Глава 45

Я понятия не имею, сколько времени меня держат в подземелье, потому что тут нет ни единого окна, а из источников света — лишь коптящий факел на стене напротив решетки. В магическом изоляторе почти все время тошнит от слабости и ощущения, что невозможно нормально вдохнуть.

Мысли вязкие, как тина на берегу застоявшегося пруда. Кажется, что и пахнут так же. А, может, это в камере так пахнет? Не знаю.

Чем дольше я тут нахожусь, тем больше мне становится все равно, что происходит со мной. Кажется, пару раз кто-то приходит и задает вопросы. Один раз я вижу знакомое лицо, но в полумраке подземелья и сквозь туман усталости в глазах, не могу понять кто это.

Зато теперь я хотя бы отдаленно знаю, что меня может ждать, если, а точнее «когда», суд признает меня виновной в содействии мятежу. Меня лишат магии. И да, я теперь совсем не удивлена тому, что многие заблокированные маги полностью теряют интерес к жизни.

Просто для мага жизни без магии просто нет. И не потому, что скучно, просто она — это часть организма, как кровь или лимфа.

Большинство воспоминаний будто блекнут, выцветают, стираются, как будто их и не было. Вот и получается, нет прошлого, нет будущего, есть одно бесцветное настоящее, в котором не хочется находиться.

Было бы лучше, если бы я ушла, как хотел ректор? Тогда я бы просто вернулась в свой мир, нашла бы новую работу, а обо всем произошедшем вспоминала как об удивительном сне.

Но я ни о чем не жалею. Я понимаю, что даже в этом кошмарном безразличии у меня есть то, что меня держит: дети не попали в руки принцу — это раз, и два — Эриан. Когда мне становится совсем плохо, перед моим мысленным взором предстает тот самый взгляд, которым Эриан смотрел на меня, когда сказал, что любит.

Кажется, что каждый раз, когда я его вижу, он обещает, что вытащит меня отсюда.

— Орвелл, на выход, — слышится как будто с обратной стороны водяного пузыря.

Потом магические щиты падают, а я получаю возможность нормально вдохнуть. По телу тут же растекается обжигающее ощущение от того, что магия начинает течь. Покалывает так же, как если бы я пересидела ногу. Больно, но чувство облегчения пересиливает.

Ожидаю, что со мной будут обращаться грубо, но вместо этого охранник смотрит на меня с сочувствием, даже виной. Как будто он рад бы выпустить меня, но вынужден подчиняться.

Впрочем, я его понимаю. Вся вина лежит на одном недочеловеке… Хотя я больше чем уверена, его тоже можно оправдать, если копнуть поглубже.

На меня надевают антимагические наручники и повязку на глаза. Как интересно… Чтобы не знала, куда бежать? Или по какой причине?

Дрожа и пошатываясь, я ощущаю сильные руки, которые уверенно ведут меня вперед. Тяжесть наручников на запястьях и повязка на глазах заставляют ощущать себя совершенно беспомощной. Сердце бьется как бешеное, пока меня ведут по тихим, безлюдным коридорам академии. Лишь изредка эхом доносятся приглушенные голоса студентов.

Что они сейчас думают? Что Ядовитая Сандра наконец-то получила по заслугам? Что отольются кошке мышкины слезки? Или понимают, что я и Эриан сделали это для того, чтобы защитить таких же, как они, студентов?

Затем меня выводят на улицу, и на меня обрушивается сразу каскад ощущений, создающий безумный контраст с магическим изолятором. Солнечные лучи пробиваются даже сквозь плотную повязку, ослепляя меня, звуков, ощущений так много, что меня это и дезориентирует, и радует одновременно.

Меня усаживают в экипаж и громко захлопывают дверь. Слышу, как запирается щеколда — чтобы не сбежала. Колеса тихо поскрипывают, а размеренные покачивания сбивают с толку.

Время от времени я слышу приглушенные голоса охранников, сопровождающих меня. Они о чем-то переговариваются, но слова доносятся до меня как сквозь вату. Значит, и глушащее плетение накинули.

Уже в который раз вспоминаю Сильвио. Как он? Наверняка на нем произошедшее со мной тоже отразилось. Успел ли он передать записывающий цветок?

Прислушиваюсь к запахам и звукам, пока не начинаю слышать, как снаружи нарастает городской гомон: мы почти приехали?

Экипаж останавливается, и меня вытаскивают, подталкивая вперед. Ноги едва держат, и я спотыкаюсь, но крепкие руки охраны не дают мне упасть.

Мы идем по широким коридорам, где эхом разносится гулкий звук шагов. Я даже не видя, ощущаю на себе любопытные и осуждающие взгляды людей, собравшихся здесь. Страх сковывает меня, перехватывая дыхание.

Охранники усаживают меня на деревянную скамью, снимают повязку, а сами занимают места по бокам. Первое, что я ощущаю — это яркий, ослепительный свет, режущий мои глаза. Они болезненно щурятся, пытаясь приспособиться к резкому переходу из темноты к свету. Постепенно образы вокруг становятся более четкими, обретая четкие очертания.

Меня поражает величественность и помпезность зала суда — высокие потолки, украшенные резными колоннами, тяжелые бархатные шторы, величественные фигуры судей в парадных одеждах.

Лица людей, заполнивших зал, совершенно незнакомы мне, хотя, вполне возможно, Алессандра была знакома с ними лично. На их лицах брезгливость, презрение, насмешка и радость, что это не они, а я нахожусь на скамье подсудимых. Я ощущаю себя загнанной в ловушку крошечной мышью перед свирепыми хищниками.

Но даже несмотря на страх, я не испытываю ни вины, ни раскаяния. Собрав всю свою волю в кулак, я выпрямляюсь и поднимаю голову, глядя прямо в глаза судьям. Несмотря на скручивающую внутренности тревогу, я стараюсь держаться уверенно.

Чувствуя, как дрожат мои руки, я сжимаю кулаки и прижимаю к юбке, чтобы скрыть это проявление слабости. Пусть мое сердце бьется как бешеное, пусть ладони покрываются испариной, я не дам им увидеть мой страх.

И как это было раньше, не отступлю.

Дверь с противоположной стороны открывается, и в зал входит принц Альберт. Он тут же находит взглядом меня, и, кажется, меня прожигает ненавистью и такой яростью, что они готовы спалить меня.

Какая-то безмозглая девка нарушила его планы! Плевать. Я уверена, что теперь он не доберется до этих детей.

Невысокий мужчина в строгой форме, стоящий у стола судьи, встает и громко объявляет:

— Встать! Суд идет!

Судья, седовласый мужчина в темной мантии, степенно входит в зал и занимает свое место. Обведя взглядом притихший зал, судья громко объявляет:

— Прошу садиться.

Все присутствующие тут же садятся, замерев в предвкушении.

Судья открывает толстую папку с материалами дела. Натянув на нос очки в тяжелой оправе, он бегло просматривает содержимое, делая пометки на полях.

Откашлявшись, судья начинает зачитывать вслух вступительное слово, открывая первое заседание. Каждое слово кажется камнем, который призван утопить меня.

Заканчивая свою речь, он еще какое-то время хмуро всматривается в документ, а потом поднимает на меня взгляд.

— Линию обвинения Его Высочество ведет сам, — судья снова прочищает горло. — В качестве защиты госпожи Орвелл выступает… гера Иргания Дроуфор.

Кто⁈ Иргания? Черт. Если до этого меня ждала блокировка силы, то теперь это точно смертная казнь.