Глава 20. Изгнание 2

Открываю рабочий чат отдела, палец зависает над клавиатурой секунду дольше обычного перед тем, как решаюсь опубликовать сообщение, читаемое теперь абсолютно всеми коллегами компании. Пальцы чуть дрожат, но не от страха, а от осознания важности момента — последняя точка в затянувшейся истории.

«Дима, забери свои вещи из офиса до пятницы. Заявление в полицию о клевете и незаконном использовании персональных данных уже отправлено».

Отправляю, откладываю телефон, чувствуя, как внутри одновременно колотится сердце и разливается странное холодное спокойствие. Служба безопасности компании созвала внутреннее разбирательство неделю назад, после официального обращения руководству — отдел кадров изучил материалы, поговорил со свидетелями, отстранил Диму от работы на время проверки. Юрист компании даже позвонил лично, извинился за задержку с реакцией, объяснил бюрократическую процедуру подробно, будто извинения способны компенсировать пережитые недели. Сегодня утром пришло письмо с окончательным решением — увольнение по статье, без права восстановления.

Коллеги реагируют мгновенно, чат наполняется сообщениями поддержки, кто-то присылает эмодзи с сердечками, кто-то пишет коротко «наконец-то». Один из разработчиков добавляет длинное сообщение про собственные подозрения месячной давности, про странные комментарии Димы под чужими фотографиями, замеченные, но проигнорированные из вежливости. Оказывается, многие давно замечали странное поведение Димы, просто молчали из вежливости или неуверенности в собственных наблюдениях.

Пятница наступает быстро, будто дни специально спрессовались в тесную пружину перед развязкой. Сижу за столом, разбираю макеты, стараясь сосредоточиться на работе, когда краем глаза замечаю знакомую фигуру у входа в опенспейс — Дима с большой картонной коробкой в руках, лицо осунувшееся, будто он не спал толком целую неделю. Волосы нечёсаны, рубашка мятая, совсем не похож на прежнего аккуратного фотографа, всегда следившего за собственным образом.

Проходит мимо своего стола молча, коллеги старательно отводят глаза, делая вид, что заняты собственными делами. Кто-то демонстративно углубляется в экран, кто-то находит внезапный повод отойти к принтеру. Складывает личные вещи в коробку торопливыми движениями — рамки с фотографиями, кружку, зарядку от телефона, забытую флешку из ящика стола.

— Оксана, — говорит он тихо, останавливаясь у моего стола, коробка прижата к боку. — Можно поговорить, буквально минуту? Пожалуйста.

Последнее слово звучит почти умоляюще, лишённое привычной самоуверенности, знакомой по прежним месяцам общения.

Отрываюсь от экрана, смотрю на него без прежнего страха, только с усталым любопытством, будто разглядываю малознакомого человека, случайно оказавшегося на пути.

— Говори здесь, — отвечаю ровно. — Наедине не пойду.

Дима оглядывается, замечает несколько пар любопытных глаз коллег, поворачивается обратно ко мне, голос понижается почти до шёпота, будто он хочет ограничить признание только двумя ушами.

— Я хотел, чтобы ты была моей, — произносит он с отчаянной прямотой, будто эти слова копились месяцами и наконец прорвались наружу. — С самого начала, с первой съёмки. Артём тебя не ценил, я видел это, а ты заслуживала кого-то, кто действительно понимает.

Слушаю его признание почти отстранённо, будто со стороны наблюдаю за развязкой чужой истории, не имеющей отношения к собственной жизни.

— Ты уничтожил моё доверие к людям, — говорю тихо, но твёрдо, каждое слово вымерено заранее, продумано за долгие бессонные ночи последних недель. — Ты не любишь меня, Дима. Ты хочешь обладать мной, как вещью, присваиваемой хитростью, раз честным путём не получается.

Лицо его искажается на секунду, будто моя фраза попадает точно в незащищённое место — о его существовании он сам, возможно, не подозревал прежде.

— Это неправда, — бормочет он, но голос звучит неуверенно, лишённый прежней убедительности. — Я правда чувствовал...

— Ты чувствовал право распоряжаться моей жизнью без спроса, — перебиваю резко. — Собирал мои фотографии месяцами, следил за облаком по ночам, создал фальшивое видео, разрушившее свадьбу и отношения с человеком, называемым им же братом. Это не любовь, Дима. Это одержимость.

За спиной раздаются шаги — Антон подходит неторопливо, встаёт в дверном проёме коридора, ведущего к выходу, скрещивает руки, взгляд спокойный, но абсолютно непреклонный. Он появился будто из ниоткуда, точно вовремя, словно наблюдал за сценой издалека, готовый вмешаться при первом же неверном движении. Дима замечает движение, переводит взгляд с меня на него и обратно, понимая без лишних слов расстановку сил в этой финальной сцене.

— Мне нужно идти, — говорит он наконец, перехватывая коробку поудобнее. — Прости за всё, правда.

— Прощение не моя забота сейчас, — отвечаю спокойно. — Это забота полиции и суда, если дело дойдёт до разбирательства.

Дима кивает, опускает голову, направляется к выходу медленным, тяжёлым шагом человека, окончательно осознавшего необратимость происходящего. У самой двери останавливается на секунду, будто хочет сказать что-то ещё, но передумывает, встретившись взглядом с Антоном, преграждающим единственный путь мимо себя.

Антон отступает на шаг в сторону, освобождая проход, но взгляд остаётся прикован к Диме до последней секунды, будто провожает его лично, убеждаясь в окончательности ухода.

Дверь захлопывается за его спиной с глухим стуком, коробка с личными вещами исчезает из виду, а вместе с ней исчезает и последний осколок прежней доверчивой жизни, где коллега мог оказаться просто коллегой, а не тайным охотником за чужим существованием.

Опенспейс медленно возвращается к обычному рабочему шуму, разговоры, стук клавиатур, звонки телефонов заполняют повисшую было тишину. Кто-то из коллег бросает на меня короткий сочувственный взгляд, кто-то показывает украдкой большой палец вверх, молчаливую поддержку без лишних слов. Антон подходит к моему столу, садится на край, взгляд заботливый, внимательный.

— Как ты? — спрашивает тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания коллег.

— Странно легко, — отвечаю честно, чувствуя, как плечи опускаются, освобождаясь от многомесячного напряжения. — Будто наконец сняла тяжёлый рюкзак, таскаемый так долго, что перестала замечать его вес.

Антон кивает, касается моей руки коротко, тепло, без лишних слов. За окном светит нормальное осеннее солнце, обычный пятничный вечер начинается для остальных коллег, а для меня начинается что-то совершенно новое — жизнь без постоянной тревоги, без чужой лжи, гуляющей по экранам, без страха оглянуться и увидеть направленный объектив.