Глава 3

Настя

— Хорошая шутка, — делаю вид, что мне она понравилась. Даже выдавливаю улыбку.

Нет, ну, надо же такое сказать?!

Я и няня!

Но я все еще хочу работать в этой компании, потому стараюсь не показывать истинного своего настроения.

Девочка же, бросив на меня заинтересованный взгляд, возвращает его на отца.

А вот Демид Алексеевич, как смотрел на меня, так и продолжает.

— А это не шутка. С этой минуты ты няня, — говорит так уверенно и жестко, что дает сразу понять — мое мнение ему до лампочки.

А еще чувствую, как его аура давит на меня. Не физически. На каком-то ментальном уровне. Подавляет. Заставляет подчиняться.

— Но я устроилась к вам секретарем, — напоминаю, хотя и понимаю, что надежды мало. — И документы подписаны. Я уже в штате организации…

— Плевать, — отмахивается он от моих слов, словно от чего-то совершенно неважного.

Хочет продолжить, но тут я нахожу смелости перебить:

— Я никогда не была няней! Нет у меня опыта роботы. Я квалифицированный специалист по…

— Ты тратишь мое время, — грозно отрезает мужчина, не дав договорить. — Я же сказал, что видел твое личное дело. И там все написано. Где ты и кем работала.

Уголок его губ дергается в едва заметной усмешке.

Да, он издевается!

— Это была всего лишь недолгая подработка, на первом курсе универа! — оправдываюсь. Тогда деньги были нужны, вот я и устроилась в садик.

— Она не хочет… — жалобно проговаривает девочка.

Ее маленькие пальчики сминают складки дорогого костюма отца, и малышка сильнее прижимает себя к папе.

Блин! Малютку очень жалко. Как представлю, что она могла пережить, и что действительно не хочет, чтобы ее бросали и оставляли одну. Моя уверенность в том, что я в любом случае откажусь от роли няни, неосознанно пошатывается. Разве смогу я ее бросить?

— Хватит! — голос Демида Алексеевича громом разносится по залу.

Непроизвольно вжимаю голову в плечи. Девочка на коленях мужчины тут же испуганно затихает.

— В общем так, — продолжает Демид Алексеевич, обращаясь ко мне, — у меня нет времени искать настоящую няню, или другую кандидатуру. Сейчас ты сидишь с ребенком. И тогда я, возможно, забуду этот… хм… инцидент.

Мне кажется, или в этот момент его взгляд меняется? Босс будто вспоминает. И я вспоминаю. По телу проносится жар.

— Это не обсуждается. Иначе, забудь про работу моей компании. Как и карьеру в любой другой фирме. Уйдешь, сделаю так, что только в садик няней и сможешь устроиться.

Это удар под дых. Сильный. Аж, тяжело дышать становится.

Горький комок обиды застревает в горле.

Я так все эти годы старалась, столько сил потратила, мечтала… А теперь весь труд может пойти коту под хвост. Из-за чего?

Из-за прихоти влиятельного богача, что может себе позволить манипулировать людьми, как ему вздумается? Привыкшего так себя вести.

Но тут обращаю внимание на мокрые дорожки на щеках девочки. В ее глазах обида и страх.

Внутри меня начинают бороться разные эмоции.

Блин! Блин! Блин!

Не хочу, чтобы она плакала! Тем более, из-за меня.

И это только ради малышки. Ее очень жалко.

Правда, и иметь поломанную карьеру тоже ничего хорошего.

— Только на сегодня, — заявляю с гордо поднятой головой.

Пусть живее ищет настоящую няню.

Демид Алексеевич ничего мне на это не отвечает, словно моего ответа и решения не требовалось. Он аккуратно снимает дочурку с колен и ставит на пол.

— Оставайся с этой няней. Слушайся. Когда вернусь, поедем домой.

— А у тебя есть дом? Свой? — малышка заглядывает отцу в глаза.

— Есть, — кивает он. — Тебе должно там понравиться.

Мужчина встает и идет к двери. Малютка, вцепившись в его пиджак, семенит следом.

— Оставлю вас у себя в кабинете, — это уже мне.

И я следую за ним.

Наградой за неприятности сегодняшнего дня служат распахнутые глаза Оли, что молча провожала нашу процессию.

Забавно было наблюдать метаморфозы на ее лице. Особенно, когда она все же решила что-то сказать по поводу увиденного, как тут же захлопнула рот, под жестким взглядом босса.

— Будьте тут, — Демид Алексеевич заводит нас в кабинет. Тот самый, где мы впервые встретились. Где я предстала перед ним в одном нижнем белье.

Краска снова заливает мое лицо от воспоминаний.

Да что ж такое?

Мужчина, уже уходя, на мгновение останавливается передо мной. Нависнув скалой, бросает:

— Головой отвечаешь. Ей должно быть комфортно и не скучно.

И уходит, закрыв дверь.

Мы с малышкой дружно вздыхаем. Тяжело. Девочка еще и носом хлюпает. А потом я вижу, как ее личико меняет выражение. И из глаза снова начинают литься слезы. Малышка плачет почти беззвучно.

А у меня сердце сжимается.

— Ну, ты чего? — ласково обращаюсь к ней. — Твой папа просто очень занят. Как освободится, придет за тобой.

Приседаю на корточки пред ней, глажу по головке.

— А вдруг он тоже не вернется, как мама?

— Конечно вернется. Твой папа не из тех, кто бросает своих дочек. Это все знают, — пытаюсь успокоить ребенка уверенным тоном.

Правда, я особо про Демида Алексеевича ничего не знаю. Но надеюсь, он действительно не бросит этого ангелочка. В любом случае, его девочку нужно успокоить. И на что-нибудь отвлечь.

— Ты такая красивая, — говорю первое попавшееся. Лишь бы не молчать. — И на папу похожа.

Это правда. Есть у них общие черты.

— А как тебя зовут? — продолжаю я.

— Настя, — робко, сквозь слезы, сообщает она.

— Ух ты! Представляешь, я тоже Настя! Вот здорово! — восторженно заявляю.

Девочка чуть шире распахивает свои чудесные глазки и смотрит на меня.

— Правда? — спрашивает малышка.

— Конечно. Классно, да?

— Да, — на лице крохотульки появляется улыбка.

— Отлично. Буду называть тебя Настенькой. А лет тебе сколько?

— Четыре, — перед моим лицом появляется ладонь с четырьмя оттопыренными пальчиками.

— Ого. Целых четыре? Ничего себе!

Девочка уже не выглядит такой печальной, как пол минуты назад. Уже хорошо. И я продолжаю развивать успех. Не дело таким ангелочкам плакать. Как и любым другим детям.

— И что же ты любишь делать в свои четыре года?

— Ездить на автобусе, рисовать… — девочка задумывается над тем, что бы еще добавить.

— Я тоже люблю рисовать, — радостно сообщаю ей. Вот и нашлось дело, которым можно занять Настеньку. — А, давай, рисовать вместе!

— Давай! — тут же соглашается малышка, задорно улыбаясь.

— Сейчас, — развожу бурную деятельность по поиску чем рисовать и на чем.

— У меня есть карандаши, — Настенька лезет в маленькую разноцветную сумочку у нее на поясе. — Вот.

Она достает три огрызка цветных карандашей, и один простой. Девочка показывает самый короткий из них, розовый, почти затупленный, и грустно произносит:

— Мой любимый.

— Не переживай, — бодро отмахиваюсь я. — Папа тебе, знаешь, сколько карандашей накупит новых?!

— Сколько? — с надеждой спрашивает малютка.

— Много! — сообщаю ей.

И раздвигаю руки в стороны, показывая насколько это много.

Наятенька радостно хихикает.

Так, осталось найти листок, на котором можно будет рисовать.

Пробегаюсь взглядом по кабинету. Ничего подходящего не нахожу. Заглядываю в ящик стола. Там тоже нет. Не на документах же рисовать?

— Ты что ищешь? — спрашивает малютка, с любопытством следя за моими действиями.

— Листочек, чтобы рисовать, — объясняю ей. — И что-то найти пока не могу.

Лицо девочки тут же принимает грустное выражение.

Блин! Должны же быть хоть какие-то листочки.

Жаль, в кабинете принтера нет, вытащила бы лист из лотка. Видимо, Демид Алексеевичу все бумаги распечатывает помощник и секретарь.

И в дверь вдруг влетает Оля. Смиряет меня неприязненным взглядом. Девочку холодным.

Как говорится, вспомнишь нечто дурно пахнущее, так оно сразу появляется.

— Надеюсь, вы тут ничего не трогаете без разрешения Демида Алексеевича? — цедит она, подходя к столу и оставляя на нем несколько распечатанных листков.

— Слушай, его дочке не на чем рисовать, — обращаюсь к этой гадине. Причем, вежливо. — Ты не можешь, пожалуйста, принести какие-нибудь листочки. Я тут ничего такого не нашла.

— Пфф! — фыркает Оля и закатывает глаза. — Я, в отличие от некоторых, в няньки не нанималась. И мне Демид Алексеевич не давал распоряжений помогать няням. У меня другие обязанности.

После чего гадина уходит, хлопнув дверью.

Так и хочется крикнуть ей вслед: «Коза!». Ну, не при ребенке же. Да, и не хочется опускаться до оскорблений.

У Настеньки глаза снова становятся мокрыми.

— Мы не сможем порисовать? — голос ее дрожит.

— Сможем. Конечно, сможем — уверенно отвечаю ей.

Найти бы только на чем…

Тут бросаю взгляд на листы с распечатками, которые принесла Оля. Хм…