83

Я обнаружила, что теперь, когда Син спит со мной, просыпаться среди ночи гораздо приятнее. Можно прижаться к нему, обнять и слушать стук сердца. Даже засыпать обратно не хочется. Поэтому я не стараюсь панически зацепить хотя бы остатки расползающегося полотна сна, а охотно позволяю себе проснуться, предчувствуя приятные минуты. Прижимаюсь к его жаркой спине, потираюсь об неё щекой и расплываюсь в довольной улыбке. Интересно, он действительно спит или притворяется? Впрочем, хорошее настроение не получается удержать надолго. В последние дни я старалась мыслить позитивно, вести себя разумно, верить в лучшее будущее, однако сейчас, в ночной темноте, чувствую, что скатываюсь в свой обычный пессимизм, хорошо изученные и удобно-привычные ощущения отчаяния, одиночества и грусти. Син наверняка уйдёт. Он слишком хорош для меня. Я не заслуживаю такого счастья. Тело в моих объятьях легонько вздрагивает. Это ощущение кажется знакомым. Может, из-за него я и проснулась? Сколько у меня осталось времени побыть с ним? Неделя? Месяц? На год не стоит и рассчитывать. Конечно, я говорила, что не отпущу, но это не серьёзно. Если он захочет или если я почувствую, что стала ему в тягость, то не буду навязываться. Его рука напрягается под моими пальцами. Он что, правда спит? Но как я буду без него? Мысль об этом настолько пугает, что я сразу переключаюсь на другую – как он будет без меня? Куда уйдёт? Поможет ли ему кто-нибудь? Может, найдёт другого человека. Или даже… другую девушку? Но я не должна ревновать, потому что он и правда замечательный, он заслуживает хороших отношений, любви. Я не имею права ревновать. Сейчас пока он здесь, тёплый и сонный, я могу обнимать его в своё удовольствие, ещё есть время… Син дышит всё быстрее и снова ощутимо вздрагивает. Ему что-то снится? Что-то неприятное? Хотя я не уверена, как по внешним признакам отличить хороший сон от плохого… Напряжённо прислушиваюсь. Нет, это определённо нехорошо, он дышит часто и резко, снова вздрагивает всем телом. Нужно его разбудить. А если это один из тех «снов о прошлом», о которых он говорил? Не хотелось бы, чтобы он спросонок сломал мне что-нибудь. Может, лучше потихоньку выбраться из постели и переждать в гостиной? Нет, если Син узнает об этом, сто процентов откажется спать со мной, я не могу этого лишиться. Лучше рискну. Всё будет нормально, и Син убедится, что его кошмары для меня не опасны. Хм, как безопаснее его разбудить? Обнимать, наверное, не стоит, вдруг спросонок покажется, что это захват. За шею трогать нельзя, он сам про это говорил, в связи с бритвой. А как, вообще, можно прикасаться к боевому андроиду, чтобы он не расценил это как угрозу?! Хоть я и считаю Сина – почти – человеком, но в ситуации, когда он может бездумно свернуть мне шею, игнорировать его происхождение глупо. Постараюсь вообще не касаться его. Подползаю выше, торсом на подушку, наклоняюсь губами к уху и шепчу: – Син… Син! Через несколько секунд моего шипения он крупно вздрагивает и резко выдыхает. Некоторое время молчит. Поворачивается ко мне – и утыкается лицом в голую грудь. – Неожиданно. – Я решила, что эффект внезапности отвлечёт тебя от попытки меня убить. Он не отвечает, и я сползаю ниже, возвращаюсь на свою подушку. – Извини, тупая шутка. Тебе что-то снилось? Случайно, не те самые кошмары? – Подождав немного, настаиваю: – Может, расскажешь? Кажется, что Син так и не ответит. Однако в конце концов выговаривает: – Лаборатория в 2-4755. И снова замолкает. Я обнимаю его ладонями за шею, глажу большим пальцем, однако стараюсь, чтобы это выглядело как невинная дружеская поддержка. Эротические домогательства сейчас неуместны. – Мне не хочется рассказывать об этом, потому что тогда я… допустил ошибку. Рэда уничтожили из-за меня. После модификации меня будто оглушило. Эти странные ощущения… И ещё повреждения – непривычно болезненные… Я не мог сконцентрироваться… Хотя должен был. А я не смог. Рэд хотел мне помочь. Он всегда называл меня младшим братом, с самого начала. Считал, что должен заботиться. Мне это казалось неразумным. Даже раздражало, – Син фыркает презрительно. – Эти его игры в человека. Ведь мы не люди и никогда ими не будем, одно дело – притворяться по приказу командования, а Рэд сам всё это делал, по своему желанию. Вечно тянул меня то туда, то сюда, ходить с ними в кино и на художественные выставки, хотя сам понимал в этом не больше меня. Но ему нравилось быть среди людей, общаться с ними. Говорил, что это и мне будет полезно. – То есть у него не было, как ты там говорил, проблем с эмоциональностью? – С внешним проявлением эмоций – вроде бы нет. Судя по разговорам инженеров, они считали его перспективным в этом плане. В отличие от меня. Хотя эмпатии у него не было, как и у всех нас. А главная проблема состояла в неконтролируемой агрессии. Если Рэду казалось, что кто-то имеет намерение оскорбить его или меня, он мог убить. – Это то, о чём ты говорил? Проблемы с самоконтролем? Импульсивность? – Именно. Ему не нравилось даже, если кто-то говорил, что я странный. Даже Ви, хотя с ней он более-менее сдерживался. Больше, чем с другими. Так что она придумала называть меня «вещью-в-себе». Говорила, это значит, что я никому не открываюсь. Даже в глаза не смотрю. Я тогда смотрел только в лицо командирам – чтобы точно понять приказ, – а все прочие люди меня не интересовали. Сейчас так странно вспоминать себя тогда. Я был совершенно другим, во всём. Воспринимал мир по-другому. Я замерла, внимательно слушая. Помолчав, Син продолжает: – Изначально Рэда не было в списке на модификацию в 2-4755. Только я. Из двух экземпляров с аналогичными телами брали одного. Но за неделю до этого он вытащил меня в бар, там были танцы, какие-то… конкурсы или вроде того. Очередные скучные человеческие мероприятия. Извини. Тогда мне так казалось. – Да ничего. Они часто скучные. – Так вот. Рэд и Ви пошли танцевать, я занял стол в дальнем углу, но тут ко мне полез один агрессивно настроенный человек. Ему не понравились длинные волосы. Сказал, в этом баре не любят ни золотых, ни тех, кто под них косит, так что если я хочу сюда приходить, должен нормально постричься. Я, конечно, промолчал, мне были неинтересны эти идеологические тонкости. Он плюнул мне в пиво, высказался по поводу сексуальной жизни моей матери… В общем, это было скучно, мне надоело, что он маячит перед носом, так что я встал и начал пробираться к выходу, он пошёл за мной, но тут происходящее заметил Рэд. Обычно я мог его удержать, но тут он просто взбесился. То есть я-то всё равно удержал, насколько смог, мужчине вызвали экстренную помощь… Они с Ви тогда сильно поссорились. Это был первый раз, когда он ей не уступил. Рэд обычно признавал правоту людей – тех, кого сам считал авторитетом, – а тут впервые наорал на неё. Сказал, что за своего брата любого убьёт. Она спросила, что, мол, и её? Он ответил, что если она так ставит вопрос, то да. Тогда она сказала, что между ними всё кончено. А на следующий день стало известно, что в больнице тот человек всё же умер. Поэтому Рэда взяли на модификацию. Сказали, что в текущем состоянии его невозможно использовать. Син снова замолкает, и я осторожно глажу его по затылку. – И в лаборатории он первым делом подумал обо мне. Помог мне. Поэтому, когда сработал алгоритм уничтожения, его нервная система сгорела, а моя – нет. Хотя должно было быть наоборот. Или, если б я хотя бы взял себя в руки, сам извлёк порт, Рэду не пришлось бы отвлекаться на меня. Он бы сейчас… был жив. Я прижимаюсь лицом к лицу Сина, стараясь этим выразить сопереживание. Молчим. Затем я отодвигаюсь обратно, шепчу: – Но это уже прошло. Как бы оно ни было. Помолчав, Син тихо говорит: – Самое мерзкое даже не это. В конце концов, теперь его нет, всё это неважно. Но пока он существовал, я никогда не называл его братом в ответ. Говорил, что это глупо, ведь нас всего лишь сделали с одного прототипа. Критиковал все его поступки: и постоянные разговоры с техниками, и эту куртку, и кольцо, которое он подарил Ви… Постоянно повторял, что он ведёт себя неправильно. А теперь я думаю, разве мне было так сложно поддержать его игру? Хотя бы раз, – Син молчит несколько секунд. – Теперь, после модификации, я, возможно, мог бы стать для него братом, которого он хотел во мне видеть. Только уже слишком поздно. Я прижимаю его голову к своей груди, глажу по волосам. – Интересно, а если я попробую успокоить тебя таким образом? – и кладу ладонь на его затылок. Через некоторое время Син отвечает: – Не чувствую эффекта. Но спасибо. Не удержавшись, быстро целую его в губы. – Извини, но я не могу искренне сказать, что сожалею. Всё-таки я рада, что ты – здесь, со мной. К тому же ты мне жизнь спас. – Знаешь теорию, что каждый наш выбор – это развилка, которая создаёт две альтернативных вселенных? В одной из них ты пошёл по одному пути, в другой – по другому. В каком-то мире Рэд остался существовать. – А ты погиб? Значит, и я тоже. – Я мог бы успеть. Если бы сосредоточился, взял себя в руки… Так стыдно. Мою результативность всегда хвалили, пусть в плане имитации эмоций я был плох, но зато всегда действовал быстро, эффективно, решал поставленную задачу. Всегда! А в тот момент я был… не я. – Нет. Это всё равно был ты. Даже если не идеальный. Помнишь, ты говорил, что мы все допускаем ошибки. Серьёзные. Которые потом не исправить. – Конечно, помню. Син отвечает настолько быстро и с пренебрежением, что до меня доходит. – Ты говорил об этом? – Да. Это моя самая большая ошибка. О-о, а я, тупица, и не поняла. Оказывается, в том разговоре про Джанки Син рассуждал не абстрактно, а опирался на собственный жизненный опыт. А я и не знала, что он пережил подобное, что обдумывал такие вопросы. Вечно мне кажется, что мои проблемы больше и важнее, чем у других. А теперь неловко. – Что ж… Мы все допускаем ошибки… – Я не должен был. Я создан быть эффективным. Результативным. А вместо этого я… Не знаю, растерялся? Вёл себя недопустимо. – Да. Так бывает. Но нужно жить дальше. В тот момент ты не мог поступить по-другому. Это нужно просто принять. Да, ты не был идеальным в тот момент, но ты не мог быть другим. Так получилось. К сожалению. Но зато потом ты помог мне. А мог бы этого не делать. Это уже был выбор, и ты выбрал спасти мне жизнь. Не знаю, помогли ли мои рассуждения, Син молчит. Вдруг сейчас ответит, что я не понимаю его мысли и чувства? Возмутится, что я говорю ерунду?.. Однако в конце концов в темноте раздаётся его голос: – Всё-таки хорошо, что мы – здесь и сейчас. – Хорошо, – я улыбаюсь в сумраке. Интересно, а если бы я погибла в «Снежном покрывале», Дэн сейчас был бы жив? А если бы мы не встретились? Разминулись в магазине? Если бы я с ним не заговорила? Если бы не сбежала от отца в Город? Если бы пошла учиться на юридический? Что было бы в итоге? Син молчит долго, и я уже задаюсь вопросом, не уснул ли, как вдруг он выпаливает: – Я думал о самоубийстве. – Что?! – я распахиваю глаза. – Когда? – Несколько раз за эти два года. Пока прятался. Моё прошлое по большей части… Не знаю, какое слово подобрать. Преступно? Непростительно? При этом будущее выглядело вполне определённым: или меня найдут и уничтожат, или я сам перестану функционировать из-за повреждений и недостатка питательных веществ. Я думал, что раз всё равно приду к этому результату, то нет смысла ждать. – Нет! – я сжимаю его в объятьях. – Нет-нет-нет. Всё! Не надо больше об этом думать. Ты не виноват в том, что было. И у тебя есть будущее. Если не нравится здесь – скажи, найдём что-то другое. Другую жизнь. Обещай больше не думать о этом!.. – я замолкаю, потому что слёзы окончательно сжимают горло. Син обнимает меня в ответ. Через некоторое время отстраняется, поднимает подушку выше и садится. – Я солгал тебе ещё один раз. Тогда, в первый вечер. Я тоже поднимаюсь, опершись на локоть, подпираю лицо ладонью. Смотрю снизу вверх на светлое пятно его лица в темноте, но не прикасаюсь. Видимо, это серьёзная тема. – Сказал, что пошёл с тобой, потому что боюсь утилизации. Но это не так. Нет, я сказал правду насчёт того экземпляра, но он был четыреста десятой серии. У нашей серии кожа из обычной псевдо-органики, её нужно растворять отдельно. Поэтому, думаю, меня всё же отключили бы. Син замолкает. Я жду. – Помнишь, ты спрашивала, чего я боюсь. И я… – он снова молчит несколько секунд. – Боюсь смерти. Точнее… После того, как я оставил тебя в больнице, я украл пистолет. Даже не для защиты. Просто я привык к оружию, оно было всегда. Как будто… Если есть пистолет, то я уже не одинок. Мы вдвоём. Понимаешь? Или не понимаешь? Это странно? Устав от неудобного положения – разговор, очевидно, надолго, – я тоже сажусь, опершись спиной на подушку. – Кажется, понимаю. У меня в детстве был игрушечный кот, и я с ним разговаривала. То есть я понимала, что он неживой, – я смущённо улыбаюсь, – просто притворялась. Рассказывала ему разные истории. О себе. Как прошёл день. О чём я думаю. Как будто мы друзья. Ты разговаривал с пистолетом? – Нет. Мне не пришло в голову, что так можно делать. Я его разбирал и собирал. Это успокаивало. А однажды подумал, что могу выстрелить в себя. Это была непривычная мысль. Некоторое время я обдумывал этот вариант и решил, что он разумен, так и нужно поступить. Но тут… Это странно. Я задумался, что будет после этого. То есть… Люди ведь говорят, что после смерти что-то бывает. Я раньше никогда не придавал этому значения, считал странными человеческими фантазиями, но тут подумал – а вдруг? Конечно, это глупо. Даже если представить, что посмертная жизнь существует, ко мне это не относится, по всем религиозным представлениям у меня нет души. Но тогда я жил в квартире одной женщины, она преподавала античную литературу, умерла незадолго перед этим… До меня вдруг доходит. – Античную? Это там ты читал Гомера? – Да. Заняться было нечем, а у неё многие книги были посвящены этой теме. Так вот. В спальне на стене висел крест, перед ним стояла скамейка, для коленопреклонения. Потёртая. Должно быть, хозяйка квартиры часто ею пользовалась. И мне вдруг пришло в голову – что, если это правда? Если ад существует? Тогда я снова встречу там тех, кого убил. Я помню, как они смотрели на меня, это мне часто снится, но сплю-то я немного, а в аду этого будет не избежать. Придётся всю вечность смотреть им в глаза, переживать это снова и снова. Эта мысль меня и остановила. Поэтому я до сих пор существую. Потому что струсил ответить за свои поступки, – он зло фыркает. – Но ты ведь собирался сдаться полиции? Когда мы встретились. – Я был повреждён. То есть ранен. Чувствовал себя всё хуже. Убегать и искать другую квартиру, чтобы снова прятаться, казалось бессмысленным. Хотелось изменить ситуацию. Это был единственный вариант. – Как видим, ни один вариант не может быть единственным, – я слегка улыбаюсь, повторяя его слова. – И вместо этого ты пошёл со мной. Это здорово. Син снова молчит, и я буквально физически чувствую, насколько ему сложно рассказывать о тех событиях. – Когда ты сказала о полицейской проверке, я подумал: вот и наступил этот момент, скоро всё закончится. И хотя я понимал, что дождаться полиции и позволить себя застрелить – это разумное решение, но мне стало страшно. Поэтому… – он чуть медлит и усмехается, – я начал разговаривать с тобой. Это было совсем для меня нехарактерно, я раньше всегда был молчаливым, тем более с людьми, а тут вдруг решил поддержать беседу. Помнишь? Вся эта болтовня – «почему ты тут сидишь», «сколько живёшь в этой квартире» – всё это казалось таким бессмысленным, но как будто помогало оттянуть момент уничтожения. Я аж подскакиваю и обиженно повышаю голос: – Но в итоге это не было – настолько уж – бессмысленным! – Многие твои фразы не имели прямого отношения к ситуации. – Ну вот, теперь оказывается, что я дура, которая припёрлась хер пойми зачем и вела тупые разговоры, мешая умному тебе сдаться полиции? Вот спасибо! – Я просто имел в виду, что твоя манера общения… очень человеческая. – Почему в твоём исполнении это звучит обидно? – Лета? Син обнимает меня, подтягивая к себе, и сам придвигается. Что ж, это слегка примиряет меня с его словами. Но только слегка. – Я не хотел тебя обидеть. Посмотри на ситуацию с моей стороны. До этого люди в основном спрашивали меня по поводу работоспособности или выполненного задания. Что-то функциональное. Ну, допустим, ты не поняла, кто я. Но потом я сказал, а ты всё равно продолжила непонятные – для меня! – разговоры о каком-то долге передо мной, и что неважно, что я робот, и что ты хочешь помочь. Это звучало так, как люди разговаривают между собой. Ты не приказывала, не спрашивала о моих параметрах, а просто… болтала о всяком. – Глупом?! – я вкладываю в тон всё своё недовольство, но обнимаю Сина в ответ, обвиваю руками и ногами. – Нет. Извини, – он успокаивающе гладит меня по голове. – Просто я на тот момент не мог этого понять. И не мог понять, почему я отвечаю и поддерживаю этот диалог. Мне вообще казалось, что ты спрашиваешь всё это из любопытства, а потом уйдёшь. Поэтому я не видел смысла в разговоре. Не мог представить, что ты действительно предложишь помощь. То есть помощь, а не разобрать меня на запчасти. Это было невозможно. – Но я рада, что ты согласился на это невозможное. – Я тоже рад. Он целует меня в макушку, да так и остаётся, уткнувшись лицом в волосы. Некоторое время мы молчим. – А я до сих пор существую, потому что тоже струсила. Только не из-за души, а из-за тела. Отец против кремации, так же и тётя. Почему-то считают, что это неправильно. Нужно хоронить в земле. А там черви. Знаешь, все эти личинки, насекомые. Мерзкие. При мысли, что я буду разлагаться, а они будут ползать внутри, даже хоть я буду уже мертвая, всё равно… Раньше, в особенно плохие дни, только эта мысль меня и останавливала. И ещё мне часто это снилось: будто я смотрю на свои руки, а все порезы – свежие, и там кишат эти белые черви, лезут внутрь, а я пытаюсь их вытащить и не могу. – Тебе часто снятся кошмары? Я разглядываю жалюзи на окне напротив, щели между чёрными полосками светлеют в темноте. Скоро рассвет. – Не знаю. То есть я не знаю, насколько часто они снятся другим. К тому же я привыкла и не обращаю внимания. Наверное… часто. А тебе? Что больше всего снится? – Прошлое. Боевые задания. Модификация. Странно, что теперь во сне я словно проживаю всё заново, только с эмоциями. Тогда я ничего не чувствовал, всего лишь запоминал события. Как внешнюю оболочку. А сейчас вижу второе дно – то, что скрывалось внутри. Но это работает не только с кошмарами. Иногда снятся обычные дни, и там я тоже что-то чувствую. Разные случаи. Обычные. Как мы проводили свободное время. Ходили куда-то. Тогда было скучно, а теперь я понимаю, насколько это было… хорошо. Вздыхаю, чтобы выразить сочувствие. Но всё же спрашиваю о том, что интересует лично меня: – Тебе снится только прошлое? А настоящее? – Нет. Хотя недавно снилась ты, в первый раз. Но это было не по реальным событиям, а что-то странное. Фантазия. Обычно такого не бывает. – И что там было? – мой игривый тон полон надежды. – Ну… Будто мы в Лагране, в кинотеатре. И ищем попкорн, а его нигде нет. Сеанс уже начался, все люди зашли в зал, и я говорю – пойдём так, плевать на этот попкорн. А ты – нет, я хочу карамельный! Мы продолжали его искать… И вроде не нашли. Да уж, не на такой сюжет я надеялась. – О, боги! То есть я даже во сне всё порчу своей упёртостью. – Подумав, спрашиваю: – Как думаешь, я упорная? Я тут задумалась. Вообще, кажется, что я часто уступаю… И отступаю… Пауза. – Думаю, ты была достаточно упорна, чтобы найти меня и убедить пойти с тобой. Так что сейчас мы здесь. Без твоего упорства этого бы точно не было. – Считаешь? Мне бы хотелось верить, что я могу настоять на своём. – Ты точно можешь, – судя по голосу, Син улыбается. – Мм. Хорошо. Надеюсь. Да, извини, я перебила. Что там дальше с попкорном? Надеюсь, мы целовались? – Нет. – Ну во-от… Придётся навёрстывать сейчас. Тянусь снизу вверх изо всех сил, даже мышцы шеи напрягаются… Слава богам, что Син понимает мои намерения и наклоняется сам. Целую мягко, неторопливо, смакуя вкус и тёплый запах дыхания. Приятная нега нарастает, по телу растекается томное тепло возбуждения… Но Син разрывает поцелуй. – Спасибо, что выслушала. – Уж тут-то за что благодарить? Это нетрудно. – Кто другой стал бы слушать размышления боевого андроида о непонятных ощущениях, мыслях и снах? – Мм… А разве не было такой книжки? – Какой именно? – «Снятся ли роботам сны» или типа того. Пауза. – Не слышал. – Я не уверена… Может, путаю. Под влиянием нашего разговора, – смущённо улыбаюсь. Дотянувшись, вновь чмокаю его губы с очевидным нежеланием отрываться от них. – Тебе тоже спасибо, что выслушал. С тобой разговаривать интереснее, чем с игрушечным котом. Син кладёт ладонь мне на затылок. – Наверное, пора спать? Но я обнимаю его, попутно сползая ниже, потираюсь лицом о грудь, стараясь полнее насытиться запахом тела. – Не зна-аю… Как-то не хо-очется… После столь будоражащих разговоров мне нужно успокоиться. Почувствовать его рядом, а лучше внутри. Не то чтобы я была возбуждена физически, но психологически – он мне необходим. – Может, утром? – А нельзя и сейчас, и утром? – мурлычу игриво, вытянувшись вдоль Сина, обвиваю ногами его бедро, прижимаюсь тесно. Однако почувствовав его колебания, отстраняюсь и говорю обычным голосом, стараясь не показывать разочарование: – Но если не хочешь, я не настаиваю. – Я хочу, но… Я всё же телохранитель, а не секс-робот. Должен в первую очередь думать о том, что для тебя полезнее. Тебе нужен полноценный сон. Фыркнув недовольно, укладываюсь на подушку. – Как скажешь. Однако Син подбирается ближе, обнимает. – Лета? – Мм?.. – Ты действительно хочешь именно секса? Потому что я не чувствую твоего возбуждения. – Ну… Да, но… Но я хочу тебя. – Так не достаточно? Он прижимается всем телом, согревая уютно, гладит спину, целует лоб, постепенно спускаясь ниже. Когда мягкие губы добираются до щёк, а затем целуют в бок носа, я сдаюсь. – Хорошо. Так – хорошо. Давай спать. На прощанье я чмокаю его губы – и задерживаюсь тут, чувствуя, как в сонном сознании всё-таки шевелится слабое возбуждение… Борясь со сном, целую настойчивее… – Нет, – Син отстраняется и по очереди легонько чмокает меня в закрытые веки. – Приятных снов.