80

Для более весёлой уборки включаю радио на кухне. Вдвоём собрать куски телевизора получается быстро, и вскоре я, пританцовывая под громкую музыку, перебираюсь на кухню, чтобы заварить кофе. Получив чашку для себя, оглядываюсь, чтобы спросить Сина… А его нет. Пошёл в душ, чтобы лучше обработать ушибы? Сердце сжимает чувством вины. Или в спальню? От этой мысли всё внутри напрягается от беспокойства, но я терплю. Мы ведь договорились, что он не будет трогать мои вещи. Он не станет рыться в личном. Всё в порядке, я должна доверять. А пока что я пью кофе, листаю почту в браслете и стучу пяткой по ножке стула в ритм песни. Ничего такая, нужно чаще слушать радио. Особенно когда хорошее настроение. И вдруг Син поднимается из-за дивана. Я аж подпрыгиваю от неожиданности и торопливо выключаю радио. – Ты что там делал? – Отжимался. Недоумевающе хмурюсь, и он спрашивает: – Что? – С чего вдруг ты начал отжиматься? – Я не начал, я каждый день это делаю. – А почему я не в курсе? – Всё это время я вставал раньше тебя. Ты спала. – Хм, – оглядываю его с прищуром. – А я думала, ты сам по себе такой красивый. А ты, оказывается, качок. – Ты так это сказала, будто спорт – что-то плохое. Демонстративно встряхиваю пачку сигарет. – Я не фанатка здорового образа жизни. Кстати, почему я пью кофе без сигареты? Нужно это исправить. – Танцы – тоже физическая нагрузка. – Уж это вряд ли можно назвать «спортом». – Если без бритвы, то вполне. – В ответ на мою пренебрежительную гримасу Син переспрашивает: – Что? Тебе не нравится танцевать? – Вообще… думаю, нравится. Только я не люблю, когда на меня смотрят. Оценивают. Чтобы идеально ровное плие и прочее. Я сразу напрягаюсь, вообще не могу двигаться. Поэтому мне так нравится «Психушка» – там никого не видишь. А в обычных клубах, где люди вокруг, я бы не смогла. – А если дома? Я могу уйти. – Мм, возможно. Но точно не сегодня! Хватит с меня физической активности. Син занимает стул по ту сторону барной стойки. – Чем планируешь заниматься? Глубоко затягиваюсь, выдыхаю и слежу, как дым тает в воздухе. Мне больше не нужно просиживать перед экраном, разыскивая призрака из прошлого, как я делала эти два года. И работы в «Психушке» теперь уже нет, и за зарплатой ездить не нужно. И в гости пойти больше не к кому. Вся моя незамысловатая жизнь в Городе, которую я четыре года собирала по кусочкам, растаяла, как этот дым. – Не знаю. У меня не осталось ничего, что я делала раньше. Пауза. – Видимо, нужно придумать что-то новое? Но я пропускаю его слова мимо ушей. Я снова осталась ни с чем. У меня больше нет Дэна. Мне некуда пойти. Когда Син уйдёт, у меня не останется вообще ничего. Чем я буду заниматься? Проснусь, посижу на стуле, вечером лягу спать? И так день за днём. – Лета? – А? Син ждёт ответа, но я бессмысленно смотрю на него пару секунд и снова отвожу взгляд. – Чего ты хочешь прямо сейчас? – Не знаю. – Кем ты мечтала стать в детстве? – Не помню. Ничего особенного. Когда меня спрашивали, я отвечала, что актрисой, потому что этого хотели многие девочки, так что… Я говорила, что тоже, хотя на самом деле нет. Просто иначе все начинали обсуждать, что я должна быть обвинителем в городском суде и какое это замечательное поприще. А вообще- то я и не задумывалась, чего хочу, всё равно отец выбирал за меня. – Хочешь покататься на зебре? – Что? Какой зебре?.. – Обычной. Или поплавать с дельфинами? Подняться в горы? Спуститься на дно океана? – Гор с меня точно хватит, – хмурюсь настороженно. – Насчёт остального не знаю. Звучит слишком сложно. Вряд ли у меня получится. – Почему? Сотни тысяч людей ежедневно делают что-то подобное. – Ну, это люди, – я взмахиваю сигаретой. – Они тренируются. У них есть способности. А у меня нет. – Ты пробовала? Голос-в-голове закатывает глаза: Необязательно выставлять себя на посмешище, чтобы узнать, что у тебя ничего не выйдет. Заглядываю в свою чашку – чёрт, как назло, уже пустая – и бормочу: – Я просто не хочу. Да это не так уж и интересно. Ну, поднимусь я на гору – и что? Столько усилий ради того, чтобы спуститься? – Можно выбрать что-то менее масштабное. Например, для начала в пределах квартиры. Сделать пирсинг. Научиться рисовать. Заказать на дом фокусников – если убрать диван, пожалуй, места хватит. – Это для детей! – фыркаю пренебрежительно. – Тебе заказывали? – Нет, – смущённо улыбнувшись, прячу взгляд. – Отец не одобрял неразумные траты. – Хочешь попробовать? – Это же для детей! Син повторяет с нажимом: – Ты хочешь? От растерянности я мямлю: – Да я как-то никогда не думала об этом… Нет… – Потому что для детей? – Ну да. Это будет странно. Они придут, а тут мы… – И что? – Ну… Что они подумают? – Что мы хотим посмотреть представление? – Нет, не надо! – я испуганно распахиваю глаза. – Пообещай, что не сделаешь ничего подобного. Син пожимает плечами. – Хорошо. Но я подозрительно вглядываюсь в его лицо: – Точно? Скажи, что обещаешь! Он усмехается: – Ты словам веришь больше, чем мне? Хорошо, клянусь страшной клятвой боевых андроидов, что не буду делать ничего подобного без твоего явного и недвусмысленно высказанного желания. Так устроит? – Наверное… За моей спиной пищит доставка. Син поднимается, обходит барную стойку, достаёт большую упаковку фисташкового мороженого и вытряхивает её в тарелку. Усаживается слева от меня. После пары ложек говорит: – Не хочешь покрасить волосы? – Что? Зачем? Тебе не нравится? То есть да, оттенок так себе… – Зажав прядь между пальцев, виновато кошу на неё глазами. Син указывает на меня ложкой: – Ты. Ты хотела бы покрасить волосы? Настороженно спрашиваю: – С чего ты взял? Он возвращается к мороженому. – Ты сама только что сказала, что тебе не нравится оттенок. И ещё в шкафу висит плакат с розоволосой девушкой. У которой катана. Может, хочешь купить катану? Внутренности привычно сжимает стыдом. Конечно, он заметил, как можно было не заметить, если я при нём открывала шкаф?! Но куда мне до Байшин… – Да это просто так… Картинка. Ну, я во «Втором поколении» обычно за неё играю. Что ж теперь, волосы красить? – Да, – Син улыбается. – Давай? У тебя даже есть номер мастера. – Да он сейчас запросит сто ставок… – Это единственное, что тебя останавливает? У меня есть деньги. Ты ведь говорила, что они мои. Значит, я могу оплатить. Нервозность требует заняться хоть чем-то, однако курить больше не хочется, так что я беру ложку, двигаю стул ближе к Сину и принимаюсь ковырять мороженое. – Не знаю… Вряд ли мне пойдёт такой цвет… И вообще это глупо. Мне же не пятнадцать лет. – Что-то мне подсказывает, что в пятнадцать ты бы тоже нашла аргументы против. Почему не попробовать? Голос-в-голове фыркает презрительно: Ага, только розовых волос тебе не хватает, чтобы выглядеть умственно отсталой. Можно подумать, если ты покрасишься под Байшин, то станешь сильной, умной или смелой, как она. Твою суть неудачницы не изменят ни прическа, ни одежда, ни курсы рисования, это всего лишь маскарад, будешь выглядеть тупо, и все будут смеяться. Син ведёт пальцем по моей руке, подбираясь к электронному браслету. – Давай вызовем парикмахера? Пожалуйста? За это я буду спать с тобой неделю… – Подожди-ка! Ты сказал, что за бой на подушках будешь со мной спать! – «Ещё разок», да. И плюс за парикмахера неделю. – Одбираловка! Такие подушки тоже стоят не меньше недели. – Но я уже сказал «разок», менять условия нечестно. Соглашайся? – он мурлычет игриво. – Всего лишь попробуешь. Если не понравится, тут же перекрасишь обратно, тебя не увидит никто, кроме мастера. Я уйду, если хочешь. Кусаю губы. Но в конце концов вздыхаю обречённо. Как можно не согласиться на подобные условия? Манипулятор… – Только можешь сам ему позвонить? Он к тебе больше расположен. И лучше уж останься, я предпочту услышать твоё мнение. Син довольно улыбается, тянет к себе мою руку с браслетом, чтобы скопировать номер господина Айви, вставляет в ухо наушник и нажимает вызов. Я напряжённо прислушиваюсь к его отрывистым репликам. По окончании разговора с замиранием сердца спрашиваю: – Ну? – У него есть свободное время через час. Подровняет нам волосы, а также покрасит. Я оплачу. Переспрашиваю в недоумении: – Тебя тоже покрасит? – Думаешь, мне пойдёт розовый цвет? – Син удивлённо усмехается. – Ну… – я задумчиво кривлюсь, изучая его волосы. Он собирает ложкой подтаявшее мороженое с края тарелки. – Нет, я, пожалуй, обойдусь. Едим. – С чего ты, вообще, поднял эту тему? Причёска, зебры… Слежу, как он неторопливо зачерпывает мороженое, отправляет в рот… Наконец говорит задумчиво: – Мне кажется, что ты в основном думаешь о том, чего от тебя хотят другие. И вообще не думаешь о том, чего хочешь ты. В ответ на такое заявление я ухмыляюсь то ли презрительно, то ли возмущённо: – А зачем мне об этом думать? Смысл? Кого это интересует? Все хотят получить то, чего хотят они, а не то, чего хочу я. – Вот, – Син указывает на меня ложкой. – Ты опять говоришь о других. Но почему ты сама не видишь смысла думать о себе? – Ну… Да потому что! Это же очевидно. Мы живём в обществе. Нужно подстраиваться. В этом и есть смысл всей этой жизни. Он удивлённо поднимает брови. Медленно переспрашивает: – Смысл твоей жизни – быть такой, какой другие хотят тебя видеть? Это вроде как быть удобной вещью? – Точно! – взмахиваю ложкой. – Все любят удобные вещи. И если бы я смогла притворяться как следует, может, и меня бы любили. Вот только получается у меня хреново. Я спокойно продолжаю есть, а вот Син остановился. Удивлённо наклонил голову, разглядывает меня. Уточняет: – Ты хочешь, чтобы тебя любили в качестве вещи, а не человека? – Пф! Как человек я ничего из себя не представляю. – Мне казалось, что это, наоборот, проще. Вещь обязана что-то делать. То, для чего предназначена. То есть это накладывает дополнительные условия. А человеком можно просто быть и всё. У людей нет функций, им достаточно существовать. – Никто не будет любить человека за то, что он просто существует! Нахрен он кому сдался. Вокруг так много других – всяких, особенных, талантливых, – что обычного среднестатистического даже не заметят на их фоне. Таких же целая куча! Сотни тысяч одинаковых стандартных болванок. – Но каждый человек уникален. – О-о, это только так кажется. Может, когда десять человек, сто – они разные. А когда миллионы – уже всё одинаковое. Одежда, вкусы, привычки… Образ жизни. Ну, немного различаются, но в целом всё одно и то же. Так что заметят лишь некоторых, самых ярких, а остальные… Вещи хотя бы нужны зачем-то. Да вон, хотя бы посмотри на объём ежегодного потребления. Все хотят вещи! Красивые, новые… Каждая модель отличается от другой. А люди все одинаковые. – То есть, чтобы тебя любили, нужно выделяться? Быть ярким и талантливым? – Ну да. Каким-то особенным. – Вроде до этого ты говорила, что нужно быть удобной вещью, я уж подумал, что у меня есть шанс – Син улыбается, показывая, что шутит. – А теперь оказывается, что нужно быть особенным. – Ты-то как раз особенный. Насколько я понимаю, ты уникальный. – То есть нужно быть одновременно удобным и уникальным, и за это тебя будут любить? Хочется ляпнуть, что я люблю его и так, однако получается сдержаться. У нас тут умный разговор о теоретических вопросах. Я должна рассуждать разумно, а не болтать абы что про собственные чувства, речь не о них. – Хм… Что-то в этом есть. Нужно с одной стороны выделяться, чтобы тебя заметили, а с другой – всё-таки вписываться в рамки комфорта, иначе другой человек не сможет быть с тобой рядом. Если ты совсем уж экстравагантный. Хотя… Даже на самых необычных находятся желающие. По факту даже много – если брать звёзд, к примеру. Что ж, значит, остаётся только один вариант: тебя не полюбят, если не заметят. Если ты вообще ничем не выделяешься. Син обдумывает. – Но ведь для того, чтобы выделяться, нужно понять, чем ты отличаешься от других, и развивать это? Сделать акцент на определенных чертах? – Думаю, да. – Но для этого нужно их найти. Я имею в виду, обратить внимание на самого себя, какой ты есть, а не каким тебя хотят видеть. Понять, чего ты хочешь, например. Что тебе нравится, а что нет. Или я неправильно рассуждаю? Раздражённо вздыхаю. Прекрасно видно, куда он клонит. – Кажется, правильно. Пауза. Син наклоняет голову к плечу. Смотрит на меня так, словно ему в голову пришла мысль. – А может, ты не хочешь, чтобы тебя любили? На этот раз я добавляю к вздоху недовольное рычание. Но всё же выговариваю: – Это возможно. Потому что я считаю, что не заслуживаю любви. Син разглядывает меня внимательно, и под его взглядом не по себе. Однако только он набирает воздуха, чтобы что-то сказать, как в дверь звонят. *** Впорхнувший в квартиру господин Айви на этот раз окидывает мою голову гораздо более благосклонным взглядом, и это даже сошло бы за проявление симпатии, если бы не последующая реакция на Сина. Вот перед ним парикмахер замирает, склонив голову, и выдаёт вдохновенную тираду на староитальянском – в стихах, насколько я понимаю. После этого, в ответ на мой вопросительный взгляд, Син шепчет на ухо: «Петрарка. Его тёзка». Голос-в-голове ехидно мурлычет: Все вокруг такие умные. Парикмахеры, армейские роботы… А ведь ты училась в престижном университете. И что толку? Пустое место, которое не только ничего не достигло в жизни, но ещё и собирается покрасить волосы в глупый розовый цвет. Когда дело доходит до окраски волос, теперь уже я напряжённо замолкаю, как Син в прошлый раз, и просительно смотрю на Сина, который как ни в чём не бывало сообщает мастеру, что «госпожа хотела бы тёмно-розовые волосы». К моему облегчению, господин Айви воспринимает этот запрос вполне спокойно, однако, после минутного изучения моего лица, предлагает взять более светлый и мягкий оттенок. Показывает образец, я вопросительно кошусь на Сина и, после его кивка, соглашаюсь. Вскоре раздаётся писк доставки. Здесь, конечно, мастер снова начинает сыпать умными парикмахерскими словечками, рассказывать о преимуществах одного способа окрашивания перед другим и явно ждёт от меня какого-то решения. Так и не добившись ничего внятного, господин Айви успокаивающе заявляет, что он сделает «перфекто», однако красить будет не от корней, «ибо это дурной вкус в текущем сезоне». Я неуверенно киваю. Делайте уже хоть что-нибудь! Тем не менее, после ряда манипуляций из зеркала на меня смотрит вполне симпатичная девушка с идеально взъерошенной стрижкой и бледно-розовыми волосами. Да, не совсем такими, как у Байшин, но всё равно замечательными, и я прикусываю губы, невольно расплывающиеся в счастливой улыбке. После того, как парикмахер уходит, я снова подскакиваю к зеркалу, кручусь, изучая причёску с разных сторон, и Син улыбается при виде моего довольного лица. – Видишь? Если говорить, чего хочешь, у тебя будет шанс это получить.