Глава 28. Даша

Мы чинно сидели в гостиной, Сеня чувствовал себя не в своей тарелке, я тоже, Карим — тем более. Будь я чуть более к нему расположена, возможно, мне стало бы его жаль.

Желудок тянуло острой болью — паста была не лучшим приёмом пищи для выхода из столь кардинальной диеты. Нужно было попить бульон с сухариком.

Я знала, где у Карима хранятся таблетки. Поднялась на ноги, Сенька сразу напрягся, испугался, что ухожу.

— Я только водички попью, — успокоила я его. — И сразу же вернусь к тебе.

Лекарства хранились в высокой красивой коробке на кухне. Внутри порядок, наверное, Карим не страдал никакими хворями и просто таблетки не пил. Я выбрала себе порошок для желудка, размешала его в воде, и выпила мелкими глотками. Порошок отдавал на вкус мелом.

Я надеялась, что правильно веду себя с Каримом сейчас. Не давать слабину, показывая свое отчаяние — черт, тот обморок был совсем лишним. Показываю, что готова на разумные компромиссы. Карим ценит нужных людей, значит для того, чтобы видеть Сеньку, мне важно быть нужной и полезной. Я смогу, должна.

— Давай пойдём в твою комнату, — позвала я Сеньку вернувшись.

Он взял меня за руку и повёл. Карим, немой тенью, — за нами. Комната была светлой и красивой. Очень большой. Она была идеальна, для ребёнка, я удивилась, как Карим так быстро все подготовил. Комната была полна прекрасных игрушек, и все они выглядели нетронутыми. Сенька их отвергал.

— Как у тебя тут красиво, — восхитилась я.

— Нет, — категорично ответил Сеня.

Карим удивлённо приподнял брови — видимо, Сенька не баловал его словами. Он вошёл следом, уселся на диван, явно мешая нам с Сеней, понимая это, но не собираясь уходить.

— Что-то ещё скажете? — спросила я у него.

Села на ковёр, Сенька сел рядом. Взяла альбом для рисования, протянула ребёнку, восковые мелки и фломастеры. Вокруг, такое великолепие, — а он берет только из моих рук. И альбом, взяв, рисовать не начал — просто сложил все на колени, и принялся смотреть на меня с Каримом.

— Он не спит, — сказал Карим. — То есть спит, засыпая то сидя, то стоя, как лошадь, стоит только уложить его в кровать, просыпается. Иногда даже кричит. Я знал, что младенцы плохо спят ночами, но он давно уже не младенец, большой малыш. Мы все, включая меня и няню, заработали бессонницу.

— А вы думали, будет легко?

— Я тебя не злорадствовать позвал, — поморщился он. — А помочь.

Я вздохнула. Сенька заерзал рядышком, ему явно не нравилось, что я разговариваю с Каримом. А мне хотелось обнять его, усадить на колени, дышать им — но я помнила, как деликатен этот ребёнок. На контакт он идёт только сам, на него нельзя давить.

— Может тебе не нравится твоя новая кроватка? — спросила я у Сени.

Тот снова посмотрел на Карима. Затем перевёл взгляд на кровать. Показал пальцем. Не на кровать. На то, чтобы было за ней. Я сначала не обратила внимания, стесненная и обстоятельствами, и торчащим рядом Каримом.

Стена была расписана. Вручную, это явно было дорого, и уж точно красиво. Тёмное, черно-синее небо, луна и звезды, редкие, дымно-серые облака. Яркие звезды и снежинки, падающие вниз, как звезды. Я смотрела молча пару минут, а Сенька сел рядом, так близко, что я чувствовала его тепло, прикосновение его крохотной ножки к моей, и каждую секунду рядом с ребёнком хотелось запомнить и сохранить в сердце.

— Ну, — требовательно попросил Карим.

— Я думаю, Сеня боится, — догадалась я.

— Чего? Картинки?

Сенька положил руку на мою сверху, моё сердце снова вздрогнуло. Вот она, какая любовь, любовь матери к ребёнку, чувство ни к одному мужчине не рвёт так сердце.

— Его нашли на парковке. Было темно. Мороз. Возможно шёл снег. Кто знает, сколько он там стоял? Я думаю картинка вызывает у него не лучшие ассоциации.

— Ему было полтора года, — вспылит Карим. — Что он может помнить?

— Может и не помнит, — покладисто согласилась я. — Но страх остался. А вы, пока не научитесь воспринимать своего ребёнка, как живого человека с чувствами и потребностями, далеко не продвинетесь.

Карим встал. О, он был очень зол, я это видела. Вышел, набирая чей-то номер, хотя я думала, что сейчас психанет. Вернулся. И психанул, но иначе. В несколько шагов преодолел расстояние до кровати, ухватился за спинку, потянул её на себя.

Кровать была тяжёлой, сдаваться не хотела, но уступила напору разозленного мужчины. Заскрипела, завизжала тонко ножками о пол, скомкала по дороге ковёр, и поехала в сторону.

Внизу, под ней, пролегал маршрут игрушечной железной дороги, её тоже повредило. Поезд тронулся сам по себе, загудел, промчался мимо нас с Сеней, а затем сошёл с рельс в месте разрыва дороги.

Сенька опасливо встал и отошёл в сторону. Я с ним. Взяла его на руки и усадила рядом с собой на диван. Ещё со времен своего замужества я помнила — если мужчина что-то делает, к нему лучше не лезть. А Карим явно что-то задумал.

Оттолкал кровать в сторону. Тем временем в дверь позвонили. Карим пошёл открывать, вернулся с двумя пластиковыми вёдрами краски, валиком, и плоским тазиком в пакете.

— Не нравится, значит, — задумчиво сказал он.

Открыл ведро краски, вылил её в таз. Краска была радостно-жёлтого цвета, яркого и солнечного. Карим зубами содрал с валика обёртка, макнул его в краску, и провел по стене первый мазок. Чёрное зимнее небо перечеркнуло жёлтой полосой.

Потом полос стало все больше. Краска не пахла ничем, я решила не уводить ребёнка — пусть видит, что отец ради него может сделать что-то сам, своими руками. Я сидела, приобнимала его, наслаждалась каждым мгновением, а он внимательно наблюдал за покраской.

Карим явно красил в первый раз в жизни. Всё его лицо было покрыто жёлтой крапинкой. Руки. Одежда. Ноги в резиновых тапках. На полу желтели крупные кляксы. Каждые несколько минут он отходил назад, отыскивая непрокрашенные места и оценивая свой труд. В очередной раз сделав шаг назад, он наступил ногой в краску разлитую по полу, поскользнулся, и начал заваливаться назад, размахивая руками, разбрызгивая краску по комнате. Падения избежать не удалось — и сел Карим прямо на поезд, который жалостливо и обречённо хрустнул под его задницей.

— Наверное, не так бравый паравоз видел завершение своего пути, — сказала я.

У Карима в глазах — бешенство. А Сеня…Сеня засмеялся вдруг. Радостно и задорно, я такого смеха от него ещё не слышала. Он смеялся, а льдинки в глазах мужчины таяли.

— Чего мы сидим? — удивилась я.

У дверей валсля пакет, в котором Карим принёс таз. Заглянула в него — внутри, ожидаемо, набор кисточек. Самую маленькую дала Сеньке, себе побольше. Вскоре мы красили все. Сенька снизу у плинтуса, я посередине, Карим наверху. Затем шумно и грязно отмывали пол от краски, и Сеня помогал.

Потом я купала его в ванной, помогая отмыть жёлтые пятна. Карим стоял в дверях и смотрел.

— Краска совсем безопасная, — сказал он. — Спать в комнате можно, но я проветрил на всякий случай.

А я говорила с Сеней.

— Завтра меня не будет, — объясняла я. — Ты не пугайся. Я буду теперь иногда приходить к тебе в гости. Хорошо?

Время было уже совсем поздно. Сенька, одетый в пижаму, ел творожок. Сил у него совсем не было — засыпал сидя, поэтому он просто открывал рот навстречу ложке в моей руке. А потом просто закрыл глаза и уснул.

Я отнесла его в комнату, хаос которой был немного ликвидирован няней, уложила на кровать, укрыла одеялом. Затем склонилась и легонько поцеловала его в кончик носика.

Когда дверь квартиры Булатова закрылась за мной, эйфория последних часов отступила немедленно. Держала на плаву одна мысль — нужно ехать домой, там щенок голодный.