75

По дороге домой заходим за покупками. Я жадно хватаю с полки бутылку текилы, чисто на крайний случай. Одна мысль о предстоящем требует напиться в хлам – чтобы избежать, чтобы ничего не чувствовать… Виновато жду осуждения или даже запрета, но Син ничего не говорит. Дома иду к дивану, как на плаху. Но Син качает головой. – Подожди. Мне нужно хоть что-то почитать о способах терапии. О, боги, теперь ещё и ждать казни, это ещё более невыносимо! Несколько минут покружив вокруг дивана, где Син листает книгу на экране дисплея, бросаю: – А когда это будет? У меня нет сил ждать. Может, начнём сейчас? Пока я смелая. – Но мои знания поверхностны. Я не хочу навредить ещё больше. – Ты всё равно не станешь психологом за пару часов или даже за неделю. И не навредишь, потому что хуже сделать сложно. Давай начнём, а потом ты почитаешь. – Я бросаюсь на кресло напротив него, подальше, чтобы романтическая аура не испортила деловую атмосферу. – Давай. Нужно начать с самого болезненного. Чтоб уж сразу. Сцепив руки на коленях, сжимаю и кручу пальцы. Син оглядывает меня неуверенно, задерживается на мелко трясущейся коленке, потому что я начала лихорадочно дёргать ступнёй. – Хоть я и не разбираюсь в психике, но знаю, что перед обработкой ран человека в чрезмерно возбуждённом состоянии желательно успокоить. – И обезболить, ха-ха, но это не наш случай. – Сядь сюда? – он похлопывает ладонью по дивану рядом с собой. Чёрт, так не хочется… Точнее, наоборот, слишком хочется – но не ради болезненного ковыряния в моих уродских воспоминаниях, а чтобы он обнял меня и всё… Однако, раз уж я согласилась, чтобы Син меня лечил, нужно относиться к нему как к врачу, по-деловому. Не отвлекаться на эмоции. Быть готовой, что он будет причинять боль. Выдохнув для храбрости и нервно сжав кулаки, пересаживаюсь на диван. Тёплая рука ложится на мой затылок. По телу разливается расслабление. Оно настолько сильное, потому что это соразмерная реакция на сильную нервозность? Или Син прибавил мощности своему супер-умению? Он может регулировать его?.. – Закрой глаза, – голос ровный, успокаивающий мягкими интонациями. – Вспомни ощущение, когда ты испытывала сильный страх. Очень сильный. Когда это было? Однако я всё равно внутренне сопротивляюсь – и его голосу, и ладони, и самой ситуации. Нельзя терять контроль! Нужно всегда быть собранной и готовой к опасности. – Лета?.. – Тихий голос Сина приближается, а его пальцы забираются в волосы, поглаживают затылок то слева, то справа, заставляя меня сосредоточиться на этих чудесных ощущениях. – Постарайся расслабиться. Бормочу: – Я не могу. Это страшно. – Хочешь прекратить? – Нет! А ты можешь сделать это сильнее? – Хорошо, я попробую… Он не договаривает, что именно, однако вскоре ощущение сонной расслабленности в голове усиливается. Даже не дрёма, а ещё более сильное. Такому сопротивляться уже невозможно, и я отпускаю контроль с приятным чувством бессилия – словно падаю в темноту обморока. – Лета, вспомни ощущение очень сильного страха. Расскажи мне. Когда это было? Кто был рядом с тобой? Перед глазами скользят обрывки прошлого – вроде бы сон, однако я могу управлять ими, сменять по желанию. И все эмоции слабые. Хорошо. Мягкий голос Сина то ли звучит у меня в голове, то ли доносится издалека – приглушённый, будто через туман, – и я рассказываю ему всё, что вижу. Я сэкономила карманные деньги и купила юбку. Без ведома отца. Она модная, у всех в нашем классе есть похожие. И слишком короткая, выше колена, к тому же с игривым разрезом. Но другие девочки носят гораздо короче, даже в школу. А ещё ходят в таких на свидания. Я о такой роскоши могу только мечтать. Конечно, из дома я выхожу в другой юбке – длинной и приличной. Снимаю её в глубине сада, прячась за кустами, и складываю в сумку. Перед возвращением домой надеваю обратно. Сегодня я решила, что всё нормально. Отец серьёзен, но не более. Так мне показалось. Просто пьёт чай в гостиной. Просто поднялся из кресла – не из-за меня, ведь он на меня и не смотрит. Однако когда я попыталась пройти мимо, он неожиданно наклонился и схватил меня за длинную ткань юбки. – Алетейя, я хочу поговорить с тобой. Вот тут-то я и поняла. Эти нотки в его голосе. А не смотрит на меня потому, что слишком взбешён и пытается сдержаться. Но о какой именно ошибке он узнал? Жалоба из школы? Нашёл набор карточек с поп-певцами, который я прячу в комоде? Отец не любит бессмысленные траты. Или другое? Что? Никогда нельзя угадать. – Госпожа Эриста позвонила мне и сообщила, что ты… – он запинается. Переводит дыхание. Я вижу, что ноздри раздуваются от ярости. Продолжает, пока ещё сдерживаясь: – Ты соблазняешь её мужа, раздеваясь перед их окнами. На последних словах он дёргает ткань так сильно, что юбка рвётся до пояса – обнажая другую, более короткую. От ужаса я перестаю соображать. – Разве так я воспитывал тебя? ОТВЕЧАЙ МНЕ! – он переходит к крику мгновенно. – Я УЧИЛ ТЕБЯ ЗАДИРАТЬ ЮБКУ ПОД ОКНАМИ У ПОРЯДОЧНЫХ ЛЮДЕЙ?! И тут он делает кое-что неожиданное даже для него – вцепляется в подол короткой юбки и тянет вниз. А голос вновь становится леденяще-спокойным: – Ты знаешь, что такие юбки носят шлюхи. Ты хочешь быть шлюхой? – он дёргает резко, и юбка, к моему ужасу, съезжает к коленям вместе с трусами. – ТЫ ХОЧЕШЬ БЫТЬ ШЛЮХОЙ?! Он сильно отталкивает меня, и я, запутавшись ногами в сползшей одежде, падаю на пол, приложившись бедром об угол комода. – Тогда я покажу тебе, как обращаются со шлюхами. Я хочу, чтобы ты хорошенько запомнила этот урок. Сидя на полу голой задницей, я смотрю, как отец приближается, вынимая ремень из брюк. Издалека пробивается знакомый голос. Безопасный голос. – Лета, постарайся расслабиться. Это лишь воспоминание, сейчас этого нет. Сейчас ты рядом со мной. Но как возможно, что этого нет, если я чувствую, вижу и знаю, что это реально? Даже если это было давно – оно всё равно существует сейчас, словно в моё сознание встроена машина времени. Теперь мне уже страшно, страшно до ужаса, дыхание поверхностное, воздуха не хватает, и нет совершенно никакой опоры, я тону в ощущениях, и никто не может мне помочь. «Дрянь». Отец сжимает мою грудь так, что перехватывает дыхание от боли, и брезгливо морщится: «Ты думаешь, это красиво? Вываливать перед всеми свои сиськи?!» «Неблагодарная тварь». Отец бьёт тяжёлой пряжкой ремня куда придётся. По бёдрам. По спине. По рукам. Только не по лицу, нет. На лице нельзя оставлять следов. Я сижу на полу, а отец возвышается огромной всемогущей фигурой. Он отворачивает лицо и размеренно цедит: «Иди в свою комнату, Алетейя. Ты очень меня разочаровала». И вдруг меня выбивает в реальность странное ощущение на лице: холод и что-то мокрое. Несколько секунд растерянности, я хлопаю глазами, медленно осознавая, что я в своей гостиной, а по лицу щекотно стекают капли. Провожу пальцами по носу, смотрю на поблёскивающие влагой подушечки. Вода. Поднимаю взгляд на обеспокоенное лицо Сина рядом. – Извини, я не придумал другого способа, ты не реагировала. – Он показывает пустой стакан. – Вот, я же говорил, что могу навредить. – Ничего ты не вредил. Чем? – язык ворочается лениво. – Я просто вспомнила неприятный момент. Как мы и договаривались. Нужно вспомнить всё это и рассказать. Тогда оно перестанет быть ядовитым. Он ставит стакан на журнальный столик. – Во всяком случае, так я больше делать не буду. – Но это помогло! – я вытираю тыльной стороной ладони подбородок, на котором больше всего воды. – Я совсем забыла про этот случай, а ты помог мне вспомнить. И пусть уж лучше это будет быстро, чем десятилетиями вести разговоры про моё детство. Здесь я прям чувствую результат. И не так уж страшно. – Нет, извини. Я не уверен, где граница безопасного воздействия, а сочетание со стрессовым воспоминанием может привести к непредсказуемому результату. Такому, с которым я не справлюсь. – Ну ла-адно… Будем по старинке, без наркоза. На всякий случай повторю, что я не хочу всё это вспоминать. – Твой отец ещё хуже, чем я думал. Он ведь юрист и обязан знать, что закон запрещает бить детей. Отвожу взгляд и привычно возражаю: – Я уже была взрослой. Нужно было понимать последствия своих поступков. Отец хотел мне добра, нужно было просто его слушаться. – Хочешь сказать, в детстве он этого не делал? Когда он ударил тебя в первый раз? Улыбаюсь, чтобы показать, что тема не такая уж серьёзная, всё в порядке. Обнимаю себя за плечи. – Не знаю. У него просто такой стиль воспитания. Ну, немного жёсткий. Но он хотел как лучше. – Людей сажают в тюрьму за такое. – Нет, – снисходительно улыбаюсь, словно объясняя малышу очевидную разницу. – Если бы ты увидела на улице ребёнка с синяками и порезами, как у тебя, что бы ты ему сказала? Син кладёт мне на колени дисплей с фотографией: лицо девочки лет пяти. Грустные глаза. На шее – тёмные следы. От пальцев? На подбородке – ссадина, окружённая кровоподтёком. Я торопливо отвожу взгляд. Абсурдно радостная улыбка примерзла к лицу, но в итоге постепенно тает. Не выдержав, спихиваю дисплей с колен на диван – будто мерзкое насекомое. – Нет. Мой отец такого не делал. Голос предательски срывается, я мотаю головой и тяну ладонь в рот, но Син перехватывает мою руку. – Тебе нужно позволить себе заплакать. Но я не могу! Я всю жизнь запрещала себе это. Тем более на людях. Ни за что. Только не опозориться, показав всем, что я чувствую. Что я вообще умею чувствовать. – Посмотри, – он настойчиво возвращает дисплей мне на колени. Я честно стараюсь, но удержать взгляд на лице девочки невыносимо сложно, хочется сбежать от этих синяков, от выражения её глаз, спрятаться… Син уже держит мою вторую руку, да и в целом сдерживает моё нервно-протестующее брыкание: обнял за талию, притянул к себе. Кусаю губы, чувствуя, как они кривятся и подёргиваются, – ясно, что это не остановить. Понимая, что вариантов больше нет, я утыкаюсь в плечо Сина, чтобы он хотя бы не видел моего лица, и начинаю плакать.