ГЛАВА 4

Мирьям – Спасибо, – тихо благодарю, не оборачиваясь. Конвульсивно сжимаю непослушными, будто заледеневшими пальцами прохладную ткань лацканов мужского пиджака-стрейч. Садулаев даже не представляет, каких титанических усилий мне стоит, чтобы голос не сорвался, а самообладание не полетело в пропасть отчаянья. Что-то невесомо касается макушки, а затем затылка… словно фантомная ласка. Прикрываю глаза. Я прекрасно помню, как Давид в не таком уж и далеком прошлом проводил ладонью по моим распущенным волосам. Перебирал тяжелые пряди, подносил их губам, вдыхая аромат яблочной свежести с капелькой душистого меда. Только сейчас я не понимаю, показалось мне это или нет? Может быть, эти касания и вовсе не дело рук Давида, а игра прохладного ветерка и моего тоскующего по нему воображения. Тяжело вздохнув, обреченно оборачиваюсь, чтобы лицом к лицу встретиться с бывшим женихом. Взгляд упирается в широкую мощную грудную клетку, обтянутую лишь тонкой тканью белой рубашки в едва заметную вертикальную полоску. Приоткрываю губы, жадно глотая воздух. Кажется, что Давид стал еще выше, еще сильнее. А может, это из-за того, что в моем положении нельзя носить каблуки, поэтому на ногах скромные бежевые лодочки. У них почти плоская подошва, которую даже язык не повернется назвать танкеткой. Взгляд скользит вверх, к мужской жилистой шее, где бьется крупная светло-голубая жилка пульса. Она так лихорадочно дергается, что я понимаю: как бы Давид не старался показать, что все случившееся между нами более полугода назад похоронено под руинами прошлого – оно все еще теплится жизнью! Внутри что-то предательски переворачивается, когда я заглядываю в черные глаза, в которых, кажется, отражаются все звезды небосвода. Совсем теряюсь в беснующейся в них буре. Брошенные им ранее мне в лицо обвинения такие странные и жестокие, что я до сих пор не могу прийти в себя после услышанного. Неужели Давид принимает за истину то, что озвучил?! Нет, отказываюсь верить! Можно обменяться тысячей гневных слов и обвинений, пропитанных ненавистью, но не сказать главного. А можно молча смотреть в глаза… и поведать обо всем. Я вижу в них затаившуюся печаль и тоску. Эти агатовые глаза не врут! Язык может скрыть правду, исказить истину, что-то сказать со злости, а глаза – никогда! То, что я вижу в них, никак нельзя назвать безразличием. С губ, словно само собой, срывается: – Давид, я ничего не крала, – смотрю прямо, не отводя взгляда. Мне нечего скрывать. – Если надо, я поклянусь всеми святыми, – не выдержав, говорю звенящим голосом, в котором слышны отголоски зарождающейся истерики. – Я даже не понимаю, о чем идет речь! Садулаев поднимает руку и нежно проводит костяшками пальцев по моей щеке, покрытой лихорадочным румянцем. Все мое существо трепещет, тянется к нему, словно цветок к солнцу. – Все бы ничего, малышка, – хрипло говорит Давид, заправляя мне за ухо выбившуюся из общей массы волос темную прядь, – но я видел собственными глазами. Прежде, чем исчезнуть, ты прихватила с собой не только чек, выписанный моим отцом для юриста, но и проект, на который я положил половину своей жизни, – пугающе холодно заканчивает Давид. Он грубо разбивает все мои надежды на острые осколки, в отражении которых виднеется моя беспомощность. Зачем он обманывает?! Ледяной мороз в его голосе совершенно не сочетается с мягкими скользящими движениями горячих пальцев по моей щеке. Может быть, я схожу с ума? «Я так это не оставлю!» – кричит во мне та Мирьям, которую так долго и упорно пытались сломать все, кому не лень. – Но это невозможно! – мотаю головой из стороны в сторону. – Я никогда бы так не поступила с тобой. Давид отводит взгляд и мрачно кривит уголок рта. Я не могу отвести глаз от его гордого четкого профиля и гладкой смуглой кожи. А когда черные глаза вновь устремляются на меня, в них отражается самое настоящее дьявольское пламя. Меж бровей Садулаева появляется небольшая вертикальная бороздка. – Не поступила бы… Черт с ними, с деньгами, но как ты могла сбежать накануне свадьбы, ммм, Мирьям? – мускул на щеке Давида заметно дергается, и мое сердце принимается тоскливо сжиматься и кровоточить. – Я… – Не надо, Мирьям. Я уже понял, что не смог стереть из твоего сердца чувства к Максуту, – ходящие ходуном желваки на скулах Давида доказывают то, что ему совсем не просто дается разговор. Он резко сворачивает тему, будто ему невыносимо говорить о младшем брате. – У меня есть весомые доказательства твоей кражи, – волевой подбородок каменеет, красиво очерченные губы поджимаются так, что нет просвета. – Ты знаешь, как я к тебе относился. Неужели ты думаешь, что меня бы успокоили голословные обвинения? Вбираю воздух в легкие, но ничего не могу произнести. Сердце рвется на лоскуты от несправедливости. Это не правда! Зачем он так со мной?! А зачем приплёл сюда Максута?! А что, если кто-то оговорил меня? Например… отец Давида. Он мог! Садулаев Мансур Шамилевич ясно дал понять, что не хочет видеть в невестках сироту-бесприданницу. Не сдержавшись, всхлипываю и совсем не как леди утираю побежавшие слезы рукавом пиджака, причем, его пиджака. – Пожалуйста, поверь мне! – складываю ладони в молитвенном жесте и темный зрачок Давида, дрогнув, расширяется. – Я даже в глаза не видела ни эти деньги, ни этот проект! Это твой отец сказал? Я, правда, не… – Я бы тебе поверил, малышка, – обрывает Давид. В его голосе слышится искреннее сожаление, от которого рой мурашек бежит вдоль позвоночника. Понимаю, что сейчас ничего хорошего я не услышу. – …но, – красноречиво усмехается Садулаев, – то видео – это факт твоего предательства. Если думаешь, что я все прощу тебе за твои красивые глазки, то ты ошибаешься. Я ещё не решил, что делать с тобой. – Видео? – повторяю растерянно за Давидом, который выглядит смурнее тучи. – Какое еще ви… Дверь на балкон отворяется, и я поспешно делаю шаг назад, подальше от Давида. Его рука больше не касается моей щеки и зависает на какие-то доли секунды в воздухе, прежде чем опуститься вдоль тела. – Давид, дорогой, мне кажется или ты действительно бегаешь от меня весь вечер? – деланно усмехается Камилла, пряча за белоснежной улыбкой досаду и негодование. – О, Мирьям… вы тоже здесь… – Что ты хотела, Камилла? – обращается Давид к блондинке, пряча руки в карманы брюк. Садулаев становится таким образом, что я нахожусь за его спиной, словно под защитой. Удивительно, но Давид не выглядит, как человек, чья невеста только что застукала его наедине с другой женщиной. Вижу, как сужаются ореховые глаза, когда Камилла замечает, чей именно пиджак накинут на мои плечи. Поспешно снимаю его с себя и протягиваю дрожащей рукой Давиду. Он спокойно, без слов, вновь надевает его на меня. Хочу возразить, но тут замечаю внимательный взгляд Камиллы, направленный в полутьме на мою талию. Быстрее молнии запахиваю края пиджака и тараторю: – Я вызвала такси, меня уже ждут, – вру и не краснею. Главное, выбраться из этой западни. Оборачиваюсь на самом выходе. Камилла бурно дышит, не скрывая ненависти. Давид в свою очередь, не спускает с меня глаз, словно ни на один миг не хочет потерять из поля зрения. – Мирьям, я тебя подвезу, – голос Садулаева звучит уверенно. Он вынимает из кармана ключи от автомобиля и делает шаг ко мне. Меня раздирают противоречивые чувства. Тянущие ощущения внизу живота начинают беспокоить так, что над верхней губой появляются мелкие прозрачные бисеринки пота. «Нет, Мирьям, сейчас не время, – одергиваю себя. – В первую очередь надо думать о ребёнке». – Нет… спасибо, Давид Мансурович, – отклоняю предложение, но маленький чертик подзуживает меня изнутри и я, сверкнув глазами, добавляю. – Уточните, пожалуйста, у Мансура Шамилевича, какие именно он преследовал цели, когда выписал чек на столь крупную сумму денег. Бросаю взгляд на Камиллу, которая с нескрываемым жадным интересом прислушивается к нашему разговору. Гордо приподнимаю подбородок, встречаясь с черными, как ночь, глазами Давида. – Уверяю вас, юридически услуги здесь ни при чем, Давид Мансурович. Оставив за собой последнее слово, перешагиваю через невысокий порожек. Меня потряхивает, как после турнира по фехтованию. Только вот на душе нет ощущения победы…