ГЛАВА 13

Мирьям Так гадко мне давненько не было! Противно тянуть такое ярмо даже во имя свободы, ведь деньги – это свобода? Так ведь? Мирьям из прежней жизни наверняка громко бы фыркнула и сказала, что гордость важнее. Новая же Мирьям так не может, просто не имеет права. Я теперь не одна. Похоже мне придется пройти «от» и «до» путь моего отца. Раньше я не понимала, что ему пришлось преодолеть. Достаток и деньги казались такими естественными, как воздух, которым я дышу. Дорогие салоны, прогулки на яхтах, драгоценности, наряды. Я даже и на секунду не задумывалась о том, какой ценой далось ВСЕ это моему отцу. Сколько сил, крови и пота ушло на то, чтобы единственная дочка ни в чем себе не отказывала. Должно быть, это и есть карма – урок от самого мироздания. Теперь я знаю, что двигало отцом. Нет, это не желание утереть нос «родственничкам», как я раньше думала, а стремление обеспечить всем необходимым своего ребенка. Сейчас, сидя в автомобиле, мне не верилось, что только что меня в очередной раз ткнули, словно «кутенка», носом в мое происхождение. – Мирьям? Отрываю взгляд от колен, где стоит переноска. Давид, нахмурив густые брови, стоит наклонившись к приоткрытому окну такси. Ну, что еще? Великий Садулаев решил, что на сегодня для меня недостаточно унижений? – Что, Давид Мансурович? – из моих уст фраза звучит скорее, как: скройся с глаз! Бывший поджимает губы и тянется к карману брюк. Смотрю с подозрением на связку ключей, показавшуюся в окошке «Тойоты». – Это ключи от квартиры, – голос спокойный, но в нем чувствуются железные ноты. – Консьержка встретит тебя и все покажет. Я уже отдал распоряжения. Приподнимаю недоверчиво бровь. Вот это дела! Каждому сотруднику по квартире? Может быть, еще и в центре города? Громко с издевкой хмыкаю и даже не притрагиваюсь к связке. Ищите в другом месте дураков, Давид Мансурович! – Мирьям, скажи, – тянет лениво бывший, словно пробуя на вкус мое имя. – Ты меня так сильно ненавидишь? – вкрадчивый голос заставляет поднять глаза на склонившегося к окну такси Садулаева. Издевается что ли?! Упрямо поджимаю губы. Нет уж, не позволю залезть ко мне в душу! Кривлюсь точь-в-точь, как раньше, когда была капризной единственной наследницей многомиллионного состояния Руслана Юсупова. Это было всегда моим излюбленным оружием. Оно ни разу меня не подвело. Никто не любит вздорных девиц с раздутым самомнением. Никто не может простить тех, чье эго больше, чем вся планета Земля. – Я тебя не ненавижу, Давид, – решаю хитроумно сплести правду с ложью, чтобы не выдать ни взглядом, ни случайным словом все, что горит ярче огня там, глубоко внутри. – Но, скажем так, – задумчиво растягиваю слова, стараясь не обращать внимания на хромированные ключи, которыми лениво играет Давид, ни на минуту не прекращая изучать выражение моего лица. – Если бы ты горел, а у меня была вода, я бы ее выпила, не задумываясь. Чтобы солгать убедительно, я смотрю своему собеседнику в глаза, изображая «живые» эмоции. Для убедительности дарю ему искреннюю улыбку. Стараюсь задействовать всю мимику лица, ведь «живая» улыбка очень отличается от «поддельной», в которой задействованы лишь только одни губы. Сколько раз я видела эти холодные белозубые «оскалы», которые не отражались в холодных глазах коллег и «друзей» отца, когда они поздравляли его с очередным достижением и взятием новой «высоты» в бизнесе. Давид приподнимает бровь. Уголок четко очерченного рта мужчины дёргается, и я поспешно продолжаю: – Или, например, если бы тебя грызли заживо дикие волки, а у меня было ружьё, я бы пошла охотиться на уточек, – у меня хватает сил и дерзости мило и даже в какой-то степени беззаботно улыбнуться. Поднимаю вверх указательный палец, чтобы продолжить свою пламенную речь: – Ах, да, если бы тебя переехал грузовик, а у меня был в руках сотовый, я бы вызвала такси и поехала в магазин за новыми туфлями. Давид выпрямляется. Скулы обозначаются резче, взгляд темнеет. Прямо Сатана! Чёрт, как ему это идёт! – Все, достаточно, – не выдерживает Давид. – Я понял, Мирьям. То-то же! Злорадствую, поглаживая через небольшое окошечко в переноске мягкую пушистую лапку Клоди. Кошка тут же принимается тарахтеть, словно маленький трактор на солнечных батарейках. Садулаев медленно проводит пальцами по подбородку и неожиданно выдаёт то, к чему я была совершенно не готова ни морально, ни физически: – Злая девочка. Очень злая. Мне это нравится. Узнаю в этой фразе того самого Давида, которому когда-то подарила свое сердце, душу. Он всегда был такой. Я его бью, а он опускается на колени и целует мой кулак. Только вот его взгляд при этом не оставляет сомнений, кто здесь главный, кто здесь власть. Только он так умеет – так было всегда. Это как раз то, чем он меня покорил. Проклятье! Сердце стучит, словно сумасшедшее, разгоняя кровь по венам так, что в ушах начинает звенеть, словно меня ударили по голове. Будто проходя сквозь меня, хрипловатый голос Садулаева пропитывает каждую частичку тела. Мне это нравится. Мне это нравится! Тяжело сглатываю, понимая, что собственноручно загнала себя в ловушку. Конечно же, он все видит и понимает. Все эти мои «кошачьи» ужимки и выпускание коготков его только лишь забавляют. Будоражат. Разжигают. Нельзя забывать то, что мужчинам не чужд инстинкт охотника. Последней каплей становится то, что я вижу, как вдалеке, у выхода из аэропорта, мелькает силуэт Ожерельевой. С облегчением не обнаруживаю рядом с ней такого навязчивого в последнее время Дениса. Выхватываю ключи из рук Давида и, приоткрыв дверь автомобиля так, что резко бью по коленям Садулаева, достаточно громко кричу: – Аня! Иди сюда! Надо отдать должное Давиду, он даже не поморщился. Делаю глаза кота из мультфильма «Шрек» и смотрю снизу вверх, мило воркуя при этом: – Так здорово, что мы с Аней будем теперь будем жить вместе. Эмм… какой адрес? Давид сводит брови на переносице – не дать, не взять – барин, которого вероломно обвела вокруг пальца крестьянка, хитростью выманив себе «вольную». – Пролетарская, двадцать пять, квартира десять. Почти хихикаю от того, насколько не любезно звучит голос Садулаева. Так и хочется спросить: а в чем, собственно, дело, милый? Но решаю попридержать коней. Всё-таки Анька совсем рядом, а мне лишние «телодвижения» совсем как не нужны. – Давид Мансурович, – щебечет заискивающе Ожерельева, подойдя к автомобилю. Коллега нервно теребит ручку небольшой дорожной сумки. – А… – Присаживайтесь, Анна, – перебивает босс. Давид открывает дверь автомобиля, пригашая мою подругу сесть, чем та спешит воспользоваться. Садулаев, понимая, что ему «ловить» больше нечего, с хорошо читаемой досадой поправляет ворот рубашки. Что, разочарован, милый? Понимаю. Чертик внутри меня не может успокоиться, поэтому я звонко окликаю начальника: – Давид Мансурович! – прячу глаза за длинными ресницами. – Спасибо за вашу искреннюю щедрость и заботу. Не каждый начальник выделяет служебное жилье своим подчиненным. Слышу со стороны Аньки странные звуки. Должно быть, бедняжка только что проглотила возглас радости и чуть им не подавилась. Давид, как всегда, сбивает меня с толку своей нагловато-дерзкой улыбкой с оттенком настоящего обходительного южанина. – Мне это ничего не стоит, – и добавляет тише, почти беззвучно, – милая. Шах и мат! Вот только, кажется, не с моей стороны!