Глава 59

Олеся

Открываю рот и хлопаю глазами. Сказанные слова не хотят доходить до моего мозга. Никак.

Как это вообще возможно?! Мы же разговаривали с ним вот недавно совсем, он по привычке уже мне угрожал, язвил…И вдруг – умер.

Я, конечно, дико злилась на мужа за содеянное, даже ненавидела, но никогда не желала ему смерти…

– Что, простите?

– Его вчера похоронили, – продолжает чеканить свекровь, как будто не слышит меня. – Тебе так и не смогли дозвониться.

Вспоминаю, что действительно телефон надрывался, когда я в запаре доделывала работу, а во второй раз – когда бежала за Анюткой в садик. А потом я замоталась и забыла про эти звонки. И с некоторых пор еще я не перезваниваю по незнакомым номерам. Это и сыграло со мной злую шутку.

– Мои соболезнования…

– Засунь их себе обратно в глотку, – выплевывает Любовь Григорьевна, поджимает губы, и я впервые в жизни вижу слезы на ее глазах. Что-что, а сына она любила. Одержимой, порой больной любовью. Как умела. – Небось радуешься, что свела Лёню в могилу? Это ведь из-за тебя он умер!

Отшатываюсь и упираюсь лопатками в спинку стула. Меня трясет от волны ненависти, которая исходит от свекрови. Если бы мы были наедине, она бы, наверно, меня придушила и отправила вслед за Лёней.

– Что вы такое говорите…

– Лёня пахал, как проклятый, чтобы обеспечить тебя, прошмандовку! Все твои запросы! Поэтому и не узнал вовремя о диагнозе, и теперь…И теперь…, – свекровь зажимает рот ладонью и всхлипывает.

– Любовь Григорьевна, – я машинально тянусь к ней, чтобы поддержать, но напарываюсь на острый взгляд и тут же бросаю эту затею. – Вы прекрасно знаете, что я не имею никакого отношения к смерти вашего сына. Он сам выгнал нас с дочерью, еще и деньги мои отобрал…

Лучше бы я молчала.

Лицо свекрови ожесточается, она раздувает ноздри и часто дышит. Сжимает кулаки в ладони и буквально испепеляет меня взглядом.

– Кстати о дочери…Анечка, – у меня глаза на лоб лезут: мама Лёни впервые обращает внимание на ребенка и, тем более, так ласково ее называет. – Она – единственное, что осталось в память о моем сыне. Я хочу забрать ее к себе.

Я давлюсь водой, которую по неосторожности решила отпить. Отставляю стакан в сторону, расплескав воду на стол, прокашливаюсь и смотрю на свекровь в упор. Я, конечно, понимаю, она понесла страшную утрату, но…Она с ума сошла?!

– Простите, что?

– Не прикидывайся дурой. Ты все услышала. Я хочу забрать к себе дочь Лёни и вырастить из нее достойного человека.

Злость распространяется по телу как полыхнувшая спичка. Мгновенно, и мне с трудом удается держать себя в руках и не забывать, что я нахожусь в общественном месте. Но за дочь я буду стоять горой. Чего бы мне это не стоило. Если будет нужно – буду драться.

– Этого никогда не будет. Аня жила и будет жить со мной. Потому что я – ее мать, и только мне…

– Да какая ты мать?! – фыркает Любовь Григорьевна. – Ни жилья, ни денег, ни работы – ничего. Что ты можешь дать ей? А я могу все. У меня достаточно средств и связей, чтобы вырастить из нее достойного человека.

– Я не отдам вам ребенка! Анюта – моя дочь. Она маленькая, она не может без меня даже заснуть, вы это понимаете?! Ни одному ребенку еще не было лучше с бабушкой, чем с мамой! И вообще…

Я хочу добавить, что мандаринка, возможно, не дочь Лёни. Мне даже плевать на последствия моего опрометчивого признания. Но свекровь нагло перебивает меня и не дает даже и слова вставить. Любовь Григорьевна поднимается на ноги и нависает сверху, стараясь задавить своим авторитетом:

– Я, конечно, не думала, что ты так быстро сдашься. Но надеялась, что мы решим все по-хорошему: спокойно и без твоих глупых истерик.

– Тут даже обсуждать нечего! – рявкаю я на все кафе. Я никогда не занималась рукоприкладством, но свекровь мне хочется хорошенько стукнуть, чтобы мозги встали на место. – Аня будет жить с мамой! И точка!

– Тогда в суде обсудим, – пожимает плечами Любовь Григорьевна. – У меня и моего умершего сына достаточно связей, чтобы вопрос решили в нашу пользу.

– Ни один суд не отнимет у меня ребенка! – говорю скорее для себя, чем для этой сумасшедшей. Потому что внешне я стараюсь оставаться спокойной, а внутри…как будто пропустили через мясорубку. – Я адекватная, не пьющая, не наркоманка, у меня есть работа, Аня ходит в частный сад и у нее даже есть своя комната! Я занимаюсь ребенком, и этому есть свидетели! Вы ничего не докажете!

– Посмотрим, посмотрим, – хмыкает свекровь. – Хорошенько подумай, прежде чем тягаться со мной. Надеюсь, ты примешь правильное решение. До встречи.

Свекровь уходит, гордо задрав голову, а я в ступоре смотрю в одну точку. И, кажется, даже раскачиваюсь на стуле вперед-назад. Как сумасшедшая.

Мне адски страшно. Безумно. Я стараюсь отгонять мысли, но перед глазами то и дело встают картинки, как Любовь Григорьевна с боем выдирает из моих рук мандаринку. Дочь плачет, захлебывается в истерике, а я…ничего не могу поделать.

Зажимаю рот ладонями, чтобы не завыть в голос. Вскакиваю на ноги, достаю из сумочки несколько купюр за кофе, наспех набрасываю на себя куртку и вылетаю из кафе.

К Дану. Скорее. В его сильные и заботливые руки.

Только он один может меня успокоить и предотвратить мой душевный апокалипсис. Только он один может с уверенностью заявить: «Все будет хорошо, Лисенок», и сдержать свое слово.

Запыхавшаяся залетаю в приемную. Хорошо, что Лиды нет на месте. Забыв постучаться, рывком распахиваю дверь и застываю на пороге.

Ноги подкашиваются, и я начинаю оседать на пол…