Глава 17.

Илья

Я такой сейчас злой, просто слов нет. У меня в целом по утрам отвратительное настроение, а уж после вчерашней ночи…

Спать на коврике — это однозначно развлечение для студентов, не для взрослых людей тридцать пять плюс. После этого все тело болит, шею заклинило, в висках долбит от недосыпа — короче, сдохнуть хочется.

И Орловская с утра еще влетает ко мне — вся такая свеженькая, в пижаме своей дурацкой, волосы после сна смешно взъерошены, как у девчонки. И давай щебетать: «Илья, Илья, а ты…»

Бесит до искр из глаз.

Хватит с нас «ты». Вернемся к «вы» и точка.

Ненавижу. Ненавижу Орловскую, снежную бурю, этот дом и вообще весь мир!

Но проходит несколько минут, и я с удивлением понимаю, что улыбаюсь.

«Вам идет этот плед!»

Ну надо же.

Очень стараюсь не засмеяться и удержать серьезное лицо, но все-таки фыркаю от смеха. Шучу про ее пижаму, она мне отвечает, забавно хмурит брови, не лезет за словом в карман и вообще ведет себя так, как будто мы… дома?

Просто вдвоем, просто дома, просто два близких человека.

Сейчас не нужно играть в босса, не нужно быть хозяином жизни, сексуальным мачо, можно быть просто Ильей. Ильей, у которого болит шея, на котором идиотский плед в клетку и у которого после ночи еще не чищены зубы.

У меня в голове как будто расслабляется что-то.

Почему от этого так спокойно? Так может быть всегда?

И только упоминание Марьяны пинком вышвыривает меня обратно в реальность.

Реальность мне не нравится.

Поэтому из душа я выхожу хоть и бодрый, но опять злой. И тут чувствую запах. Нет, не так: ЗАПАХ!

Божественный аромат еды.

Я еще не понимаю, какой именно, но чувствую, что еды — и ноги сами несут меня в сторону кухни.

Останавливаюсь в дверях и завороженно смотрю, как Орловская стоит у плиты и, мурлыкая что-то себе под нос, печет блинчики. Она собрала свои светлые волосы в тяжелый узел на затылке, но пижама все еще на ней.

Орловская ловко поддевает лопаткой блинчик и переносит его на тарелку.

— Маслом намажьте, — просит она, глянув на меня через плечо.

— Кого? — растерянно спрашиваю я.

— Ну не меня же, — фыркает Орловская. — Блины, конечно. Вернее, блин, потому что он пока один. Мажьте скорее, пока горячий.

Блинчик золотистый, с поджаристым кружевным краем и аппетитными дырочками.

Шумно сглатываю слюну.

— Можно я его так съем? Без масла?

Сожру. Проглочу.

Не оставлю ни кусочка.

Орловская искоса на меня смотрит и улыбается.

— А омлет вы не хотите?

— Хочу, — тут же соглашаюсь я.

— На столе стоит. Можете пока позавтракать, а я блины дожарю. Тут теста немного, так что это быстро будет.

— Жаль, что немного, — вздыхаю я.

На столе и правда стоит еще одна сковородка, в которой возвышается пышный омлет с кусочками помидоров. Черт, почему это все так аппетитно выглядит? Я же сейчас слюной захлебнусь.

Я хватаю вилку и подцепляю прямо со сковородки кусочек омлета. Отправляю в рот и блаженно зажмуриваюсь.

Охренеть. Охренеть, как вкусно. Вкуснее, чем вчерашний изысканный завтрак от шеф-повара, который мне привозили в коттедж.

— Куда вилкой по сковородке?! — раздается грозный оклик Орловской, и мне тут же прилетает полотенцем по спине.

Небольно, но хлестко.

— Блин! — дергаюсь я, чуть не подавившись омлетом. — Ты чего дерешься?

— А ты чего вилкой покрытие царапаешь? — сурово спрашивает Орловская. — Совсем дикий что ли? Она же антипригарная. Ты сначала думай, а потом делай… — Она вдруг осекается и неловко добавляет. — …те. Делайте.

Я прыскаю от смеха.

— Ань, ну ты меня уже полотенцем по заднице отхлестала, какое тут теперь «вы»?

— Не по заднице, а по спине! И ты сам первый с утра начал выкать.

— Я был не в настроении! — объявляю я. — Но твой завтрак меня расколдовал. Слушай, хрен с ней с этой сковородкой, я столько денег за этот отпуск заплатил. Я что, не имею права поесть из нее вилкой?

Аня что-то бурчит про богатеев, которые не ценят вещи, но тут же ойкает и бросается к сковородке.

— Ну вот! Еще и блин из-за тебя подгорел!

— Давай его мне. Я съем.

— После омлета?

— Вместе с омлетом.

— Оголодал?

— Да я со вчерашнего вечера на голодном пайке, — ляпаю я.

Фраза получается двусмысленная, и я вижу, как у Ани напрягаются плечи.

Она больше ничего не говорит, только быстро и ловко жарит блины, складывая их в аккуратную стопочку на тарелке.

А потом, когда выключает плиту, убегает в ванную — умываться и переодеваться.

Я съедаю ровно половину омлета и половину блинов. Ну ладно, больше половины. Сгоревший шел отдельно — его я не посчитал.

Аня возвращается румяная и посвежевшая, от нее пахнет чем-то ванильно-лимонным — как от пирожных в кондитерской.

Она усаживается за стол и задумчиво говорит:

— Так странно есть блины не в воскресенье.

— При чем тут воскресенье? — не понимаю я.

— У нас с мамой была такая традиция. Каждое воскресенье — блины. Я их, наверное, с закрытыми глазами могу пожарить.

— А зачем?

— Что зачем?

— Эта традиция. Она что-то значит?

— Нет, ничего не значит, — пожимает плечами Аня. — Просто мы так с мамой придумали и делали. У вас разве не было с родителями семейных традиций?

— Я рос у бабушки с дедушкой.

— О. А твои родители…

— Они живы и здоровы. Просто решили, что воспитывать ребенка — это тяжело, а они для этого слишком заняты, поэтому отвезли меня к бабушке в другой город. Навещали несколько раз в год, привозили подарки, а в двенадцать лет забрали обратно.

— Ужас какой.

— Нормально, — не принимаю я ее сочувствия. — Отличное детство. Я там футболом серьезно увлекался, у меня друзья были.

— А зачем тогда родители тебя обратно забрали? — тихо спрашивает она.

— Чтобы отправить в английскую школу-интернат, — криво усмехаюсь я. — Кто-то же должен был потом стать наследником отцовского бизнеса.

— То есть эта компания создана твоим отцом?

— Нет, — с удовольствием отвечаю я. — У него был частный банк. Но весь пакет акций этого банка, которые родители мне вручили на совершеннолетие, я продал их конкуренту. На эти деньги открыл свою компанию. Не эту, первая прогорела к чертям. Вторая была скучной и я ее продал, а вот с этой уже все вышло так, как надо.

— А ты настойчивый, — говорит Аня с едва заметной улыбкой. — И упорный.

— Я такой, — самодовольно соглашаюсь я.

Черт, мне приятно, когда она меня хвалит.

Может, потому, что я знаю: она не врет. И если говорит, значит, реально так думает.

В гостиной оживает мой телефон.

Иду туда и беру его, но почему-то прихожу разговаривать обратно на кухню. К Ане.

— Да, понял, — киваю я, когда менеджер радостно рассказывает мне, что снегопад прошел и к трем часам по плану уже будет все расчищено.

И обед с ужином сегодня тоже привезут.

Новости с одной стороны хорошие, а с другой…

— Судя по всему, ты сможешь сегодня уехать, — говорю я Ане, чувствуя, как мое настроение портится. — Если, конечно, не…

Снова звонит телефон.

На этот раз незнакомый номер.

— Слушаю?

— Илья Александрович? Петр Иванович Васнецов беспокоит.

— Петр Иванович, — выдыхаю я. Получить личный звонок от одного из самых несговорчивых инвесторов — это тот еще стресс. — Рад вас слышать. Очень рад.

— Говорят, вы тоже в наших краях отдыхаете, Илья Александрович? Любите горы и снежок?

— Всей душой! — горячо заверяю я. — Тем более мы лыжную базу хотим тут строить, надо было своими глазами на все посмотреть.

— Одобряю ваш подход. Так, может, пообщаемся с вами про базу лично? В неформальной обстановке, так сказать. Мы с супругой сегодня планировали в ресторан вечером съездить, буду рад, если и вы со своей спутницей к нам присоединитесь.

Спутницей?!

Черт.

Я совсем забыл, что он семейный человек и никуда без жены не ходит.

У меня жены нет. Спутницы — тоже.

Но, кажется, есть у меня одна идея, что с этим можно сделать.