Эпилог

Эпилог

Парк встретил её привычным шумом: ворковали голуби, где-то за деревьями возились воробьи, детский смех доносился с площадки. Весеннее солнце ещё не пекло, но уже ласково пригревало. Алина сидела на скамейке, покачивая одной рукой ручку коляски — Дарина сладко спала, укутанная в теплый милый комбинезончик розового цвета.

Второй рукой женщина что-то листала в телефоне. Марьяна прислала очередную подборку смешных видео с котами, озаглавив: “Поднять настроение образцовой мамочке!”.

Алина улыбнулась краешком губ, пролистала одно, второе. Мысли были далеко. Тот звонок двухнедельной недельной давности до сих пор саднил где-то под рёбрами. Она тогда занесла номер в чёрный список. И правильно сделала.

Правильно.

Она почти убедила себя в этом.

Почти.

Но вдруг словно что-то заставило её поднять голову. Не звук, не движение, а какое-то внутреннее чутье, тот самый материнский или женский радар, который невозможно обмануть.

По аллее шел человек. Мужчина, высокий, крепкий. Шел, тяжело опираясь на палочку. В руках у мужчины был букет из белых лилий.

Алина сначала не узнала его. Но через секунду сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать.

Цербер.

Её взгляд жадно скользил по его широким плечам, по прямой спине — даже палочка не могла заставить его горбиться. По тому, как он с трудом переставлял левую ногу. По лицу, которое стало резче и бледнее, по упрямо сжатым губам.

В одной руке — трость, которой он опирался при каждом шаге. В другой — букет. Белые лилии. Крупные, свежие, ещё в каплях воды.

Алина не могла пошевелиться. Рука сама собой сжала ручку коляски так, что побелели костяшки. Рука с телефоном упала на колени, но она не заметила этого.

Он шёл медленно. Очень медленно — было видно, что каждый шаг давался мужчине с видимым усилием.

Алина смотрела на его ногу — ту, на которую он переносил вес. Она чуть волочилась. Не сильно, но заметно.

“Авария, — вдруг отчётливо поняла она. — С ним случилась авария. Или… что-то ещё. Он не просто так пропал. Он не хотел, чтобы я видела его в больнице, обездвиженным”.

Глаза предательски защипало. Она закусила губу, запрещая себе плакать — только не сейчас, только не при нём. Это будет выглядеть, как жалость.

Николай остановился в двух шагах от скамейки, окинул её жадным взглядом.

Алина знала этот взгляд — внимательный, цепкий, замечающий каждую мелочь. Потом он перевёл взгляд на розовую коляску, на розовую, из этого же материала, сумку, висящую на ручке. В ней у Алины было всё, что может понадобиться дочери во время прогулки.

И его губы тронула улыбка — грустная, виноватая, бесконечно нежная.

— Ты… — выдохнула Алина, её голос сел, а слова застревали в горле. — Что с тобой случилось? Почему ты… с палочкой?

Он не ответил. Вместо этого, перехватив трость в ту же руку, что и букет (неудобно, тяжело, но он справился), Николай начал медленно опускаться на колено.

Она видела, как ему больно. Как лицо на секунду исказила гримаса, как он стиснул зубы, как рука, сжимающая трость, дрогнула. Но он опустился. На одно колено. Перед ней. Перед коляской.

— Ты с ума сошёл! — Алина ахнула, хотела было потянуться к нему, чтобы помочь, но одернула сама себя, чтобы не унизить этого сильного мужчину ненужной заботой, прошептала: — Тебе же, наверное, нельзя!

— Стоп, — сказал он тихо, но так, что она замолчала. — Позволь мне сказать.

Он положил букет ей на колени — лилии пахли сладким, и таким любимым Алиной дурманом. Она машинально прижала их к груди, чувствуя, как дрожат руки.

Цербер сунул свободную руку во внутренний карман пиджака и достал маленькую бархатную коробочку классического бордового цвета. Открыл крышку и Алина увидела, что внутри, на белом атласе, лежит кольцо. Тонкое, изящное, с маленьким прозрачным камнем, похожим на каплю утренней росы.

— Алина, — и голос его дрогнул. — Я не умею говорить красиво. Я не умею обещать то, чего не могу выполнить…

Он запнулся, перевёл дыхание, и Алина с ужасом увидела, как по его виску ползет капля пота. Видимо, боль в ноге стала невыносимой, но Цербер даже не пошевелился.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Где-то за деревьями заливалась птица, Дарина заворочалась в коляске, но не проснулась. А солнце вдруг пробилось сквозь облака и осветило их двоих — его, на колене, с тростью и надеждой в глазах и её, с лилиями в руках, с мокрыми дорожками слёз на щеках.

— Почему? Почему ты не сказал мне сразу? Почему не позвонил?

— Не мог, — глухо ответил он. — Телефон разбился.

Он мог надавить на жалость, рассказать ей о себе обездвиженном, о своих муках, а он всего лишь сказал, что разбился телефон.

Он опустил голову, сжал трость так, что она жалобно скрипнула.

— Дурак, — выдохнула Алина. Слезы уже безостановочно текли по её щекам, капали на белые лепестки цветов. — Какой же ты дурак, Цербер. Я думала… я черт знает что думала!

— Я никогда тебя не брошу, — он поднял голову, и в глазах его было что-то такое, от чего сердце сжалось в комок. — Никогда. Даже если придётся ползти. Как сейчас.

— Ты и приполз, — её губы дрогнули.

— Скажи, так ты выйдешь за меня? — переспросил он с надеждой, от которой у Алины защемило в груди.

Она аккуратно, чтобы не помять цветы, наклонилась к нему, и приблизив лицо, пристально посмотрела в его глаза. Взяла коробочку из его дрожащей руки. Потом взяла его руку — тёплую, живую, с тонкими шрамами на пальцах — и прижала к своей щеке.

— Только если ты пообещаешь, — сказала она тихо, — что больше никогда не будешь геройствовать в одиночку. Что теперь мы через всё будем проходить вместе. Ты, я и Дарина. Слышишь? Вместе. Пообещай мне это, Цербер!

— Обещаю, — выдохнул, а потом — неловко, опираясь на здоровую руку — притянул её к себе и поцеловал в солёные от слёз, дрожащие, но такие долгожданные губы.

В коляске проснулась Дарина и требовательно закряхтела. Алина рассмеялась сквозь слёзы, на секунду уткнулась своим лбом в его и отстранилась, заглянула в коляску и заговорила нежно:

— Посмотри, кто к нам пришел, принцесса. Знакомься, Дариночка, это твой папа.

Цербер, всё ещё стоя на одном колене, протянул руку к коляске. Осторожно, почти благоговейно, коснулся крошечного кулачка, торчащего из-под одеяла. Дарина тут же сжала его палец.

И в этот момент Николай — тот самый Цербер, которого боялись враги и уважали друзья, который прошел ад и не сломался — понял, что не видит ничего и никого вокруг, потому что в глазах у него откуда взялась вода.

Алина увидела это, но не стала никак комментировать, лишь попросила мягко:

— Вставай уже, — сказала она мягко. — И пошли уже домой, нам кушать пора.

Он с трудом поднялся, опираясь на трость и на её плечо. Потом, не выпуская её руки, посмотрел на кольцо, которое так и осталось лежать в коробочке.

— Наденешь?

Алина вытащила кольцо — оно идеально подошло, словно он точно знал её размер, (это ж Цербер, так что мог и знать!) и взглянула на него.

— А теперь и ты ответь мне на один вопрос.

— Какой?

— Ты правда готов менять подгузники и вставать по ночам?

Цербер улыбнулся впервые за долгое время — искренне и открыто.

— Даже не сомневайся!

— Ну смотри, — Алина улыбнулась, повернула руку к свету. Камень сверкнул в лучах солнца. — Свидетельницей будет наша дочь — Дарина.

Она взяла его свободную руку, переплела пальцы. Заметила его взгляд в сторону коляски и спросила:

— Хочешь научиться управлять коляской?

— Боялся, что ты не предложишь…

Они шли к выходу из парка, молчали и улыбались. Солнце светило им в спины, согревая своими лучами, Дарина внимательно и очень серьёзно рассматривала мужчину, к плечу которого прижималась её мама.

Они почти дошли до выхода из парка, когда Алина прошептала:

— Спасибо за лилии, они прекрасны.

— Не прекраснее, чем мои девочки.

Алина прижала букет к груди, который одуряюще пах счастьем и любовью, и ничего не ответила. Только улыбнулась, глядя на дочь, которая, вот же шутки природы — очень была похожа на своего красивого отца...