47 глава

Кажется, что постельный режим продолжается целую вечность. В стенах больницы я почувствовала первые шевеления сына и чётко осознала, как, оказывается, больно любить человека. Особенно на расстоянии. Такое чувство, что сердце вырвали из груди и бросили в кипящий котел. Почти месяц прошёл с того дня, когда я видела Пашу в последний раз. Разве возможно так долго держать человека в клетке? Звягинцев ходатайствовал об изменении меры пресечения для Измайлова на иную, более мягкую, но ему два раза отказывали. И как, спрашивается, не переживать? Да, мне есть ради кого собирать себя по кусочкам, но это сложнее делать, когда теряешь надежду и не получаешь никаких положительных новостей. Их и в самом деле катастрофически не хватает.

Не знаю, что бы чувствовала на месте Паши, но уверена, ему сейчас так же непросто, как и мне. Отличие лишь в том, что я окружена заботой, поддержкой его друзей, а он один. Понятия не имею, в каких условиях его содержат. Это самое сложное — отключать мысли и воображение, в котором царит беспросветный мрак.

Медсестра делает мне «укол спокойствия» на ночь, — так его называет Багдасаров, — и я проваливаюсь в сон после просмотра очередного фильма. В этот раз Эрик сжалился и включил комедию. Я отвлеклась от навязчивых мыслей, но всего лишь на пару часов.

Мне снится сон, будто я слышу тихий говор мужских голосов.

— Нет, не буди её. Тише. Она на сильнодействующих препаратах. Не хватало, чтобы на эмоциях ей опять стало хуже. И ты бы в порядок себя привёл. Мы не для того её выхаживали месяц. Выходи из палаты.

— Сейчас выйду. Дай на неё посмотреть, — доносится голос Измайлова так отчётливо и ясно, словно это происходит наяву.

Хочу открыть глаза, но действие введённого лекарства сильнее, и я проваливаюсь в пустоту. Голоса и видения исчезают. Даже не знаю, что лучше. И то, и другое приносит боль.

Утром я долго не могу ухватиться за нить сознания, чувствую себя разбитой, а когда всё же выныриваю на поверхность, жму на кнопку вызова медсестры, чтобы попросить снизить дозу снотворного. Жутко с него штормит. Полночи мерещилось, что Паша был рядом, а Эрик выгонял его из палаты. Витать в облаках приятно, но ведь так недалеко и до помутнения рассудка.

— Софья, как настроение? — интересуется Настя, молоденькая медсестра, которая мне очень нравится. — Что-то беспокоит?

Она смотрит на меня слегка встревоженными глазами. Достаёт тонометр и измеряет давление, внимательно наблюдает за моим лицом.

— Всё в порядке. Но пожалуйста, хватит мне вводить снотворное. Я и сама могу засыпать, — прошу хриплым ото сна голосом. — А ещё от него голова кружится.

— Это назначения врача. Как я могу что-то решать за его спиной? Голова может кружиться от недостатка воздуха. Сейчас открою окно, проветрю.

— Мне нехорошо с них, — продолжаю я настаивать. — Начались галлюцинации. Всю ночь снились странные сны. Я так больше не могу… — Осекаюсь, потому что дверь в палату открывается и на пороге появляются Эрик и Аня.

Сердце делает кульбит. В прошлый раз они появились вдвоём для того, чтобы сообщить мне, что Пашу не получается вытащить из тюрьмы и насколько всё затянется, сложно сказать, потому что у Габузова случился инфаркт. Очень слабо верится, что настоящий. Я не желаю никому зла, но если бы имела возможность, то сделала бы ровно то же, что и Паша, — избивала бы Габузова до тех пор, пока он не начал молить о пощаде. И не факт, что смогла бы остановиться.

— Что случилось? — шёпотом выходит из меня, и всё сжимается внутри от нехорошего предчувствия.

— Ничего плохого. Но эмоций сейчас будет много. Ты, главное, помни, что угроза выкидыша сохраняется. Без резких движений и чувственных всплесков, — вкрадчивым голосом говорит Аня.

— Ты ни грамма не успокаиваешь меня этими словами.

— Знаю. Но ты думай о ребёнке в первую очередь, хорошо? — снова предупреждает сестра.

Эрик бросает взгляд в сторону двери и едва заметно кивает. Через мгновение в палату заходит Паша с огромным букетом. Живой, невредимый, немного осунувшийся и уставший. Я громко всхлипываю и закрываю рот рукой, призывая всё своё мужество, чтобы не заплакать.

Значит, это была не галлюцинация? Он приходил ко мне ночью? Боже…

Измайлов приближается, оставляет букет на стуле и садится на кровать. Я бросаюсь ему на шею.

«Не сон. Это был не сон», — стучит в висках.

Глубоко втягиваю его запах, целую щёки, губы, прижимаюсь с такой силой, будто боюсь, что он снова оставит меня. Очень тяжело переживать разлуку. Но я готова на всё, лишь бы Паша был на свободе. Плевать на штамп в паспорте и на то, что я не буду носить его фамилию, если он не сможет её дать. Мне действительно плевать на подобные мелочи. Лишь бы он был рядом.

— Паша… — шепчу ему в губы и льну к напряжённому телу.

Измайлов не торопится говорить что-либо вслух, не целует меня в ответ. Молчит и смотрит в лицо, гладит уверенными движениями по спине. Руки забираются под футболку, я чувствую, как дрожат его пальцы, а дыхание становится неровным.

— Что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне. Прости меня, что пошла в тот день в офис. Я не думала, что…

Он всё же прерывает поток слов, который льётся из меня, и целует.

Настаёт моя очередь дрожать. От его силы, напора, запаха. Мысли путаются. Я испытываю счастье от понимания, что он здесь и это не мираж.

— Пожалуйста, не заставляй меня никуда улетать. Я не хочу. Прошу, — шепчу, когда Паша даёт мне передышку. — Буду сходить с ума от волнения и однажды потеряю рассудок, а ты будешь один воспитывать нашего сына, — в шутку угрожаю я, хотя и не уверена, что шучу. И впрямь чуть с ума не сошла за эти дни, пока его не было рядом.

Измайлов крепче прижимает меня к себе. Понимаю, что прошу о невозможном, но говорю всё, что чувствую, и не хочу прятать бурных эмоций.

— Сына? — спрашивает он, нежно проводя рукой по моим волосам.

— Да, Паша. Это мальчик. — Отстранившись, я наблюдаю за его реакцией.

Измайлов выглядит обескураженным. Был уверен, что у нас будет девочка? А внутри меня борется за жизнь красивый губастенький мальчик, которому вскоре потребуется отец. Особенно если характером пойдёт не в меня. Вряд ли я справлюсь с воспитанием нашего сорванца без крепкой мужской руки.

Паша берёт мою руку и подносит ко рту. Замечает кольцо на безымянном пальце и довольно поджимает губы. Я не снимаю его с того самого дня, когда Измайлов это кольцо мне надел. И не сниму.

— Имя придумала? — улыбается он, а я то и дело срываюсь на дрожь от того, как он смотрит. Будто видит насквозь.

Отрицательно качаю головой.

— Хочу, чтобы ты это сделал, — отвечаю без раздумий.

— Вечером этим и займёмся. И желательно без свидетелей. — Паша поворачивает голову и стреляет глазами в сторону Ани, Эрика и медсестры, которые застыли в дверном проёме и наблюдают за нами. — Можно мы побудем наедине? Если что, Софья умеет пользоваться кнопкой экстренного вызова, но я убеждён, что это не понадобится. У нас всё будет хорошо, — заверяет он собравшихся.

Я замечаю, как Аня смахивает слезу со щеки и тут же выходит, пряча счастливую улыбку. Эрик и Настя покидают палату следом, и мы остаёмся с Пашей одни.

— Я очень за тебя переживала. Очень…

— Это заметно, — печально вздыхает Измайлов. — Больше так не пугай, — продолжает он и слегка щурится, рассматривая моё лицо, — если не планируешь овдоветь раньше времени.

Снова прижимаюсь к нему, обнимаю за плечи.

— Я безумно скучала. Сильнее, чем ты думаешь.

— Всё будет хорошо, Софья, — вновь заверяет Измайлов, обнимая в ответ. — Я обещаю.