ГЛАВА 6

Мирьям Удивлённо разглядываю фотокарточку, на которой изображена… я. Брови невольно сходятся на переносице. Этот снимок был сделан на праздновании дня рождения моей подруги Катьки Наумовой. На фотокарточке я выгляжу такой юной и беззаботной. Уже более двух лет прошло. Тогда мне едва исполнилось семнадцать, и мои родители были живы. Как жаль, что я не ценила это ни в то время, ни год спустя, когда отец заявил, что я должна выйти замуж за Давида. Мысленно уношусь в прошлое. … – Нет! Я не выйду за него, – откидываю темные пряди волос с лица, упрямо сверкая глазами. Не каждый поймет, что за этой яростью скрываются горькие слезы, полные бессилия и отчаянья. Все привыкли, что Мирьям Юсупова – избалованная девчонка, не знающая, что такое глубокие чувства. Кажется, что душу разъедает кислота, до того больно. – Мне плевать на твои выкрутасы, – жестко чеканит сквозь зубы отец. – Пусть с тобой разбирается Давид. – Я его терпеть не могу! – кричу в отчаянии. – Не хочу выходить замуж ни за кого, кроме Максута! Тем более, за этого… Губы дрожат, и я принимаюсь отчаянно моргать. Никто не увидит моих слез! Почему они так?! За что?! Знают же, что люблю другого… – Глупости, дочь! – обрывает поспешно отец. Высокие скулы, покрытые щетиной с сединой, багровеют. – Люблю, не люблю… Где ты только набралась этой ереси? Это все – воспитание твоей матери, – говорит, словно оправдываясь перед кем-то. Замечаю, что отец смотрит куда-то мне за спину. По позвоночнику проходит холодок. Нервно ежусь. Облизываю пересохшие губы, прежде чем обернуться, и попадаю в плен черных, как ночь, глаз Давида Мансуровича. Он – старший брат Максута. Ненавижу! Давид смотрит прямо и уверенно. Красиво очерченные губы крепко поджаты и образуют сплошную линию. Держится он с завидным спокойствием. Мне бы так! Высокий, широкоплечий… Он – словно несокрушимая гора. Соболиные брови сведены на переносице. Мои слова явно пришлись не по душе мужчине. А на что он рассчитывал?! – Максут женится на другой. Вздрагиваю, еще в полной мере не осознавая сказанное отцом. Между лопаток так горит, словно в спину вонзили нож. Оборачиваюсь, недоверчиво приоткрывая рот. – Не верю… – срывается с дрожащих губ. В голове беспощадно нарастает гул. - Мы были помолвлены много лет. Это все… не правда! – Все изменилось. Каждое слово отца словно гвоздь, вбитый в крышку моего гроба. Так больно, что перехватывает дыхание. – Ты выйдешь за Давида. Завтра ваша помолвка. Без фокусов, Мирьям. Будет много уважаемых людей, – добавляет отец бескомпромиссно. Он опускает взгляд на стол и, словно потеряв интерес к происходящему, принимается хладнокровно перебирать бумаги. Из моих глаз брызжут слезы. Бред! Не верю! Они что, все сговорились?! Срываюсь с места. Хочется зажать уши руками и прокричать: "Я не согласна!" Вместо этого несусь к выходу, по пути намеренно задеваю плечом Давида, что стоит на дороге. Прежде, чем закрыть дверь, шиплю, как разъярённая кошка, прямо в красивое, но такое ненавистное мужественное лицо Давида. Так, чтобы не слышал отец: – Ненавижу. Как же я была слепа! Думала, что любовь забыла про меня, а стоило лишь протянуть руку, поверить Давиду. Давид – вот кто по-настоящему меня любил, пока я лила слезы по его младшему брату, который, казалось, вовсе не замечал моего существования. Дура! Упрямая, твердолобая… Слишком поздно я поняла, что влюбляюсь в Давида. Судьба наказала меня за игры с чувствами. Дала надежду на счастье, а потом жестоко отобрала, оставив ни с чем! Но небольшая фотография с моим изображением путает все карты и заставляет быстрее биться сердце. Страшные обвинения совсем не вяжутся с этой цветной фоткой, что он хранит в одном из отсеков бумажника. Никто просто так не будет носить с собой изображение девушки, которую считает мошенницей и виновницей во всех тяжких грехах. Неужели Давид все еще чувствует ко мне что-то?! В голове гулко звучит: мошенница, украла, предала. Поспешно кладу фото в бумажник и прячу мужской аксессуар обратно в карман черного пиджака. Давид говорил про какой-то проект. Свожу брови на переносице и пытаюсь вспомнить, слышала ли я об этом хоть что-то от отца. Сколько не надеюсь выудить информацию из своей памяти – все тщетно. Знал бы Давид, в каком я была состоянии, перед тем как уехать из Анапы в Сочи. Горе застилало мой разум. Чувство вины перед Давидом нарастало с каждым часом, словно снежный ком, из-за того, что я ставлю репутацию Садулаевых под удар. Поэтому у меня хватило сил лишь на то, чтобы собрать небольшую сумку вещей и взять папку со стола отца. Ту самую – с документами, которые он приготовил для моего официального удочерения. Я действовала чисто на инстинктах. Должно быть, не смотря на горе, надеялась, что когда-нибудь в будущем мне это хоть чем-то поможет. Ведь после рождения малыша я готова встретиться лицом к лицу со своими подлыми родственниками и потребовать то, что причитается мне по праву. Мне и моему ребенку. Не только Мансур Шамилевич, отец Давида, воспользовался моей временной слабостью, но и эти змеи. Именно тогда я поняла, почему родственники не признавали нашу семью. Почему не приглашали на семейные мероприятия, почему я никогда не знала ласки от бабушки и дедушки, почему они игнорировали мои детские письма с поздравлениями на рождество, обращенные к родителям отца. По той же причине, по которой и царапают гвоздями краску на новых автомобилях, прокалывают шины, высмеивают чужие заслуги. Это все из-за желания уничтожить ТО, что никогда не смогут иметь в своем распоряжении. Зависть и жадность – и кровные родственники становятся опаснее врагов. И пусть по документам я Сотникова Мирьям Руслановна, в душе я – настоящая Юсупова. Истинная дочь своего отца! Они наслаждались, пока я падала и падала, не в силах подняться даже на колени… НО, когда я встану – упадут все! Тихое жужжание сотового заставляет меня прикрыть на мгновение глаза и потянуться к телефону, лежащему в небольшой сумочке на кухонном столе. Должно быть, Ожерельева звонит. Виновато прикусываю губу. Улетела, даже не попрощавшись, а ведь Аня наверняка переживала за меня, искала. Вынув смартфон из внутреннего кармана сумки, переворачиваю его экраном вверх. Пальцы судорожно сжимают темно-синий пластик, когда я вижу номер входящего абонента. Эти одиннадцать цифр, словно тату, выжжены на подкорке моей памяти навсегда.