ГЛАВА 36

Мирьям Сладко зевнув, распахиваю дверцы большого двустворчатого холодильника в поисках сливочного масла. Глаза тут же буквально разбегаются от разнообразия и изобилия продуктов. Нижние полки под завязку забиты свежими овощами и фруктами. Верхние плотно заставлены прозрачными стеклянными лотками с готовой едой, которая судя по фольгированной эмблеме из дорогущего ресторана. Все так эстетично и возмутительно аппетитно пахнет, что слюнки текут. Шикуете, Давид Мансурович! Классно, конечно, но я так отвыкла от всего этого. Сейчас мне кажется, что заказная еда на каждый день – это какая-то просто-напросто нерациональная трата денег. Прикусываю непроизвольно губу, рассуждая о том, как можно сэкономить, сварив самой первое и второе. – Проснулась? Я уже хотел идти тебя будить, – хриплый голос Давида, заставляет буквально подпрыгнуть от неожиданности на месте. – Доброе утро, милая. – Привет, – откликаюсь, пока карие, темные, как сам грех, глаза скользят от моих губ ниже к обнаженной шее. Инстинктивно сжимаю пальцами ворот тоненького кружевного халатика у горла, настороженно разглядывая так внезапно появившегося на пороге кухни хозяина дома. В темных, прямых, почти угольных волосах еще поблескивают капельки воды. Наверняка только что из душа. На нем светлая рубашка, рукава которой закатаны до самых локтей и темно-серые зауженные брюки. Выглядит как всегда безукоризненно. Черт, ну как можно быть таким красивым и стильным с самого утра?! Непроизвольно думаю о своем виде. Сонные не накрашенные глаза, распущенные темные волосы, черным потоком спускаются шелковой рекой до талии. Щеки вспыхивают жарким румянцем. На его фоне я слишком домашняя, простая что ли… Почти негодую, разглядывая мужественное улыбчивое лицо. Не обращая внимание на мое недовольство, Давид расплывается в ответ в широкой обаятельной улыбке. Не могу ничего с собой поделать! Уголки губ, словно живя своей отдельной жизнью, приподнимаются в легкой ответной улыбке. – Как спалось? – интересуется Давид, как ни в чем ни бывало, усаживаясь за стол. Наблюдаю краем глаза, как он кладёт недалеко от стеклянно графина с апельсиновым соком сотовый телефон с эмблемой надкушенного яблочка. Спохватившись, что уже с минуту молча пялюсь, словно загипнотизированная, на красивую форму его рук, поспешно отвожу взгляд и нехотя отвечаю на вопрос: – Я… – резко закрываю холодильник, когда в помещении раздается предупреждающий о долго открытой дверце звук. – Так себе… Так и хочется сказать: плохо, потому что без тебя. Я не смею произнести подобное в слух. Наверняка это прозвучит обиженно или, не дай Бог, еще капризно. Ведь, к моему огромному удивлению и разочарованию, спать с женихом мы легли в совершенно разных спальнях. Так захотел Давид. Это было его решение. Я уверена, что все это из-за Лазарева. Он стоит между нами. Полночи я промаялась, ожидая, что он все же придет. Но этого так и не произошло. Безжалостный! Суетливо подхожу к плите и принимаюсь накладывать в тарелку овсянку. Мне не хочется продолжать эту тему. Пусть думает что хочет. В конце-концов, я же не виновата, что больше для него не привлекательна с этим животом. Конечно, я уже не такая стройная, как раньше и… – Знаешь, именно сейчас сбылась моя самая сокровенная мечта. Оборачиваюсь, вопросительно приподнимая бровь. Звучит-то как! – И какая же? Мне и правда интересно. Что это?! Неужели это мой голос звучит так кокетливо и с придыханием? Чтобы хоть чем-то занять руки, несколько раз мешаю кашу в полностью прозрачной кастрюльке. Неожиданно понимаю, что не предложила завтрак Давиду. Поэтому, встав на цыпочки, тянусь за еще одной тарелкой, стоящей на полочке итальянского кухонного гарнитура цвета слоновой кости. Вздыхаю с досадой, когда ничего не выходит. Слишком высоко! Легкий ветерок приподнимает небольшие завитки возле шеи и моей руки касается прохладная ткань рубашки Давида. Сильные мужские пальцы ловко снимают со своего места тарелку и ставят ее на столешницу возле меня. – Спасибо, – выходит глухо и растерянно. Не могу никак сосредоточиться от близости Давида. Горячие сильные пальцы обхватывают меня чуть выше талии, прямо под грудью, и я мгновенно покрываюсь мурашками. Инстинктивно откидываюсь на широкую мускулистую грудь. Эти объятия заставляют меня судорожно глубоко вдохнуть и мои легкие тут же заполняет будоражащий аромат кедра и чистого мужского тела. Запах Давида… Еле разлепив губы, шепчу: – Ты так и не ответил. Покрытый щетиной подбородок, трется о мою макушку, и я готова буквально замурлыкать вслух. – Ты… в нашем доме, – наклоняется ниже и прикусывает нежно мочку уха. Его дыхание становится тяжелее, когда Давид продолжает, – босая и беременная моим ребенком. Широкая ладонь ползет ниже, на секунду задерживаясь и трогая подушечкой пальца небольшой узелок завязок от халата, а затем спускается ниже, нежно поглаживая всей пятерней округлый живот. – Это просто кайф, Мирьям. Моя. Прикрываю глаза, полностью отдаваясь этим волшебным рукам. Дааа, так хорошо. Мягко придерживая меня за локоть, Давид неожиданно отстраняется, заставляя меня буквально жалобно заскулить про себя. – Давай завтракать, милая, – бросает привычно взгляд на часы и хмурит темные брови, – а то опоздаем. – Куда? – удивляюсь, делая шаг к столу, ощущая, как ноги стали слабыми после ласк Давида. Удобно устраиваюсь на мягком стуле и добавляю на всякий случай, если Давид заработался и забыл. – Сегодня же суббота. Давид благодарно кивает, принимая из моих рук тарелку с овсянкой. – Ты разве забыла? – карие бархатные глаза слегка насмешливо блестят, но без издевки и с явным обожанием. – Нам сегодня на УЗИ к десяти. – Нам? – срывается удивлённо с губ. Недоверчиво распахнув глаза, застываю удивлено с ложкой каши в воздухе, так и не донеся ее до рта. Я даже и предположить не могла, что Давид захочет со мной в женскую консультацию. – Да, нам, – в голосе появляются знакомые стальные ноты, намекающие на то, что спорить бесполезно. В этом весь Давид. Кажется, что он у твоих ног, и ты полностью контролируешь ситуацию, но в какой-то момент он отчетливо дает понять, кто здесь власть, кто из нас двоих – главный. – Не думаю, что тебе будет интересно, – говорю скорее из чувства противоречия и даже некого неуместно охватившего смущения. Я и Давид на УЗИ – это так интимно что ли… – Ошибаешься. Мне ВСЕ интересно, что связанно с тобой и моим ребенком. Абсолютно все, – словно подчеркивая, непреклонно повторяет Давид, ставя точку в этом споре. А затем, словно смягчая эффект от только что сказанных слов, продолжает: – Это, наверное, самая вкусная овсянка, какую я пробовал. Спасибо, милая. Тепло мгновенно охватывает сердце со всех сторон, заставляя трепетать. Врун! Я ведь даже не добавила масло. Через минут десять, закончив завтрак, промокаю губы салфеткой. – Будешь что-то еще? – делая глоток горячего ирландского кофе из небольшой белой чашки, спрашивает Давид. Сильная рука оказывается поверх моей, и он нежно гладит костяшки моих пальцев. – Мести. Давид усмехается и качает головой. – Мирьям, никакой мести. Возмущенно приподнимаю брови. – Но ты же обещал отомстить моим родственникам! – почти задыхаюсь от обиды и негодования. – Обещал! Неужели обманул?! – Нет, – обрывает, продолжая лениво гладить мои пальцы, несмотря на ставший напряженным разговор. – Я обещал, что сделаю все, что в моих силах, ради правосудия. – И? – фыркаю, поджимая губы. – Какая разница?! – Большая, – терпеливо, словно несмышлёнышу, объясняет Давид. – Правосудие – это то, к чему стремится честный человек, это справедливость. А что такое месть? Месть, Мирьям, – это попытка лишь облегчить свою боль, не более. Недовольно соплю, но не спорю. – Так, ты что-нибудь будешь еще? – Угу, – бурчу, потянувшись к стеклянной пиале с изюмом. – Овсянку с изюмом. Иногда он так бесит, ей-Богу!