49 глава

Восемь месяцев спустя

— Ты уверена, что их можно одних оставлять с детьми? — спрашиваю я, наблюдая, как Измайлов и Асадов в гостиной развлекают сыновей и при этом громко смеются. Будто сами малые дети.

Можно долго смотреть на них и при этом испытывать странные чувства. Это и нежность, и тревога, и восхищение — бесконечный калейдоскоп.

— Справятся, — невозмутимо отвечает Наташа и продолжает спокойно зашнуровывать Тимуру кроссовки. — Это знаешь, как говорят? Появляется первый ребёнок — всё стирается, гладится, бывает, что и по два раза, так как должна быть стерильность. Когда появляется второй ребёнок — стирается, иногда гладится, главное, чтобы он не ел из миски кота, а когда третий — если он поел из миски кота, то это проблемы кота. Что-то в этом есть, — усмехается она и выпрямляется, одёргивая пиджак.

Тоже смотрит в сторону мужчин и ласково улыбается.

— Неплохо смотрятся, да? Им идёт.

Я утвердительно киваю.

— Мам, я котика хочу, — говорит Тимур.

Наташа опускает голову и задумчиво смотрит на сына.

— Ох, Тим… Обещаю, что будет, но чуть позднее.

— Когда? — Тимур серьёзно сдвигает брови.

— На твой день рождения. Договорились?

— У меня он недавно был. Это долго ждать. Я сейчас хочу.

— Весь в отца, — притворно вздыхает Наташа. — Вечером поговорю с папой, и мы что-нибудь придумаем, хорошо?

Тимур печально кивает, берёт робота с комода и направляется к двери. Колбасье достаточно озвучить своё желание Измайлову, и тот втихую притащит ему и кота, и собаку, и кого он только пожелает. Подкину малышу идею, когда Наташа не будет нас слышать. Или озвучу желание Тимура Паше.

Я бросаю взгляд на счастливого Измайлова, который держит на руках сына, и сердце наполняется нежностью.

— Идём, — тянет за собой Наташа. — Поверь, через час или два они начнут искать нас по маячкам и молить о том, чтобы вернулись.

— Маячкам? — изумлённо приподнимаю брови.

— Конечно. — Наташа вытаскивает телефон из кармана и крутит им перед моим носом. — Ты что, впервые слышишь об этом? Когда ты сюда прилетела, тебе установили маячок, с дополнительным оповещением на смартфон Динара. Паша очень переживал.

— С ума сойти. Почему я узнаю об этом только сейчас?

— Правда, что ли, не знала? — хмыкает Наташа.

Я отрицательно мотаю головой.

— Необходимые меры безопасности. Они не могут быть с нами всё время, но им спокойнее, когда всё под контролем.

Даже и представить не могла, что всё так… серьёзно.

Мы выходим на улицу и подходим к машине.

— Мам, хочу мороженое и новую игрушку.

— Сейчас всё будет, Тим, — заверяет Наташа.

Мы нечасто выбираемся куда-то одни, без детей. Тимур не в счёт — он почти не капризничает, и вообще, столь серьёзного ребёнка я ещё не встречала. Весь в Асадова. Наверное, и Давид в него пойдёт. Неосознанно ловлю себя на мысли, что у меня три сына. У Паши крепкая привязанность к Динару, и я теперь прекрасно понимаю почему. Муж видит в нём старшего брата, поддержку, наставника, родного человека. То, чего был лишен в детстве. Это сложно объяснить словами, но после рассказа Паши о своей жизни, его отношение к Асадову для меня закономерно.

Мы едем в парк, затем в торговый центр — там кафе и детская комната. Тимур, несмотря на свою чрезвычайную серьёзность, растёт активным ребёнком. Мы с Наташей заказываем себе по кофе и смотрим на часы.

— Пора возвращаться. Три часа уже гуляем. У меня молоко пришло, — говорю я, испытывая сильное чувство дискомфорта.

— Да. — Наташа тоже морщится. — И у меня пришло. Это мы горячей жидкости выпили, — кивает она на стаканчики.

Так себе ощущение. Не роды, конечно, но и приятного мало, особенно когда находишься далеко от малыша и не можешь приложить его к груди.

Тимур вырубается в машине почти сразу же. Наташа предлагает заехать в офис, буквально на десять минут, чтобы забрать кое-какие бумаги. У неё своё турагентство, она обожает свою работу. Я далека от этой сферы, но Наташа с таким увлечением обо всём рассказывает — хочешь не хочешь, а заинтересуешься. На всё про всё уходит ещё примерно полчаса, и мы наконец направляемся к дому. Но не доехав до него пару километров, попадаем в небольшое ДТП. Зеркалом цепляем соседнюю машину.

— Чёрт, — чуть ли не плачет Наташа и, бросив на Тимура тревожный взгляд, включает аварийку и тянется к двери.

Я оглядываюсь и замечаю огромного, высокого мужчину в чёрной ветровке.

— Ты куда? Сиди.

Мужчина настроен крайне недружелюбно. Дёргает ручку и, когда дверь не поддаётся, начинает настойчиво стучать в окно.

— Звони Динару и не смей выходить, — говорю я.

— Погуляли, — сокрушается Наташа и цокает языком. — Да что же за невезение. Нет, не нужно никому звонить. Сейчас всё решим.

Чуть опустив стекло, она быстро начинает говорить на немецком. Мужик, пробегаясь по Наташе похотливым взглядом, требует возмещения ущерба и просит, чтобы она вышла из машины.

— Не выходи. Он неадекватен, — пугаюсь я и тянусь к телефону. Набираю Пашу.

Измайлов отвечает почти сразу, обещает быть с Динаром через несколько минут и завершает разговор.

Мужик вдруг резко ударяет кулаком в стекло, и мы вздрагиваем.

— Я думала, если буду вежливой, то эта наглая скотина отстанет от нас, — произносит Наташа.

— Попытка засчитана. Попытка провалилась.

Тимур просыпается от шума и начинает испуганно смотреть по сторонам.

— Сынок, сиди в кресле, — просит Наташа.

Ребёнка действительно опасно брать к себе. Вдруг этот придурок захочет разбить стекло?

Мужчина отходит к своей машине, зачем-то открывает багажник и ненадолго исчезает из поля зрения. А что, если действительно разобьёт нам сейчас стекло? Мне почему-то становится не по себе.

— Что за ерунда?! — досадливо вскрикивает Наташа. — Я всего лишь немного поцарапала ему бампер, и он прекрасно видит, что с нами ребёнок. Почему нельзя мирно разойтись?

Представляю Пашу или Динара в подобной ситуации и не могу уложить в голове, чтобы кто-то из них так по-хамски себя вёл.

Когда рядом с нами останавливается внедорожник Асадова, я облегчённо выдыхаю, а когда Динар с Пашей выходят из машины с детьми на руках — пропадает дар речи. Это выглядит впечатляюще, невозможно отвести взгляд. Уверенные в себе, сильные, мужественные, на их лицах ни тени сомнения или тревоги, в отличие от наших. Они направляются к нам. Наташа открывает дверцу и забирает Давида, а Асадов идёт к мужику, который недоволен, что женщина не вышла к нему на разборки. Я открываю дверь со своей стороны и беру Лёшу на руки.

Паша не отходит от нас. Облокотившись о крышу, наблюдает за мной и сыном. Изредка поглядывает в сторону Асадова.

— Испугалась? — спрашивает, чуть прищурившись.

— Да. Неадекватной реакции мужчины. Я уже отвыкла от подобного. К хорошему быстро привыкаешь. Далеко не все такие здравомыслящие и благородные, как ты и Динар. Вы эффектно смотрелись.

— Да, — улыбается Наташа. — Максима не хватало со своим младшим.

— Пусть отдохнут с Надей от своего детского сада, — усмехается Паша.

— Ага, и с пятым вернутся, — иронизирует в ответ Наташа.

— Всё может быть, — загадочно улыбается Измайлов и подмигивает мне.

Сын жадно чмокает губами, почувствовав мой запах, и Паша шире расплывается в улыбке.

— Кто-то проголодался? Корми, лап. Я страхую.

— И я покормлю, — вновь подаёт голос Наташа. — Паш, возьми, пожалуйста, Тима, прогуляйтесь поблизости, а то он изнудился.

— Хорошо, — соглашается Измайлов и идёт за своим любимцем.

— Фух. Ты права. Я действительно отвыкла от подобных аборигенов, — кивает Наташа в сторону мужика, с которым разговаривает Динар.

Я ищу глазами Пашу — он сидит на корточках и о чём-то разговаривает с Тимуром. Тот ему улыбается. Всё сжимается внутри от нежности и счастья, от понимания, какой прекрасный мужчина и человек встретился мне на пути. А ведь я по глупости чуть не оттолкнула его.

— Если годика через два ещё родим по одному, то действительно можно открывать детский сад, — смеётся Наташа и поправляет одежду, покормив сына. Трогает грудь с правой стороны и морщится. — Хотя мне пока больше нежелательно. Дохленькая я. И сердце слабое. Ещё одно кесарево… Это жёстко. Не представляю, как женщины переживают это по четыре и больше раз.

— Сама не зарекаюсь, ибо наследственность так себе. По-женски проблем много.

Паша отводит Тимура к машине Асадова и усаживает в детское кресло. Подходит к нам и, открыв дверь со стороны Наташи, кивает на внедорожник, припаркованный неподалёку.

— Пересаживайся. Динар всё решил. Сейчас расплатится с мужиком и домой поедете. Я пригоню твою машину.

Чувств со временем не становится меньше. Наоборот. Ощущение, будто меня накрывает волнами и каждый раз тянет на глубину всё сильнее.

— Нанянчились? — спрашиваю, когда мы остаёмся наедине.

— Угу. — Измайлов смотрит в нашу сторону. — Уже через час начал без конца повторять «мамама». Лапуль, ты чего так странно улыбаешься?

— Будешь смеяться.

А может, и удивишься.

— Ну.

— Во время схваток я корчилась от боли и говорила, что больше никогда и ни при каких обстоятельствах не соглашусь на эту авантюру, помнишь?

Паша кивает.

— Беру свои слова обратно. Хочу много маленьких Измайловых. Ради разнообразия можно девочку, но все остальные должны быть исключительно мальчиками, твоими копиями. Миру нужны такие сильные и самодостаточные мужчины.

— Ты ещё, что ли, хочешь? — удивляется он. — Года ведь не прошло, Софья. Беременность проходила тяжело. Я буду честен: ничего против не имею, но нужно полностью обследоваться, исключить риски. А то вдвоём ходить в салон и закрашивать седые корни влетит в копеечку.

— Скряга, — хмыкаю я, и Измайлов расплывается в улыбке.

Берёт в руки телефон и записывает нас к врачу на следующий неделе.

— Ты… Ты… — не могу найти проходящих слов.

— Только не говори, что лучший мужчина в твоей жизни. Буду обвинять в лицемерии, потому что слышу, как это ты нашёптываешь каждый день сыну.

— Ты не просто лучший, ты самый важный и самый любимый.

И я буду самой счастливой, если маленьких мужчин, которыми буду восхищаться и так же сильно любить, станет больше.

Касаюсь Пашиной руки. Он бросает взгляд на меня, опускает глаза на спящего сына. Я помню своё обещание, что стану его тылом, человеком, на которого он всегда сможет положиться. Но пока Паша этот тыл. А я всего лишь небольшая точка опоры. Влюблённая не просто в красивую оболочку, а в человека, который отдаст за меня и наших детей жизнь, если это потребуется.

Измайлов включает поворотник и прижимается к тротуару. Протягивает руку и гладит меня по щеке. Снова накрывает волнами эйфории и тянет на глубину, когда он так смотрит. Дыхание становится учащённым.

— Понравилась ты мне с самого начала, лап. Милая такая, глаза как у кошки сверкают, когда злишься.

— Как у блудной? — вспоминаю я.

— О да, — соглашается Паша. — Блуда в тебе много, — усмехается он и вдруг становится серьёзным. — Но больше мне нравится, когда твои глаза сияют от любви. Так, как ты, ещё никто и никогда на меня не смотрел. Моя это заслуга или твоего большого сердца — не знаю. Эти чувства часто терзают, от них рвёт в клочья всё внутри, особенно когда срываюсь по пустякам или необходимо быть далеко от вас. Но это того стоит.

Закусываю губу и не могу отвести от него глаз. Если бы не спящий маленький человек на руках, я бы уже сидела на Измайлове верхом и целовала. Что, впрочем, и собираюсь всё-таки сделать. Перекладываю сына в детское кресло и пристёгиваю. Минуя коробку передач, сажусь на Пашу и обнимаю за шею.

— Ай-яй-яй, лап, ну что за легкомысленное поведение? — подначивает он. — Наташа будет в бешенстве, когда узнает, чем мы занимались в её машине.

— До блуда не дойдёт, — усмехаюсь я. — Показать тебе космос в одно касание?

Это не мои слова. Паша так часто говорит, когда мы остаёмся наедине, а сын спит в детской.

— Попробуй, лап, — с вызовом произносит он. — Только сильно не увлекайся. Зрителей много.

Я впиваюсь губами в его рот. Измайлов на секунду замирает, а потом отвечает мягким напором языка. Чувствую под собой твёрдость и вжимаюсь в неё сильнее. Все ощущения рядом с ним — до вспышек перед глазами. Действительно, космос. Да, любить иногда очень больно, безумно тоскливо, особенно когда Паша уезжает в командировки — он много сил и времени отдаёт работе. Приходится собирать волю в кулак и отпускать его, но в такие мгновения, как сейчас, я самый счастливый человек на свете. И как же приятно осознавать, что эти чувства взаимны.

— Мои глаза так сияют, благодаря тебе, — говорю задыхаясь. — И это никогда не изменится, Паш. Обещаю.

Конец