Глава 44

Олеся

– Ты где? – раздается в трубке претензионный голос матери.

Ни приветствия, ни дежурного вопроса «Как дела?», ни внучкой не поинтересуется. Хотя, о чем это я? Анютка с момента рождения не была интересна родной бабушке. Она видела ее всего два раза за год с небольшим.

Но в кои-то веки моя мама позвонила мне сама, вне графика наших созвонов. Не к добру это.

– А что? – осторожно интересуюсь, поглядывая украдкой на Дана. Он вроде бы занят дорогой, но нет-нет кидает на меня любопытные взгляды.

– А то! – рявкает мать, заставляя меня подпрыгнуть на месте. – Почему я узнаю все от третьих лиц?! Почему, когда я приезжаю в город к дочери, выясняется, что она больше не живет с мужем?!

Мысли в голове вьются клубком, устраивая хаос в голове. Мама не только позвонила, но и приехала в город?! Зачем? Что сказал ей Лёня? А еще робко стучится надежда: может, хоть в этот раз она меня защитит?.. Может, звонит узнать, как так вышло и почему мы с Анюткой скитаемся по чужим квартирам?..

Но и на этот раз ее безжалостно топчут кирзовым сапогом.

– Почему мне приходится краснеть за тебя и выслушивать от твоей свекрови, что ты – бл**ь?!

– Мама, что ты несешь? – зажмуриваюсь и до боли впиваюсь пальцами в бедро, чтобы не разреветься. – Причем тут она?!

– При том! Где ты? Я сейчас подъеду. Нам надо поговорить.

Страх волной прокатывается по телу. Сковывает, заставляет задыхаться. Мама хочет увидеться? Зачем?

– Я сейчас еду домой, нужно уложить Анютку спать. Давай встретимся через час…

– Адрес, Олеся! У меня нет времени ждать еще целый час! Говори, я уже вызываю такси.

Тяжело вздыхаю и перевожу взгляд в окно на мелькающий пейзаж. Меньше всего я хочу, чтобы мама познакомилась с Даном. Я не выдержу этого позора. Но моя мать танк – ей плевать на мнение и желания других.

– Кафе «Оазис»…

– Улица Добровольского шестнадцать, квартира двести тридцать два, – неожиданно громко произносит Дан, и я в шоке поворачиваюсь к нему. Хлопаю глазами и не слышу, что мама говорит. Через несколько секунд в ухо уже несутся короткие гудки.

Пока я открываю и закрываю рот, как выброшенная на берег рыба, и пытаюсь понять мотивы поступка Дана, он с коротким смешком поясняет:

– Это адрес нашей квартиры, если ты забыла.

– Я не забыла, просто…

– Лисенок, негоже маму держать за порогом, тем более, встречаться в кафе. Я подумал, что ты застеснялась приглашать ее в наш, – он мягко выделил это слово голосом, – дом и сделал это за тебя.

Ох, Дан, милый, ты просто не знаком с моей мамой…К счастью для тебя.

– Раз уж мне суждено познакомиться с будущей тещей, то зачем оттягивать неизбежное?

Дан подмигивает мне и переплетает наши пальцы, а я заливаюсь краской. Настолько волнуюсь, что пропускаю мимо ушей его последние слова.

– Мне же мандаринку надо укладывать…

Дан бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида и коротко усмехается:

– Она уже почти не моргает. Спит одним глазом. Кажется, я и сам справлюсь с этой задачей. Тем более, ты будешь рядом, подстрахуешь, если что. Все хорошо будет, Лесен.

Ох, мне бы твою уверенность, Дан…

Мы с мамой приезжаем практически одновременно. Дан несет мандаринку на руках в комнату, когда раздается звонок домофона. Я как можно скорее нажимаю кнопку, чтобы громкая требовательная трель не разбудила почти спящую дочь.

Мама входит в квартиру с гордо поднятой головой и осматривается по сторонам, окидывает меня пренебрежительным взглядом. Молча следует за мной на кухню.

– Поменяла одного мужика на того, что богаче. В принципе, от тебя было ожидаемо, – хмыкает мама, когда я ставлю перед ней кружку с чаем.

– Прекрати, мам.

– А что прекратить?! – мама повышает голос и смотрит на меня исподлобья. Вся ее прошлая обида на меня, весь гнев грозятся обрушиться на мою голову. – Говорить правду?! Ты только и делаешь, что ломаешь жизни. Сначала мне, потом Лёне.

– Что ты несешь? – устало со стоном выдыхаю, пряча лицо в ладони. – Чтобы ты знала, Лёня сам выгнал меня. По надуманной им причине. Чтобы спокойно жить со своей любовницей!

– У твоей свекрови другая версия.

– Причем тут мама Лёни? И почему ты общалась с ней? Ты зачем вообще приехала? Еще и без предупреждения.

Мама помешивает ложечкой чай, намеренно затягивая паузу. Играет на моих нервах. После событий из прошлого это ее любимое занятие. Своеобразная месть за то, что я разрушила ее жизнь.

– Твой муж в больнице. А законная жена даже и не в курсе. И он, и свекровь пытались тебе дозвониться, но куда там. Вот и связались со мной. Ты бы хоть навестила его, дочь. Перед людьми стыдно.

И меня срывает. Фраза, брошенная небрежно, начисто сметает остатки разума и здравого смысла.

– Стыдно?! – вскакиваю на ноги и упираюсь ладонями в стол. Тяжело дышу, выплевывая каждое слово. – Перед кем стыдно?! Перед ними? Кто унижал меня при любой возможности, кто поднимал руку?! Кто ни во что меня не ставил, а теперь, когда оказался на больничной койке, вдруг вспомнил о жене?! Которую выгнал на улицу с маленьким ребенком на руках, еще и все деньги забрал! Наши с дочерью деньги, между прочим. Это перед ними тебе стыдно?!

– Ты всегда была не к месту гордой, – кривится мама, пропустив все слова мимо ушей. – А еще большой выдумщицей. Это мы уже проходили.

– Ну, конечно, – оседаю обратно. От безразличия и холодности родной матери силы разом покидают меня. В глазах печет, и я запрокидываю голову к потолку, чтобы не показать ей свою слабость. Не поймет. Не оценит. Я – сирота, несмотря на то, что женщина, которая меня родила, сидит напротив. Я умерла для нее шесть лет назад и с тех пор горю в котле ее ненависти. – Ты веришь кому угодно, но не мне. И тогда тоже поверила своему мужу, а не родной дочери.

Воспоминания накатывают удушливой волной, и я все же всхлипываю. Смотрю в равнодушные глаза матери, и отчаяние душит меня.

– Сколько мой муж обещал тебе заплатить, мам? За сколько ты продалась в этот раз?

– Ах ты…

Мама вскакивает со своего места, замахивается. Я зажмуриваюсь и ожидаю удара, но его не следует.

Осторожно распахиваю сначала один глаз, потом второй. Дан грозной скалой нависает над мамой и до покраснения сжимает ее руку. Мужчина взглядом испепеляет мать, а она как-то разом вся сдувается и испуганно хлопает ресницами, распахнув рот от удивления.

Дан в ярости. Его злость грозовым облаком повисает в воздухе так, что она становится осязаемой. Даже мне становится неуютно.

– Даже не вздумайте, – выплевывает он каждое слово, как яд. – Никто не смеет поднимать руку на мою женщину. Даже ее собственная мать.

Дан бросает на меня короткий взгляд, и я успеваю прочесть в его глазах: прямо сейчас он способен на убийство.