминогенную обстановку в данном районе, но ты уверена, что он не сломан? Почему он не послушался с первого раза? Что это за «недочёты в системе»? Ты хотя бы интересовалась перед покупкой? Вот что он делает? Син бросает на него раздражённый взгляд и возвращается к изучению бара. Я тяну отца за рукав, призывая посмотреть на меня, но он не реагирует, буравя Сина возмущённым взглядом. Приходится обойти отца и встать между ним и диваном. – Ничего он не делает, это всего лишь робот! Он обязан меня защищать. И он нормально слушается – если бы ты не распускал руки. Так что предлагаю разойтись мирно: ты не заявляешь в комитет робототехники, я не заявляю в полицию, что городской судья ударил меня в лицо. Все довольны. Вот теперь отец переводит на меня взгляд – искренне удивлённый. – Ты не сделаешь этого. – Абсолютно точно сделаю. Пойду в больницу. Может, у меня сотрясение мозга. Потому что, – я подчёркиваю каждое слово, – мой отец меня преследует и бьёт. Пришлось даже купить телохранителя. Отец морщится, оглядывает меня с разочарованием, словно говоря: «Как я мог породить такую предательницу». Однако в итоге отвечает: – Ты права. Не стоит выносить семейные разногласия на всеобщее обозрение. Но если это тронет меня ещё хоть раз – отправится на утилизацию. На мгновение внутри меня мелькает призрак Корал, и я решаюсь ответить: – Если ты тронешь меня ещё раз – тоже куда-нибудь отправишься. Но теперь уже момент упущен. Отец спокоен, более того, добавляет в голос угрожающие нотки: – Следи за языком, Алетейя. Думаешь, если ты моя дочь, я позволю тебе переходить всякие границы? – Нет, конечно, – я невесело улыбаюсь. – Когда ты мне это позволял? – Ты не знаешь, что такое воспитание. Вот меня – воспитывали. И это позволило мне стать человеком. А я всегда был мягок с тобой, потакал во всём, и вот к чему это привело, – он обводит подбородком мою гостиную. – Да-да, я такая ужасная, хуже всех. Я всё это уже слышала, не надо повторять. Лучше скажи, как ты узнал про «Психушку». Не то чтобы это важный вопрос. Но раз уж отец здесь, нужно обсудить все детали. Полезно владеть информацией, никогда не знаешь, где среди мусора найдёшь бриллиант. А может, и не найдёшь. – Мне сказали. – Кто? – Информатор. И вдруг я понимаю, что он врёт. Мгновенная запинка в словах? Реакция зрачков? То, что заметило лишь моё подсознание. Но в общении с отцом я привыкла доверять интуиции. Он никогда не говорит напрямую или полную правду, крупинки истины нужно выковыривать из его слов. Почему он врёт? Вчерашний странный клиент, сбежавший с привата. Дело в нём. Кто мог узнать меня? Кто-то из его друзей, видевших меня дома или на фото? Вряд ли. Это как нужно зациклиться на внешности, чтобы узнать её под маской и париком? Кто-то внимательный, привыкший искать людей и опознавать их даже после смены образа. Частный детектив? Искал компромат на судью? Сфотографировал меня в трусах, после этого сразу отключился и ушёл. Вариант правдоподобный. – Сколько просят? Отец опускает глаза на неестественно выгнутую правую руку, которую держит здоровой левой, и рассудительно говорит: – Пока до такой крайности не дошло. Но ты ведь умная, Алетейя. Ты прекрасно понимаешь, насколько это серьёзно. Пожалей меня, пожалуйста. Может, временами я был немного строг с тобой, но это для твоего же блага. Я ведь всё для тебя делал, ни в чём не отказывал! Покупал любые игрушки! За что ты хочешь разрушить мою жизнь? О, угрозы перешли в слезливую «речь любящего отца». Такой вариант я тоже слышала не раз, поэтому сейчас пропускаю мимо ушей, пытаясь понять, что происходит. У него не требуют денег. Тогда что? Нужно точно вспомнить, что было вчера. Слишком быстрый приват – как будто клиент был уверен, какая именно девушка ему нужна. Я подошла близко к зеркалу. Впрочем, сфотографировать можно было и без привата, сцена-то небольшая. Зачем он заплатил деньги? Дальше… Раздвинула ноги, порезала бедро… Блин. Блин! Родимое пятно. Светлое пятно на внутренней стороне бедра. Такое же, как у матери. До меня плавно доходит. Я смотрю на отца, вдохновенно продолжающего монолог, челюсть моя изумлённо отвисает, а брови ползут вверх. – Это был ты. Вчера на привате. – Что? – он запинается. – Нет! Но его лицо… О да, его лицо говорит обо всём: вороватый взгляд, быстрое движение языка по губам, бьющаяся жилка на виске. Годы ослабили его самоконтроль, или так подействовало обезболивающее? – Ты! – меня пробивает на истеричный смех. – Господин городской судья! Любишь шлёндрать по трущобам и пялиться на девок? – ЗАТКНИСЬ! – он даже забывает морщиться от боли. В следующее мгновение слева от меня уже стоит Син, и отец, испуганно зыркнув на него, понижает голос: – Алетейя! Ты поняла всё совершенно превратно! Всё, решительно всё стоило выражения его физиономии! Растерянность, уязвимость, даже, может, страх – перед Сином, не передо мной, но всё равно приятно. Я поднимаю руку, преграждая Сину путь, и для надёжности чётко выговариваю: – Не надо. Смотрите, какая я крутая, контролирую огромного мужика – бронированного, между прочим! – готового броситься на любого, кто мне угрожает. Только бы Син послушался. Но пока что он стоит неподвижно, а я делаю шаг к отцу. Замечаю лопнувший сосудик в его глазу. Что, господин судья, уже не такой совершенный? И не такой неуязвимый. – Как там говорили эти «уважаемые люди» в жюри? «Заученно», «скучно»… И ты всегда соглашался с ними, ни разу не встал на мою сторону. «Алетейя так плохо танцует»! А теперь – живее и интереснее? Но даже сейчас отец не отводит взгляд. Морщится, глубоко дышит, раздувая ноздри, но смотрит мне в лицо и молчит. Он сильнее меня, всегда был. Но я не отступлю. Это моя территория, я не отступлю и не буду извиняться, это он должен уступить, отвести взгляд и уйти. – Всю жизнь говорил мне о приличиях, «что скажут люди», – презрительно фыркаю. – А сам! Моё поведение компрометирует репутацию семьи? А твоё?! Вот тут отец резко отворачивается и срывается к выходу. Хлопает дверью квартиры. И всё. А я, постояв, бреду на кухню. Отпраздновать месть холодным пивом. Спрятать эмоции от Сина. Сердце колотится, пальцы дрожат, от подступивших слёз всё плывёт, а я не хочу опять реветь перед ним. Хватит быть жалкой, сегодня я победительница! Хотя, может, и нет.