73

Упаковку кофе, купленную для Сина, выбрасываю в ближайший уличный утилизатор. Я не позволю ему угощать моим подарком всяких!.. И заталкивать её туда, в грязь, конечно, больно, но в то же время приятно. Голос-в-голове змеёй обвивается вокруг моей шеи и успокаивающе шепчет в ухо: Очень приятно… Ты же любишь боль… Она никогда не обманет. Всегда здесь, всегда рядом. Как и я. А этот робот… Всего лишь обманщик, как прочие. Я предупреждал. И снова оказался прав, как обычно. Здесь даже не нужна проницательность, всё лежит на поверхности. Достаточно посмотреть, посмотри на себя… – Голос даже начинает присвистывать на букве «с», как настоящая змея. – Тупая никчёмная дрянь. Ты серьёзно поверила, что нравишься ему? Что он влюбился – вот в это уродство без мозгов и талантов? Не смеши… Только я люблю тебя, малышка. Только я всегда хочу тебе добра. Холодная улица, уютные огоньки гирлянд. Пытаюсь собрать расползающееся месиво мыслей и вспомнить, что конкретно говорила блондинка. Что-то сломалось, она попросила Сина починить… Голос-в-голове раздражённо перебивает: Да ладно! Она знает твой адрес. Специально пришла, когда тебя нет. Она явно чувствует себя виноватой… – Голос переходит на жаркий шёпот. – Неужели из-за чашки кофе? Но я всё же сопротивляюсь: Если бы они переспали, с какой стати она бы стала мне об этом говорить? Она бы приходила, пока меня нет. Или он к ней. Я бы ничего не знала. Зачем ей рассказывать? Голос фыркает: Потому что ты дура. Возможно, сам робот сказал ей так сделать – потому что ты наивная и поверишь. А даже если усомнишься, они ведь честно рассказали, что общаются, дружат, это совершенно нормально, как тебе не стыдно подозревать их во лжи? Будут флиртовать у тебя на глазах и говорить, что тебе это кажется. Внешность Голоса-в-голове построена на образе Владимира Александэра, только Голос моложе (одного возраста с Летой), не имеет эспаньолки (Лета говорила, что терпеть её не может) и в целом далёк от аккуратной «идеальности». Нет, она говорила, что не хочет лезть в наши отношения, что он ей сказал… Эм, что у нас «всё серьёзно», так? Голос крепко хватает меня за лицо и держит, чтобы я не могла отвернуться, пробирается в каждую клетку мозга: Ты не туда смотришь. Неважно, что он ей говорил. Ты же знаешь, он хочет от неё отвязаться. Ради этого он скажет что угодно. Я цепляюсь за эту мысль: Значит, она ему не нравится, и между ними ничего не было! Голос тут же превращается в добродушного дядюшку с упитанным брюшком: Хо-хо, малышка, думаешь, что-то доказала? В отношениях логика вообще не важна. Ну сама посуди, какая разница – с ней или с кем другим? Вчера или завтра? Я же говорю – ты смотришь не туда. Ты должна посмотреть на себя. Я послушно смотрю на свои замёрзшие руки. Мельчайшие капельки воды, взвешенные в воздухе, оседают на коже, и она влажно поблёскивает в свете витрин. Косые лучи рельефно выделяют небольшие шрамы от ожогов, которые днём незаметны. После самого первого, большого ожога, когда я случайно обварилась кипятком, отец оплатил замену кожи. С рукой всё стало нормально, будто ничего и не было. Вот только, как и говорил Дэн, «всё это внутри» – и во мне осталась память о боли, давшей смутное, но приятное чувство наказания. Случайные ожоги стали повторяться – небольшие, неприметные. Боль помогала успокоиться, снять постоянное напряжение и беспокойство. Она освобождала меня от вины. А затем, сумрачным зимним вечером – таким же, как сейчас, – я увидела, что домработница кладёт в ящик комода набор для шитья. Дрожа так, словно делаю что-то неприличное, я украла оттуда булавку. Среднего размера. Почему-то мне казалось, что будет не так заметно, как если бы я взяла длинную. Постоянно прикалывала её к изнанке одежды – словно талисман или какой-то священный предмет. В школе, стоило допустить ошибку: неправильно сделать задание, потерять карандаш или ляпнуть очередную глупость, – я потихоньку доставала её и царапала кожу. Поверхностно, чтобы следы не бросались в глаза, но поначалу и этого хватало. Затем, когда ощущения притупились, я отправилась в магазин подальше от нашего дома и, чувствуя себя преступницей, купила большой набор игл. Боялась, что продавец обо всём догадается и вызовет полицию или, может, врачей. Именно с помощью этих игл я перешла на другие части тела – живот, бёдра. А затем, подобно наркоманке, подсевшей настолько, что уже и не стыдно – лишь бы получить новую дозу, – я купила свою первую опасную бритву. Сама не заметила, как боль стала единственным удовольствием. Днём, в университете, я только и мечтала скорее вернуться домой и закрыться в комнате, предвкушала, как достану бритву, буду заворожённо следить, как лезвие погружается в кожу, как выступает кровь, капля набухает всё больше и наконец срывается… Ведь если внутри меня есть кровь, и она течёт – это доказывает, что я живая? А в остальное время мне казалось, что я уже умерла, просто не заметила этого момента. Как в фильмах: после смерти призрак действует по-прежнему, не осознавая произошедших с ним перемен. Сейчас у меня много шрамов, но эти небольшие следы на кистях рук – самые первые, самые важные из всех. Голос-в-голове поправляет очки на носу и закапывается в гору бумажных листов, озвучивая их содержимое со скукой многолетней привычки: Что ты на голову больная – можно пропустить, и так все в курсе. Шрамы мерзкие… Внешность средненькая… Нос крысиный… Тощая… Ноги кривые, к тому же вечно холодные. Серьёзно, – вынырнув из бумаг, Голос добавляет в тон живой искренности, – да если тебя поставить рядом с этой кукольной блондинкой, все будут рыдать от жалости. Или от смеха. Ты только взгляни на себя! Смотрю на своё отражение в тёмном стекле припаркованного рядом автомобиля. Картинка расплывается от слёз, но я и так знаю, насколько «простенькая». Ладно, скажем прямо – уродливая. Сравнивать меня с такой красоткой действительно смешно. Голос-в-голове кривится, как от зубной боли: Ещё это унылое лицо… Блондиночка такая милая, улыбается, ямочки на щеках, разговор поддерживает. В кино его звала. А ты? Вечно с кислой мордой, то ревёшь как дура, то херню несёшь, жалуешься… Да он сто раз пожалел, что вообще с тобой связался! Теперь ещё пришлось трахать тебя и терпеть твою навязчивость, потому что ты вообразила, будто у вас «отношения»! О-о-о, и вспомним о твоей так называемой работе… – Голос вибрирует, будто урчащий кот. – Ведь он тебя там видел – в борделе, на кровати для шлюх, с мужиком в латексных трусах. Ты действительно думаешь, что после этого он испытывает к тебе что-либо, кроме отвращения? Но вдруг во мне просыпается злость, и я решаюсь возразить: Это ты меня заставлял! Ты говорил, что я больше ни на что не годна! Голос, окончательно превратившись в кота, переворачивается кверху лапами и, извиваясь, чешет спинку: А ты хочешь сказать, что тебе это не нравилось? Не нравилось чувствовать себя звездой сцены, красоткой, которой мужики платят за один только танец? Мой запал тает: Нравилось… Голос довольно улыбается, кивает: Хорошая девочка. Моя малышка всегда должна слушаться. Больше нет сил сопротивляться, и я покорно спрашиваю: Так что мне теперь делать? Ну, пересижу где-нибудь до ночи, а дальше? Как мне пойти домой? Что ему сказать? Голос лёгким движением возвращается на четыре лапы, игриво припадает к земле и, подняв пушистый хвост, быстро водит им из стороны в сторону: Зачем что-то ему говорить? Он, между прочим, ничего тебе не рассказывает о своих маленьких секретах. Хотя, наверное, это и не секреты вовсе. Ты сама говорила, что он свободен делать, что хочет. Что он может приводить женщин в твою квартиру и трахать их на диване. Помнишь? Вздохнув, киваю. Да, я такое говорила. И он согласился с моими словами. Голос кивает зеркально: Видишь? Наверняка он так и делал, когда тебя не было дома. И ты не можешь его винить! Ты даже не имеешь права ревновать, у вас нет никаких «отношений». Ну да, он тебя трахнул. Просто не мог отказать. Наверняка решил, что иначе ты сдашь его полиции! А ты вообразила, будто он в тебя влюбился… Ох, Лета, как можно быть такой идиоткой? Теперь ещё будешь реветь посреди улицы, чтобы и перед прохожими опозориться. Я и в самом деле шмыгаю носом, однако стараюсь прикрыть этот звук покашливанием и, отвернувшись к стене, торопливо вытираю слезы. Люди, идущие мимо, всё такие же весёлые и праздничные. Теперь Голос-в-голове превращается в томного восточного юношу, растягивается на подушках с золотым шитьём и увлечённо шепчет: Слушай! А почему бы тебе не отомстить ему? Мм?.. Я послушно спрашиваю: Как? Голос затягивается кальяном и выдыхает мне в лицо густое приторно-сладкое облако: Всего лишь говорю о том, чтобы приятно провести вечер, порадовать себя. Например, текилой? – перед глазами возникает образ запотевшего бокала и кусочка лимона, густо сверкающего сахаром. – Так обжигающе-вкусно, и ты забудешь об этой сладкой парочке, как они трахались в твоей постели, как смеялись над тобой… Очередные предатели! Только я никогда тебя не обманываю. И я знаю, как для тебя лучше. Ты замёрзла, нужно согреться в баре. И есть уважительная причина напиться в хлам. Зацепишь какого-нибудь пьяного мужика… – теперь Голос показывает другую картинку: в грязной кабинке туалета мужчина трахает женщину, крепко держа её за волосы, впечатав щекой в стену. – Ты ведь знаешь, нельзя оставлять без наказания твои глупости. Поверила в эти романтические бредни, что за идиотка! Дай волю, так ты и покатишься по этой скользкой дорожке, будешь мечтать о свадьбе с роботом… Но наказание тебя отрезвит, поможет вернуться в рамки разумного, поставит на место. И ты ведь любишь это! После пары синяков станет гораздо лучше. Цена совсем небольшая. Да, Голос всегда знает, что мне нужно. Он знает, как решить любые проблемы, – разрушить всё до основания. Голос-в-голове самодовольно улыбается: И я всегда прав. Покажи этому роботу, что он тебе не нужен. Пусть делает что хочет. Ты не будешь унижаться и бегать за ним, как собачка! Ты – сильная, самостоятельная девушка. Да, немного дала слабину, но теперь образумилась, и вся эта херня про любовь тебе не нужна. Всего лишь подуй на этот карточный домик – и он разлетится… Ведь мы оба знаем, что ты этого хочешь… Но я колеблюсь. Может быть, впервые в жизни. Голос-в-голове зевает, демонстративно поглядывая на часы. Слабо возражаю: Я не хочу. Необязательно всё ломать. Я могу попробовать по-другому. Голос поучительно отвечает: Нет, не можешь. Никогда не могла и никогда не сможешь. Твой метод – разрушать всё, начиная с себя. И он ведь хороший! Привычный. Работает. Он – часть твоей личности. Чувствуя раздражение от того, что это правда, всё же – неразумно, абсурдно – протестую: Я не буду этого делать! Голос-в-голове делано удивляется: Вот как? А что будешь, умная ты наша? Побежишь обратно к этому идеальному роботу? Будешь упрашивать, чтобы он тебе соврал, будто ничего не было? Встанешь на колени и отсосёшь – лишь бы он сказал, что любит тебя? Таков твой замечательный план? Знаешь, не хочу тебя расстраивать, но ты вообще-то и сосать не умеешь, а скучный перепих под одеялом – это, прямо говоря, низшая ступень секса. Лежала, как бревно. Он точно жалеет, что его первый раз был таким. Я почти не замечаю, куда иду. Просто вперёд. Время от времени вытираю слёзы рукавом куртки, кожу вокруг глаз уже саднит. Докуриваю остатки сигарет и покупаю две пачки. Вокруг шумят люди. Машины снуют торопливо. Не заметив, вляпываюсь в затор на тротуаре – впереди спонтанная полицейская проверка, ищейка деловито пасёт прохожих, как овец. Многие возмущаются вездесущей бюрократией и проверками в канун праздника. Некоторые убегают – ищейка было дёргается за ними, но в итоге возвращается обратно, толпа приоритетнее одиночек. Я равнодушно жду своей очереди, держась у стены. Хрен их знает, этих собак, встанешь с краю тротуара, а она решит, что я тоже хочу сбежать, и куснёт в профилактических целях. Лучше не рисковать. Влажный холод пробирает всё больше, и я сдаюсь мысли, что алкоголь необходим. Голос-в-голове самодовольно фыркает, но я велю ему заткнуться. И в бар не пойду! В магазине даже обнаруживается серая текила, наверное, к празднику завезли. Выхожу на улицу, обнимая бутылку как лучший новогодний подарок. Но, когда примеряюсь отойти в тень здания, мимо пробегает очередная ищейка. На улице пить нельзя, перед праздниками полиция так и шныряет. И что делать? Вдруг вспоминаю про квартиру Дэна. Она не так далеко, однако ноги уже болят, возьму такси. Обойдя дом, на всякий случай дёргаю окно гостиной. Закрыто. Это настолько неправильно… Джанки никогда не использовал эту щеколду, он терпеть не мог замкнутое пространство. А теперь – вот. Вход только через дверь. Привычный запах этой квартиры. Родной. Успокаивающий. Запах Дэна. Но его самого больше нет. В глазах дрожат слёзы, но я прикусываю ладонь, и они отступают. Первым делом уверенно направляюсь к гостиной: нужно исправить хоть что-то, нужно открыть окно. По привычке стопорюсь на пороге, оглядывая пол в поисках растяжек и завалов деталей, но ничего нет. Аккуратная, чистая комната. Неузнаваемая. Теперь, когда пусто, в глаза бросается мебель: тёмно-зелёный диван у стены слева и коричневая тумба с телевизором справа. Сколько фильмов здесь было пересмотрено. Мы пили пиво и жевали сырные шарики вперемешку с шоколадом, а когда нужно было в туалет, путь через весь этот склад превращался в настоящее испытание. Но это было раньше. Последние полгода или даже больше мы сидели только на кухне. Сейчас кажется, что это был очередной предупреждающий звоночек. Да, на кухне мы слушали музыку, но зато пили там гораздо больше, потому что доставка под рукой плюс телевизор не отвлекает. Джанки так и вовсе сосредоточенно накачивался, один стакан за другим. Удивительно, что при этом опьянение по нему не чувствовалось. Если бы я столько выпила, то упала бы под стол в отключке, а у Дэна только язык заплетался, да и то меньше, чем у меня. Чёрт, это же явно было неправильно! Почему я ничего не говорила, не настаивала, чтобы он… Что? Пошёл к врачу? Я прекрасно знаю, что он бы этого не сделал. Невозможно даже вообразить, как Джанки сидел бы у «мозгоправа» и рассказывал про свою жизнь. Нет, невозможно. К сожалению. Провожу ладонью по короткому жёсткому ворсу дивана. Дэн не только сам был ершистый, но и всё вокруг него было шершавое и колючее. Я всё ещё хорошо помню это ощущение: я обычно забиралась на диван с ногами, и обивка колола даже через ткань. Летом, если вдруг случалась пара недель жары и я надевала шорты, сидеть здесь было пыткой. Кажется, что всё это было так давно, может, и вовсе приснилось. Теперь эта комната выглядит незнакомой. Пустой. Всё не так. И больше уже не будет правильно. Нет, сил терпеть больше нет, и я тороплюсь на кухню. Расковыриваю пробку, наливаю текилу. Подумав, достаю и ставлю на стол ещё два стакана, наливаю во все. Стоя, чокаюсь с ними по очереди и выпиваю залпом. Уф, аж слезу вышибает… Скорее закидываю в рот кусочек сахара. Буквально сразу в голове расплывается ватное тепло, вот теперь можно расслабиться и сесть. С краю, у двери. Здесь же я сидела, когда мы были втроём, болтали про всякое, и я была красивая в новом платье, и Джанки сказал, что Сину я по-настоящему нравлюсь, и было столько надежд, от которых сладко замирало сердце. А в итоге всё обернулось ложью. На следующем стакане вспоминаются последние слова Дэна. Вытребовал с меня обещание. А я его не сдержала. Нет, я обязана сказать Сину о своих чувствах! Пусть я знаю, что он откажет, но я должна сдержать обещание, сказать это хотя бы для проформы. Хоть раз быть честной. Джанки был честнее меня. Говорил прямо, даже то, что смущает. Нет, не всё – вспоминаю «справку об умственной отсталости», – но многое. А с другой стороны, перед глазами встаёт картинка из морга. Помогли ли ему честность и откровенность? Ни капли. Всё равно итог у всех будет один, так и зачем делать неприятные болезненные вещи? Решено, не буду ничего говорить! Нет смысла терпеть унижение, выслушивая отказ. Думаю, Джанки вовсе не был бы рад очередным моим слезам. К сожалению, всё хорошее заканчивается. Вот и бутылка текилы опустела слишком быстро. Впрочем, пьяна я изрядно, так что остановиться – к лучшему. Поднимаюсь из-за стола, хватаясь за подручные поверхности. Слёзы вымотали, и клонит в сон. Нет, в спальню я больше не пойду. Спасть на его кровати, на его подушке – совершенно невозможно. Лягу на диване в гостиной. Почему здесь так холодно?.. Чёрт, я ведь поменяла тариф коммунального обслуживания, отопления нет! После улицы не заметила, а теперь, с распахнутым окном, чувствуется. Прикрываю. Но не полностью. Нет, Джанки не любит закрытые окна, я должна хоть что-нибудь сделать правильно! Взять одеяло? Потоптавшись перед дверью спальни и так и не решившись войти, срываюсь к прихожей. Открываю шкаф, и взгляд пьяно залипает на куртке Дэна. Медленно, сомневаясь, просовываю руки в рукава. Зеркало отражает знакомый силуэт. Я накидываю на голову капюшон в его обычной манере, сначала улыбаюсь и, как настоящий крутой паарень, тяну: «Хэй, мисса». А потом, без перехода, начинаю рыдать – пьяно, отчаянно, подвывая от тоски. Давясь последними всхлипами, иду в ванную, сморкаюсь, протираю лицо ледяной водой. Остатков соображения хватает на то, чтобы в прихожей дополнительно обмотаться шарфами, на шею и на голову. Устроившись на диване в промозглой гостиной, заворачиваюсь в куртку и вскоре отключаюсь.