74

Просыпаюсь я отдохнувшей после крепкого сна… Вот только где? О-ой… Попытка пошевелиться сжимает болью виски, отдаёт в затекшую шею, так что я замираю, мучительно скривившись. Сбоку в поле зрения маячит нечто тёмное: капюшон куртки у меня на голове. Где я и что происходит? Несколько минут, не шевелясь, вожу глазами по сторонам. Наконец соображаю, что вокруг – гостиная Джанки. В комнате светло, хотя единственное окно выходит в проулок между высокими зданиями, а это значит, что сейчас день, часа два… Погодите, окно закрыто! И я укрыта толстым одеялом. Адреналин бухает в кровь, придавая сил и прочищая голову. Неловко, но всё же быстро скатываюсь с дивана, попутно отбиваясь от запутавшихся вокруг тела одеяла, куртки и шарфа. Из глубины квартиры доносится голос Сина: – Завтрак готов. Проклятье… Проклятье! Вот именно сейчас мне совершенно не хочется с ним объясняться. Да я уже и не помню, о чём конкретно думала вчера. Блондинка, кофе и предательство смутно мелькают в голове, но точно сформулировать претензии не выходит. Как я объясню происходящее? Оттягивая неизбежное, иду чистить зубы. Как ни странно, выгляжу я сносно, даже глаза не опухли – должно быть, результат сильного обезвоживания. Может, бухать каждый вечер перед сном? Запатентую этот метод, назову «Текила на страже вашей красоты». Из кухни пахнет так аппетитно, что рот сразу наполняется слюной. Боги, благословите человека, придумавшего яичницу с беконом! Про картофельный салат вообще молчу, выглядит как чистая амброзия! Что ж, вот и решение проблемы: буркнув сиплое «Доброе утро», я сначала пью один стакан воды за другим, а затем жадно погружаюсь в еду. В голове пустота. Шум закипающей воды. Син кладёт передо мной обезболивающее и ставит рядом дымящуюся чашку. И вот тут, при виде долбаного кофе, внутри взрываются все вчерашние чувства. Хочется или расплакаться, или швырнуть эту чашку в стену. Или даже в Сина – это если бы я была супер-смелая. Но я, конечно, ничего такого не делаю. Я, как обычно, просто молчу. Син садится напротив со своей чашкой кофе. – Хочешь поговорить? – тон настолько спокойный и ровно-доброжелательный, что это бесит дополнительно. – Например, о том, что вчера произошло между тобой и Златой? Голос-в-голове рычит сквозь зубы: Ах, она уже «Злата»? Как мило! Я пожимаю плечами, сосредоточенно разглядывая тарелку с остатками салата. Что тут скажешь? «Знаешь, я тебя ревную, не имея на это никакого права»? Остальные мысли и вовсе нельзя озвучивать, не хочу звучать как неадекватная истеричка. Да, по факту я ею являюсь, но говорить об этом вслух ни за что не буду. Син тоже молчит, так что несколько минут мы пьём в тишине. Я бы хотела что-нибудь сказать. Хочется определённости, хоть какой-то. Чтобы уже точно ничего не ждать и не надеяться. Но я не знаю, как начать такой разговор, как сформулировать, как понятно объяснить, что я чувствую. Если чувствую. Я так привыкла прятать эмоции, подавлять, отрицать, врать насчёт них даже самой себе, что в итоге уже сама не понимаю, чувствую ли хоть что-то. Сейчас внутри пустота. И немного страха. И огромная, тяжёлая усталость – от постоянного напряжения и бесконечных усилий выглядеть лучше, чем я есть. Допив, поднимаюсь, ставлю чашку в мойку. Нужно срочно придумать следующее занятие, чтобы оправдать молчание. Закурю. А где мои сигареты? В кармане куртки. Ладно, нащупываю пачку в столе. Там их ещё много, надолго хватит. – В текущем состоянии курить нежелательно. Лучше прими вот это, – Син подвигает ко мне упаковку тех таблеток, что он заказал после инцидента в подземке. Вот теперь я точно знаю, что чувствую, – обжигающую злость, подкатывающую к горлу вместе с изжогой. Какой заботливый! Обязательно лишний раз напоминать, что он воспринимает меня как инвалида, в котором обязан поддерживать жизнь?! Сжимаю пачку сигарет – так хочется смять её, сломать, но нельзя, нужно беречь то, что осталось от Джанки, – и в итоге, рыкнув от злости, заталкиваю обратно в стол. – Доволен?! Схватив таблетки, отхожу к крану с водой, отворачиваюсь, чтобы скрыть эмоции. Набираю, пью. За спиной раздаётся: – Ты сердишься на меня? – Тон удивлённый, с акцентом на «меня». Молчу. Пью следующий стакан, хотя уже не лезет. У меня не получится объяснить, что я злюсь на себя – потому что хочу того, на что не имею права, чувствую то, чего не должна, и ещё… Да, вообще-то злюсь на него, хотя знаю, что это глупо и несправедливо. Из-за спины раздаётся следующее неуверенное предположение: – Злата передала наш разговор? Не выдержав, срываюсь с места, мечусь по кухне, снова роюсь на полке обеденного стола. – Меня это не касается! – Снова достаю пачку сигарет, с сомнением кручу в пальцах и бросаю обратно. – Что вы там… разговариваете. – Извини, я не должен был этого говорить. Она спросила… кхм, насчёт нашей помолвки, всё ли в силе, а я не был уверен, как лучше ответить, поэтому подтвердил. Хочешь, сейчас вернёмся домой, я пойду к ней и скажу, что это была шутка? Может… сказать ей, что я робот? Скажу, что это такая программа. Конечно, это опасно, но если ты хочешь… О чём он, вообще, говорит?! Путаница мыслей и чувств окончательно выключает мою разумность, так что я, уже ничего не понимая, выпаливаю: – Как это должно улучшить ситуацию?! Молчим. Тишина гнетёт тяжестью, будто воздух на кухне стал весить в десять раз больше. Но, в конце концов, необходимо прояснить, так что я ворчливо повышаю голос: – Ответь, пожалуйста! Как должно помочь, если ты пойдёшь к Злате – домой! – и будешь что-то ей объяснять? Зачем?! Син вскакивает из-за стола, тоже рычит на повышенных тонах: – Я не понимаю, почему ты злишься. Чего ты хочешь?! – Я хочу, чтобы ты сказал правду! – Какую?! Но я, фыркнув, отворачиваюсь. Сжимаю кулаки. Не дождавшись ответа, Син одним незаметным движением оказывается рядом со мной, нависает над головой. Теперь это уже совсем не возбуждает. – Я и так говорю, – по тону чувствуется, что он кипит, но старается сдержаться. – А вот ты… Можешь хоть раз сказать мне правду? Или ты на самом деле считаешь меня тупым механизмом, не способным понять эти ваши сложные эмоции, мотивы и прочее? Очевидно, что все эти слова, будто ты считаешь меня равным себе, ложь. И да, я действительно многого не понимаю. Например, зачем ты это говорила. Что считаешь меня человеком, даже лучше Силана? – его голос полон ядовитой горечи. – Что мои слова имеют значение? Я понимаю, ты привыкла лгать, но какой в этом смысл? Ведь для тебя нет никакой выгоды. Или это просто развлечение? Очень хочется отступить, сбежать от этой огромной обвиняющей фигуры, но я держусь. Только голову опустила, смотрю в сторону, но хотя бы не бегу в панике. Упорно цежу: – Это правда. Непроизвольно поднимаю руки: хочется то ли сжать плечи, закрываясь, то ли прикрыть рот, хотя бы символически останавливая этот разговор, то ли укусить пальцы, борясь с эмоциями, – но Син перехватывает моё запястье. Может, тоже непроизвольно, потому что ничего больше не делает, только сжимает. Тихо, но с явным раздражением в голосе переспрашивает: – Значит, правда? Хорошо, тогда скажи мне ещё немного правды. Вчера ты думала о нём? Хотела, чтобы это был он, а не я? Тяну руку, но Син не пускает. – С чего ты это взял? – Волосы. От удивления я даже перестаю рыпаться. – Что «волосы»? – Ты попросила распустить волосы. – Чего?! – Я дёргаю руку ещё раз, это не помогает, и внутри снова закипает раздражение. – И ты ещё меня в чём-то обвиняешь?! Сам выдумываешь не хуже! – А что я должен был думать?! – Что мне нравятся твои волосы! – Они не «мои»! Это причёска Силана, я никогда так не делал! Всё это… – Он опускает взгляд на своё тело, проводит вдоль груди брезгливо растопыренными пальцами. – Его. И это нормально, что он тебе нравится, просто признай честно, что твои эмоции относятся к нему, а не ко мне. Да сколько можно держать мою руку! От обиды уже слёзы наворачиваются, и, если он меня не отпустит, я позорно разревусь прямо сейчас. – Не нужен мне твой идиотский Силан! Ни он, ни его выборы, ни демократы! – к концу фразы голос предательски срывается, и я всхлипываю: – Пусти! В комнате повисает тишина. Син разжимает пальцы – я тру наконец-то освобождённое запястье – и настороженно переспрашивает: – Какие выборы? Кое-как загнав слёзы обратно, сварливо выплёвываю: – Ну как же! Глава демократов попался с проституткой в семейной постели! И бедный Марк весь извёлся, гадая, кто же теперь будет баллотироваться! – Бросив взгляд на Сина, вижу недоумение на его лице. – Ты что, не слышал наш разговор? Он качает головой. – Камеры в доме показывают лишь картинку. Это очевидно. От удивления у меня даже челюсть отвисает. – Ты не слышал?.. Не слышал?! А что тогда предъявляешь?! – осмелев, толкаю Сина в грудь, нечего нависать надо мной! – Разговор был про выборы, потому что господин Силан очень переживает, за кого будет голосовать городской судья! И ради этого он готов охмурять любую… уродину! Мол, нам нужно уединиться в спальне, – я ехидно передразниваю, – поговорить о выборах, о королях и о капусте, о кандидате от демократов… И ещё о биржевых сводках! Син, отступивший на пару шагов, скептически поднимает бровь, осматривает меня сверху донизу и, уже спокойно, говорит: – Никогда не думал, что разговоры о политике выглядят подобным образом. Кулаки сами собой сжимаются. – Ах, я опять вру? Знаешь, это уже достало! Ты только и повторяешь, какая я лживая и как ты мне не веришь, а сам – такой честный! – стоило мне уйти из дома, сразу побежал пить кофе… неизвестно с кем! И тут же снова обвиняешь во всём меня! Если я такая плохая, так чего ты припёрся! Он такой спокойный, потому что действительно так чувствует, или это обманное затишье перед вспышкой ярости? – Я припёрся, потому что вчера Злата пришла обеспокоенная и сказала, что у вас случилось недопонимание и я должен срочно идти тебя искать. Я зло выплёвываю: – О, значит, эмоции Златы ты вполне понимаешь! И здесь ты потому, что она сказала тебе так сделать?! Син отвечает в том же тоне: – Я здесь потому, что должен заботиться о тебе! При чём здесь она?! Ехидно мурлычу: – Вот и я думаю – откуда она взялась в этой истории? Он замирает удивлённо, обдумывает. – Тебе не нравится, что я разговаривал со Златой? Помог ей? Но ведь ты сама говорила, что я могу решать, куда ходить и что делать. – Конечно! – саркастически тяну я. – И почему бы не сходить к милой соседке, которая совершенно случайно зашла в гости, когда ты один, попросила что-то там починить… Что, кстати? – Кран в ванной. – О, в ванной! Конечно, ведь ты, очевидно, – указываю на Сина ладонью, – похож на сантехника. А впрочем, да, я забыла, ведь есть же целый жанр фильмов именно с такими сантехниками. И никто-никто с её этажа помочь не мог, только ты. «Ах, идеальный мужчина, умеет и кран починить, и кофе сварить»… Что ещё ты для неё делал? Он замирает, склонив голову к плечу, смотрит на меня распахнутыми глазами. Говорит удивлённо: – Ты ревнуешь? Я высокомерно вздёргиваю нос. – А что, только тебе можно? Всякие эти фантазии про меня с этим Силаном… Я тоже хочу. Син замолкает, а затем и вовсе отворачивается к плите, начинает готовить кофе. Решив, что разговор окончен, бухаюсь за стол. Вскоре он ставит две чашки и садится на место рядом. Это же хороший знак?.. – Я не замечал, что мои эмоции похожи на ревность. Может, и не ревность. Наверняка не она. Мне всего лишь хочется в это верить. – И что это, по-твоему? Он, как обычно, проводит подушечкой большого пальца по ободку чашки. – Что-то вроде экзистенциального кризиса. – Как это? – Когда я начал жить в твоей квартире… – Син замолкает неуверенно, начинает заново: – Эти твои слова, что ты считаешь меня человеком. Я впервые задумался об этом. Что было бы неплохо, если бы окружающие воспринимали меня как полноценное существо, равное господину Силану. Что, конечно, невозможно, я понимаю. Но такое положение дел меня расстраивает. Хотя неразумно испытывать эмоции по поводу того, что невозможно изменить. Ну вот, у него есть вполне рассудительное и даже глубокомысленное объяснение. А я-то насочиняла… Молчу, не зная, что ответить. Я уже говорила ему о своей позиции – вот только он, очевидно, не верит. И дружески взять его за руку, чтобы поддержать, я не решаюсь, после всех эмоций, разборок, криков это неуместно. Даже не верится, что вчера мы… Впрочем, теперь это не имеет значения. – Что касается Златы, нет никаких оснований для ревности. Она спросила, знаю ли я, какой вентиль перекрывает воду в ванной, зелёный или белый. Я не знал, какой ответ будет более правдоподобным – то есть нормально ли для человека разбираться… в этом. В смысле… Если я скажу, что не знаю и закрою дверь, не вызовет ли это подозрений. Поэтому я предложил сходить и посмотреть на месте. Затем она сказала, что заварит кофе, чтобы отблагодарить за помощь, я решил, что согласие будет выглядеть естественно… То есть по-соседски. Мы немного поговорили… Мне кажется, на нейтральные темы… – Про отношения с твоей девушкой? Ну, как она считает. Это не нейтральная тема. Когда тебе кто-то нравится, и ты специально приходишь к нему домой, когда рядом нет его девушки, и расспрашиваешь про их отношения – чтобы выяснить, не собираются ли они расстаться, – это совершенно не нейтральная тема. – Мм… – Син задумчиво кривит губы. – Хорошо, буду иметь в виду. Так что, ты запрещаешь мне разговаривать со Златой? Теперь, когда ситуация прояснилось, я чувствую облегчение. Реальность гораздо лучше ужасов, которые я вчера нафантазировала! Так что я изображаю лицом доброжелательное здравомыслие. – Нет, конечно! Я не собираюсь ничего тебе запрещать. Делай что хочешь. Отпиваю кофе. Син следит за моими действиями. – Мне кажется, было бы проще, если бы ты чётко сказала: «Делай то, не делай этого». – Ха, ишь, какой хитрый! Так все бы хотели. Простые, понятные правила, которые работают в ста процентах случаев. Но нет. Добро пожаловать в мир людей, у нас всё зыбко и неопределённо. – В мире людей тоже есть законы – юридические, физические, психологические. – Вот только работают они так себе. Ну, кроме физических. Хотя, говорят, и тут бывают необъяснимые случаи. Или мы просто слишком мало знаем? В любом случае, в отношениях между людьми, считай, их нет. – Но кто мешает их установить? Ты можешь сказать мне, что делать, чего не делать. – А вот и нет! – Я довольно отпиваю глоток. – Свобода! – Но если не говорить, я могу сделать то, что ухудшит наши отношения. Расстроит тебя. В чём смысл, если можно легко этого избежать? – Мм… В том, что это и есть суть свободы? Если нет выбора, ты знаешь наилучшее решение и всегда поступаешь именно так, то… Ну, ты получишь наилучший результат, да… Но это будет как бы запрограммировано. Не будет свободой. Мне кажется, или это звучит как чушь? Должно быть, поэтому Син смотрит на меня удивлённо. – То есть свобода в том, чтобы сознательно всё портить? Специально стремиться к худшему результату? Точно, звучит как чушь. А ведь я вроде бы рассуждала логично. Впрочем, какая логика с похмелья? Однако я всё же пытаюсь объяснить свои странные идеи: – Возможно. Смотри, свободная воля – это человеческое качество. Люди могут выбирать, так? Но при этом мы видим, к какому результату пришло человечество. Да и не только сейчас пришло, раньше тоже всё время были войны, пытки, всякие ужасы… Когда в истории было хорошо? Никогда. Так что, возможно, именно так и есть. Свобода – это стремление творить херню и портить всё вокруг. Разрушать. Уничтожать. Мучить всех. И себя тоже. Лицо Сина настолько несчастно-недоумевающее, что я легкомысленно взмахиваю опустевшей чашкой. – Забей. Это я так, просто болтаю. Значит, о чём я говорила?.. – Что ты разрешаешь мне общаться со Златой. Аргхр-р! Какого хрена?! Вот только разговор перешёл на другие темы, я успокоилась, а он опять про свою драгоценную Злату! Вскакиваю, чтобы поставить свою и его чашки в мойку, раздражённо бросаю: – Делай, что хочешь. Разговаривай, о чём хочешь, чини ей ванну, хоть спи с ней, если появится такое желание! Ну всё, я выполнила все его требования, выпила таблетки, поела, теперь наконец-то можно закурить?! Хватаю пачку, ковыряю упаковку. – Тебе не нравится мысль об этом?.. Подожди, – Син поднимается ко мне, сжимает плечи, заглядывает в лицо. – Ты подумала, что вчера я занимался с ней сексом? Боги, от этой формулировки аж зубы сводит. Хорошо хоть, не назвал её по имени, потому что если бы он своим чудесным, возбуждающим, словно бы ласкающим меня между ног голосом произнёс слова «Я занимался сексом со Златой» – в любом контексте, – мне бы окончательно сорвало крышу. Но я держу лицо. Смотрю на него прямо и очень стараюсь, чтобы голос не дрогнул: – А почему бы и нет? Он изумлённо хлопает глазами. – С какой стати я бы стал это делать? – Просто так. Она красивая. Клеится к тебе. Говорит комплименты. Или ты ничего не делаешь по собственному желанию, только то, что необходимо? – Всё это… – он хмурится, обдумывая, – кажется слишком сложным и запутанным. Действительно не для меня. Но почему вчера ты ушла вместо того, чтобы спросить меня об этом? – А типа, я одна здесь умею врать? – Я тебя не обманывал! Моя линия выглядит хлипкой, но я всё равно вздёргиваю подбородок. Не хочу отступать! Эта дурацкая Злата со своей ванной – где он торчал посреди её шампуней, всяких интимных штучек, может, даже кружевных трусов, небрежно брошенных на пол, – настолько бесит, что хочется выплеснуть эмоции хоть как-нибудь. Больше для проформы выдаю: – Прямо ни разу, ни в чём? Но Син – неожиданно – замирает, словно от какой-то мысли. Отпускает мои плечи, виновато склоняет голову. Ага! Поднимаю бровь в обличающем вопросе, и он нехотя отвечает: – Я ходил за тобой к твоему клубу. Поэтому так быстро оказался там в тот раз, – он молчит, затем добавляет: – Но больше ни в чём. Ты можешь мне доверять. – Нет, не могу! Я никому не доверяю. Так уж сложилось, и я уже устала извиняться за то, какая я! Он тоже агрессивно повышает тон: – Но если бы ты пришла домой и спросила меня об этом, проблема была бы решена за минуту! А вместо этого ты весь вечер плакала, я ходил за тобой и боялся, что ты бросишься под машину, потом ты выпила гораздо больше безопасной дозы, хотя я говорил, что тебе вообще нежелательно употреблять крепкие напитки, а потом ещё легла спать с открытым окном – на первом этаже, где любой может залезть! К тому же зимой без одеяла – как будто нарочно, чтобы замёрзнуть насмерть. Вообще ни из-за чего! Да уж, в его интерпретации всё это звучит нелепо. Ярость внутри тает, оставляя безэмоциональную пустоту. Как обычно: когда разваливаются все эти картонные драмы, которые я сама себе придумываю, внутри не остаётся ничего другого. Наверное, там просто ничего и нет. Зато у меня в руке по-прежнему есть пачка сигарет. Опустившись на чёрное кресло Джанки, наконец-то закуриваю, с удовольствием затягиваюсь мерзким горьким дымом. По затылку расползается приятное чувство расслабления. От сигарет – совсем слабое, но я ценю любое. Хоть какое-нибудь. – Да, это было глупо, – пожимаю плечами. – Но я всегда так делаю и вряд ли начну делать по-другому. Хочешь, чтобы я извинилась? Сказала, что не права? Я не права. Предлагаю на этом закончить. – Вчера ты говорила, что хочешь жить по-другому. Я презрительно морщу нос: – Это больше так, красивые слова. Как можно хотеть того, чего даже не представляешь? – Мм… Для начала узнать? Почитать об этом? Спросить того, кто знает? – Это так не работает! Это как… Ну, если ты всю жизнь был слепым, а тебе описывают прекрасный пейзаж, такой в красках и со всякими деталями, а ты вообще не имеешь об этом представления. В итоге ты всё равно представишь… – запнувшись, я обречённо говорю: – Темноту. Типа, кто-то может это видеть, наслаждаться, жить в таком пейзаже, но не ты. Син садится на соседнее место, кладёт локти на стол, весь настойчиво подаётся ко мне. – Следующий вариант. Зрение могут восстановить врачи. Раздражённо вжимаю недокуренную сигарету в дно пепельницы. – Нет уж! Я читала отзывы. Это не как со зрением: приходишь, тебе под наркозом что-то делают, и вот – ты видишь мир, ура, счастье! Мозгоправы сами ничего не правят, они только тычут пальцем в проблему, а дальше ты сам. И какой смысл к ним ходить? – Разве так? Я думал, есть клиники, где всесторонне занимаются… Возмущённо перебиваю: – Типа дурки? Вот спасибо! Чтобы меня там закрыли и пичкали колёсами? Чем это отличается от пансионата? – От одной только мысли о подобном паника нарастает, дыхание торопливое, и в паузах между словами я уже испуганно хватаю ртом воздух. – Я не хочу и не пойду. Чтобы они говорили, что делать, всё по расписанию, ничего нельзя… Я не хочу, чтобы кто-то мне указывал, распоряжался мной… Хватит такого! Это не обсуждается. Нет. Син протягивает ко мне руку – от его движения я непроизвольно вздрагиваю, но держусь, не отодвигаюсь, позволяю ему положить ладонь мне на затылок. – Никто не может тебя заставить. Нет повода для беспокойства. – Да… Да. Я понимаю. Просто… Я бы хотела что-то исправить, да. Но это… пугает. Это очень больно, и не факт, что поможет. Наверняка ничего не выйдет. И я не знаю как. Это нужно куда-то идти, рассказывать посторонним, что я чувствую… Я никому не доверяю. – А мне? Расслабление от его ладони уже приятно растекается по телу, мысли ленивые и трудно соображать. – Что ты имеешь в виду? То есть… Ну, тебе – да. Насколько я вообще могу кому-либо доверять. – Ты можешь рассказать мне. Начать. Увидишь, что это не так страшно. – Тебе – ещё страшнее. Ты… Я… Я не хочу, чтобы ты видел, какая я на самом деле. Син отпускает мою шею, но не отодвигается. – Хочешь сказать, на самом деле совсем другая? – он улыбается. – Ненавидишь кофе, курить и поздно просыпаться, но лично для меня заставляешь себя делать всё это? – Нет, – я улыбаюсь в ответ. – Ну, если так подумать… Наверное, не сильно отличаюсь. Но всякие эти чувства… Мысли… Мне кажется, они слишком глупые. Ещё более глупые, чем то, что я говорю вслух. – Разве это повод их скрывать? Раз уж они всё равно есть. Честно обдумываю. – Да. Зачем показывать недостатки, если можно показать достоинства? Или хотя бы притвориться, что они у тебя есть. – Зачем притворяться тем, кем ты не являешься? Чёрт, почему это прозвучало так, словно у меня вообще нет достоинств? – Ну… – не решаясь озвучить свои мысли, неуклюже перевожу тему: – Ты же притворяешься. – Ты имеешь в виду, что я притворяюсь другим типом робота? Да, чтобы избежать уничтожения. Разве это похоже на твою ситуацию? Голос-в-голове улыбается: Ещё как. Такая, как ты есть на самом деле – бесполезная, бесталанная и всем мешающая, – ты не заслуживаешь жить. А вот если притвориться… Син ждёт ответа, но я молчу. – Если не хочешь говорить мне, всё-таки есть вариант пойти к специалисту. – Нет! Лучше уж тебе. Просто трудно начать говорить то, что я всю жизнь прятала. – Я как-то прочитал фразу, точного смысла которой не понял: «Правда, которую скрывают слишком долго, становится ядовитой». Сейчас мне кажется, что она подходит к этому случаю. Как думаешь? – Мм… – Ещё там говорилось, что эта скрываемая правда в конце концов разъедает человека изнутри. – Боги! Что за ужасы. Ну… Возможно, подходит. Если акцент на слове «скрывают» – как что-то постыдное. Стыд разрушает. – А если скрываешь болезненную правду, чтобы не ранить человека? Прищурившись, изучаю его лицо. Как бы я хотела, чтобы вместо этого разговора он просто сказал, что любит меня, обнял… Однако в голове снова вылезают мысли про возможную ложь, про Злату и её ванну, про то, что Син именно от меня скрывает «болезненную правду» про их отношения, чтобы «не ранить». – Ты это к чему-то или просто так? Надеюсь, всё же… не скрываешь от меня?.. – Нет, – Син отвечает с лёгкостью, вроде как свидетельствующей о чистой совести. – Это теоретическое предположение. – Думаю, любая ложь создаёт дистанцию. Даже если из благих побуждений, всё равно есть чувство недоверия, страх, что человек узнает, необходимость лгать в мелочах… Пожалуй, это похоже на яд, который по капле просачивается в отношения и незаметно их разрушает. Красивый образ. Что? – спрашиваю, вдруг заметив взгляд Сина. – Ты снова восхищаешься разрушением. Меня это удивляет. Не придумав умного ответа, пожимаю плечами. – Такая вот я. Видишь, тебе уже не нравится. – Я этого не говорил. – Но подумал. – Откуда ты знаешь, о чём я думаю? Хмыкнув, отвожу взгляд. Что тут знать, и так ясно, что обо мне ничего хорошего подумать нельзя. Молчание. Беру пачку сигарет, но лишь кручу в пальцах. – Я не уверена, что это можно исправить. Что, если ничего не получится? – Стоит попробовать. – Думаешь, стоит? Терпеть боль ради сомнительного результата? – Ты и так её терпишь, насколько я понимаю. А так – есть большая вероятность, что станет лучше. Миллионам людей помогают. Значит, это работает. Но я молчу. Барабаню пальцами по столешнице. Всё же выковыриваю сигарету из пачки и закуриваю. Фу, гадость. Син откидывается на спинку стула. – Ещё я читал об одном случае. Это было давно, в отдалённой глухой местности. Мужчина упал с обрыва и выжил, но в их населённом пункте не было адекватной медицинской помощи, и его кости срослись неправильно. Спустя много лет он приехал в большой город и пошёл на приём к хирургу. Хотя мужчина хромал, с трудом мог двигать рукой и испытывал постоянную боль, он отказывался от лечения и просил только выписать ему сильное обезболивающее. – А как такое можно вылечить? – Сломать кости опять и поставить их правильно. – Пиздец! Вот это лечение. Я бы тоже не согласилась. – Я вижу. – Нет, ты хочешь сказать, я не права? И он был не прав? Это даже не представить, какой уровень боли – добровольно ломать себе кости! – Однако в итоге мужчина всё же согласился. И потом смог жить нормально, без обезболивающего. – А нет варианта получше? – страдальчески хмурю брови. – Как-нибудь… без этого? Чтобы вот раз – и оно само… – Я не знаю точно. Но это маловероятно. – Пиздец… Я не хочу этого делать. Может, тут этот случай вообще не подходит. Может, я больше похожа на бонсай или тех детей, которых специально выращивали уродами, – теперь уже всё, это не переделать? – Не знаю. Но я читал, что человеческая психика довольно пластична. Если это не врождённое качество, а приобретённая реакция, то можно переучиться. Но я, конечно, сомневаюсь. Я всегда была неправильной. Как я могу измениться, если даже не знаю, как должна выглядеть здоровая психика? Как я стану чем-то совершенно иным? Голос-в-голове задумчиво кривится: Насколько я помню, ты выбрала жить дальше. Для этого придётся меняться. Так дальше продолжаться не может. Ты знаешь, куда это ведёт. Да, знаю. Я не хочу оказаться на столе морга. Конечно, в итоге окажусь, все люди заканчивают именно там, но, по крайней мере, не в ближайшие сорок лет. Я смотрю по сторонам, мнусь, пытаясь придумать другое решение, какие-то оправдания, отсрочки, что угодно… Но в конце концов киваю. Очень хочется спросить: «Если я соглашусь, ты останешься со мной?» – но я знаю, что время наивных манипуляций, моей лжи и выпрашивания его лжи прошло.