17 ДЕКАБРЯ. ТАЙНЫ

Побродив по улицам и собравшись с духом, наконец-то решаюсь снова зайти в гости к Джанки. Прихожая встречает тишиной. Прислушиваюсь. Кое-как выговариваю дрожащим голосом: «Дэн?..», – надеясь, что вот-вот в глубине квартиры раздастся шум, хлопнет дверь, и он выйдет в прихожую. Улыбнётся, обнимет с привычным: «Хэй, мисса». Жду и жду. Но ничего не происходит. Может, он ушёл за сигаретами? Доставка сломалась, запас на кухне закончился, и он решил прогуляться до магазина. Я подожду, он наверняка скоро вернётся. Подумав, всё же разуваюсь. Джанки всегда ходит в ботинках, такая привычка – быть наготове, – и мне тоже разрешил, но я не согласилась из принципа. Чтобы показать, что считаю эту квартиру настоящим полноценным домом, где можно надеть уютные тапки и не бояться опасности. И хотя теперь это уже не важно – к тому же на полу видна грязь, наверное, от бригады экстренной помощи, – я всё равно не имею права топтаться по жилью Дэна, будто по чужому помещению, не имеющему ценности. Впрочем, по закону эта квартира уже не Дэна, а моя. Я вновь стала её владелицей. Ирония настолько горькая, что подкатывает к горлу тошнотой. В прошлый раз, когда я была здесь хозяйкой, мебели было гораздо меньше, а гардеробная ещё не называлась «лабрааторией». Деньги, которые Дэн платил мне за квартиру, которые я откладывала и надеялась однажды вернуть, теперь уже ему не понадобятся. Я даже не смогла вернуть их символически, оплатив его похороны. В детстве я иногда бывала в городском соборе – отец хоть и неверующий, но показывает уважение к социальным традициям, – и однажды, после вечерней службы, видела похороны, очень красивые и торжественные. Высоко под сводами часовни разноцветные витражи сверкали последними солнечными лучами, а внизу – сумрак. И сотни белых лилий. Всё помещение было наполнено их душным горьким запахом. На стенах висели голубые полотна с серебряной вышивкой. По бокам от гроба – статуи, плачущие ангелы на коленях. Хотя, конечно, Джанки бы не оценил подобную «бахатую хрень». Ладно, персонально под его вкусы я бы заказала более скромную службу. Даже максимально простую. Да что угодно было бы лучше, чем прощание в вонючем больничном морге! Иду на кухню. Провожу ладонью по затёртой деревянной столешнице. Пепельница пуста. Всё так и осталось с того вечера, когда мы были здесь все вместе. Странно, но даже Голос-в-голове молчит. Не глядя, нащупываю в столе пачку папирос. Сминаю гильзу, стараясь делать как Джанки. Конечно, мои движения не так уверены, но результат похож. От горечи саднит горло. Впервые я курила папиросы Дэна возле «Георгины», в тот вечер, когда мы познакомились. Слёзы текут и текут, и я их почти не замечаю. Вытираю время от времени, когда становится щекотно. Нужно прибраться. Выбросить остатки продуктов. В холодильнике – только пакет с сырными шариками. Боги, типичный Дэн! Вечно ничего не ест! Переждав несколько душащих слезами всхлипов, достаю пакет. Устрою прощальный обед. У религиозных людей это называется «поминальная трапеза». Не то чтобы я верю в такое, но ведь нужно сделать хоть что-то! А то прощание в морге оставило лишь ощущение неправильности и грязного недоразумения. Открываю все шкафчики по очереди. Чай, кофе… О, фрамбуаз! Жаль, свечей нет. Хотя стоп, в лаборатории была горелка! Несусь туда и, порывшись в залежах на столе Дэна, раскапываю искомое. Она, вообще, работает? Возвращаюсь на кухню. Как её включить? Ковыряю ногтем мелкие рычажки, кручу вентиль туда-сюда – и горелка вдруг вспыхивает шипящим бело-голубым пламенем. Чуть волосы не подожгла! Водрузив горелку посреди стола, торжественно оглядываю кухню и сажусь. Да, всё это глупо и никому не нужно. Но ведь не зря люди придумали столько религиозных и символических обрядов, вдруг они и правда помогают. Хотя я этого совсем не чувствую. Сижу как пафосная дура, давлюсь сыром вперемешку со слезами и запиваю вином – из-за всхлипов бокал то и дело звякает о зубы. Ещё и горелка в конце концов гаснет. Ладно, плевать. Каждое мгновение жду, что в коридоре зашуршат шаги, Джанки зайдёт, бухнется в кресло и ехидно прокомментирует мой «поминальный» балаган. Мы посмеёмся. Он закурит и спросит, как дела. Я расскажу обо всём. А Дэн всё объяснит, найдёт правильные слова, скажет, как поступить правильно, а не-дурацки, как всегда делаю я. Но в квартире тихо. Ничего не происходит. Только я сижу на кухне и хлюпаю носом. А больше никого здесь нет. Недоеденные остатки выбрасываю в утилизатор. Прощайте, сырные шарики, вы навсегда останетесь в моей памяти частью того счастливого времени, когда мы с Дэном смотрели фильмы, объедались солёными крекерами и шоколадом, отпускали глупые комментарии и смеялись до слёз. Очевидное место, чтобы попрощаться, – лаборатория. Включаю свет. Провожу пальцами по рабочему столу. Взгляд цепляется за карандаш с вмятинами от зубов. Что делать с оборудованием? Продавать нельзя, я даже не знаю, что там может быть. Наверное, нужно уничтожить. Разбить все его любимые игрушки и сжечь останки. Но не сейчас. Сейчас я не чувствую себя вправе даже касаться его вещей. Как будто они ещё хранят прикосновения Дэна, и в этом есть некая магия, способная его вернуть. Я не могу её разрушить. Подожду, пока боль притупится. Через год или, может, десять, спешить уже некуда. Останавливаюсь перед закрытой дверью спальни. Ну, то есть как «закрытой» – с краю торчит выломанный замок. А может, Дэн ещё там? Вдруг он каким-то чудом там? На всякий случай нужно проверить. Но уместно ли зайти? Он никогда не приглашал, спальня – запретная для меня территория. Нет, я должна зайти и убедиться, что там пусто. Развеять все сомнения. Толкаю дверь. Внутри – пугающая чернота. С замиранием сердца ощупываю стену в поисках выключателя. Вот он, круглая кнопка. Стоя на пороге, оглядываю комнату. В самом деле пусто. Некому запретить мне войти. Так что я захожу. Включаю торшер возле шкафа справа и лампу на прикроватной тумбочке слева. Выключаю верхний свет. Так-то лучше. Уютнее. На узкой кровати – тёмно-бордовое покрывало, комковато прикрывающее белое постельное бельё. Подушка, неловко торчащая одним углом, лежит высоко, как будто он читал сидя, опершись на неё спиной. Почти всю стену над кроватью занимает горизонтальный плакат. В прошлый раз было не до него, теперь можно рассмотреть. На белом фоне – ряд одинаковых чёрных прямоугольников. Сверху и снизу – чёрные буквы, тоже массивно-квадратные: a fine day to exit just say yes Язык староанглийский, это я понимаю, но для перевода моих познаний недостаточно, так что навожу камеру. Боги, Дэну бы не понравилось, что я загружаю в сеть фото его комнаты! На экране появляется перевод: «отличный день чтобы уйти только скажи да». То есть… Прямоугольники – это двери? Да уж, Дэн, ну ты придумал, что повесить над кроватью! Молодец, очень «жизнеутверждающее» послание. Истерически хихикаю, опять сбиваясь на всхлипы. И что делать с этим всем? С постельным бельём, например? Сжечь? Попрошу Сина собрать все вещи, и устроим погребальный костёр. При мысли о Сине вспоминаю его слова о том, как он забрал куртку Рэда. Хорошая идея, мне тоже нужно взять что-нибудь на память. Но что? Обхожу спальню. Справа от шкафа, за дверью, спрятался небольшой стол. Металлическая мелочёвка, пара коллекционных карточек и грязная чашка. Ничто из этого не потянет на памятную вещь. Придётся открыть шкаф. Крадусь неуверенно. Оглядываюсь на пустую комнату. В глубь не полезу, посмотрю, что будет с краю. Бельё и прочее ведь обычно хранят в глубине, так? Впрочем, Дэн ведь не рассчитывал, что что-то будет рыться в его шкафу, мог и с краю положить. А если он ещё здесь?! Вдруг его призрак остался в этой комнате? Стоит невидимый и офигевает от того, что я вот-вот полезу рыться в его трусах. Боги, как неловко! Снова озираюсь через плечо, прислушиваюсь. Тишина. Никого нет. Опасливо тяну за ручку, позволяя дверце распахнуться. Фух, на первом плане ничего интимного не видно. Впрочем, всё равно: само пребывание в спальне вызывает ощущение, будто я пришла к Дэну среди ночи и залезла к нему, спящему, в постель. Всё это неправильно. Вообще всё. О, кажется, я знаю эту зелёную ткань, это должна быть футболка. Защипываю кончиками пальцев самый край и аккуратно тяну. За компанию вываливается носок, я подхватываю его, бросаю обратно на ком вещей, но он снова сползает – нервно пихаю его глубже, стараясь не думать о том, насколько непристойно вот так лапать одежду Дэна. Разворачиваю свою добычу. Действительно, это хорошо знакомая мне футболка с потёрто-чёрным контуром круга. Вот её и возьму. Прикладываю к себе, примеряя. Конечно, сильно велика, потому что у Дэна все футболки мешковатые. Ещё раз оглядываю полки, и вдруг замечаю коробку наверху. Наверняка что-то личное. Или порно, или фотографии. Поколебавшись, я зло фыркаю и всё-таки достаю коробку. Нечего было умирать! Теперь ему уже всё равно, увижу я содержимое или нет. Осторожно поддев крышку, чуть-чуть сдвигаю и заглядываю в щель. В глубине – белое, как будто бумаги. Фух, всё же не порно. Снимаю крышку. Договор о покупке квартиры. Такой же, как и мой экземпляр. Странное чувство: у каждого из нас была точно такая вещь, как у другого. Как связующая нить. Удостоверение личности. На фотографии Дэну должно быть шестнадцать. Очень похож на того мальчишку, каким я запомнила его по нашей первой встрече. Смотрит в камеру настороженно, будто ждёт от неё какой-то подлости. И шрам на щеке уже есть. Это удостоверение требовал врач экстренной помощи. В морге его уже не спрашивали. А теперь оно и подавно никому не нужно. Пластиковая карточка осталась, а человека, личность которого она обозначает, не существует. Лист противного блёкло-голубого цвета. «Свидетельство о посещении общего школьного образовательного курса». Что это? Сеть поясняет, что такое – вместо аттестата – выдают тем, кто показал крайне низкие результаты. В обиходе его называют «Свидетельство об умственной отсталости». И да, моё интуитивное предположение верно: этот документ не позволяет обладателю поступить в учебное заведение среднего или высшего уровня. Фактически это социальный тупик, оставляющий своему обладателю надежду лишь на самую низкооплачиваемую работу. Ублюдки. Просто ублюдки, распоряжающиеся чужими судьбами! Кручу в пальцах лист, ещё раз перечитываю имя и фамилию. Как они могли так поступить? Ведь понятно, что Дэн умный – уж точно умнее множества моих знакомых из Золотого района, хотя у них были документы о престижном образовании. Боги, он настолько обожает все эти железки и электронные штуки… То есть обожал. Он мог возиться с ними бесконечно, даже мне умудрялся что-то объяснять. Я кивала с умным видом, а Дэн смотрел на меня и улыбался – думаю, он знал, что на самом деле я ни черта не понимала. Как-то спросила, не хочет ли он поступить в технический институт, а он усмехнулся и ответил, что подумает об этом. Я ещё и уговаривала – мол, неважно, что он из речных, у всех равные права, я помогу с подготовкой к вступительным экзаменам… А он курил и кивал, не глядя на меня, а потом сказал, что сейчас много работы, но, может, на следующий год… Меня это так вдохновило: весь вечер болтала о перспективах, новых возможностях и прочем мотивационном дерьме. Вот же идиотка! С другой стороны, как я должна была догадаться, если он ничего не говорил? Я даже не знала, что после школы могут не дать аттестат. Хотя не мне что-либо предъявлять по этому поводу, я и сама много чего ему не говорила. Боялась разочаровать, боялась, что он перестанет со мной общаться, не хотела грузить проблемами и нытьём… А в итоге что мы, вообще, знали друг о друге? Так глупо… Следующим в тонкой пачке бумаг лежит конверт с исходящим штемпелем центральной городской тюрьмы – ничего себе, туда определяют за тяжёлые преступления и на большой срок. Адресат: «Д. Марек, территория ГЖБ №8, строение 2Б, ГУПП № 14». Проверяю в сети. «Территория городского жилого блока» – это десяток кварталов в Порту, недалеко от реки. Вдруг соображаю: Дэн ведь говорил, что их шобла с восьмого блока – видимо, это оно и есть. А ГУПП – это «государственное учреждение постоянного пребывания», то есть приют. В конверте лежит потёртая мгновенная фотография. Солнечный день, кафе, в отдалении боком стоит девушка в синем платье-униформе с короткими рукавами: она наклонилась к клиенту за столиком, чтобы принять заказ, хотя заметила фотографа и косится на него, чуть заметно улыбаясь. Тёмные волосы собраны в небрежный хвост – неожиданно длинные для медной. Чип на руке хорошо виден, не спутаешь. Хороший снимок. Красивый, тёплый. На обороте – буквы «П. М.». Может, «П. Марек»? Мать Дэна? Вглядываюсь в лицо. Нет, в вопросах сходства я не разбираюсь, могу сказать лишь, что у неё тоже карие глаза и похожий цвет волос. Или это просто девушка, которая ему нравилась? Хотя она довольно взрослая, но мало ли. На самом дне коробки – фотография компании подростков. Помещение со светло-зелёными стенами, похоже на школу, – наверное, тот самый приют. Четверо мальчишек, лет по десять-одиннадцать, все в одинаковых чёрных рубашках и тёмно-серых брюках. Расслабленные позы, расстегнутые воротнички, закатанные рукава и шнуды – очевидно, фотографирует их приятель. Двое слева мне не знакомы, а вот справа Джанки дружески повесил руку на плечо Пехи. Лицо ещё по-детски округлое, аккуратная стрижка, как и у остальных на фото, улыбка – открытая, совсем непохожая на ту кривую ухмылку, к которой привыкла я. Ну да, ведь здесь у него ещё нет шрама. Тогда его жизнь ещё могла пойти по-другому. Разными путями. А пришла… Ну, пришла сюда. Или уже тогда будущее было определено и других вариантов не было? Вглядываюсь в детали. Интересно, я и не задумывалась, что его любовь к чёрным рубашкам просто-напросто связана с привычкой. Хотя могла бы догадаться – если бы дала себе труд подумать. Ведь я быстро заметила, что Дэн питает слабость ко всему знакомому и хорошо изученному. И я могу это понять: когда жизнь враждебна и непредсказуема, ищешь хоть что-то привычное и устойчивое. Компоненты, из которых можно собрать собственное безопасное пространство. Эту фотографию я и возьму на память. Подумав, достаю также удостоверение. Хочу ли я сохранить остальные бумаги? Пожалуй, нет. Насчёт этой девушки – я не знаю, кто она. Даже если и вправду мать Дэна – вдруг она его била так же, как меня отец? То, что она симпатичная и на фото кому-то улыбается, ещё не значит, что она любила своего ребёнка. И то, что он хранит её фото, тоже не значит, что она хорошая мать. Даже от ужасных родителей отказаться трудно. Вдруг именно она – тот человек, который бросил его одного, среди чужих, наедине со всеми этими шрамами? Голос-в-голове шепчет: Это так похоже на то, что сделала ты. Один в один. Заталкиваю коробку обратно на полку и раздражённо захлопываю дверцу шкафа. Нет, я не буду думать об этом! Ещё раз оглядываю спальню и отсюда, с другого конца комнаты, замечаю, что под кроватью что-то лежит. Сунув зелёную футболку под мышку, опускаюсь на колени, заглядываю. Проигрыватель, с виду качественный. Включаю. Звука нет. Хотя лампочка горит, должно работать. Выкручиваю ручку громкости до предела, и откуда-то из постели доносится тихий звук. Наушники. Щупаю покрывало. Вот они. Марка дорогущая, одна из лучших. Надеваю. Медитативные переборы гитары. Проникновенно-нежное пианино. Звук настолько чистый и объёмный, как будто раздаётся сразу в глубине моего сознания, минуя уши. Вступает тихий задумчивый голос вокалиста: «Это конец, мой друг. Это всё, что у нас есть». Я слышала эту песню раньше. Очень старая. Не ожидала, что Дэн такое слушает. Ещё одна вещь, которую я, оказывается, не знала о нём. «Иногда встречаешь незнакомца в этом городе отчаяния, целуешь его и уходишь, чтобы забыть». Сажусь на пол, прислонившись спиной к кровати. «Мы встретились на окраине, на краю нашей боли. Мы встретились вчера, но сегодня я не помню твоего лица. И это конец». Разглаживаю на коленях его футболку – как всегда мятую. Провожу пальцем по чёрной линии круга. «Ты ушла или я убил тебя? Я не знаю. Это конец». Прижимаю ткань к лицу, вдыхая запах. Совсем слабый. А скоро и его не останется. Оглядываю комнату. Дэн жил здесь несколько лет, засыпал и просыпался, но теперь всё это тает, словно и не было. Звуки пианино плачут, кружась вокруг переборов гитары, и в этот танец вплетается отрешённый голос вокалиста: «Конец любви. Конец жизни. Конец наших попыток умереть». Закрываю глаза. Голос шепчет прямо в сознание: «Это конец, конец, конец. Это всё, что у нас есть». Прижимаю к себе футболку и скулю от боли. Нет, он больше не зайдёт сюда. Не дослушает эту песню. Не поправит эту подушку. Не закончит всё, что было начато. Его просто больше нет. Дэн, как это возможно? Песня заканчивается. И начинается снова. И снова. И снова.