Глава 23

Анжелика

Мне кажется, теперь я понимаю, почему все невесты плачут на свадьбе. Работница загса говорит нудно и долго. Очень нудно и долго. Я успеваю почувствовать, что здесь жарко, что новые туфли жмут и что рука начинает дрожать из-за легкого, в общем, букета.

И это мы еще проходим курс по ускоренной программе! Роспись без очереди, никаких планов после, и у нас нет толпы гостей, которых пришлось бы потом развлекать.

Кому и интересно слушать речь работницы загса, так это Филиппу. Обернувшись, я вижу, что Яров что-то активно печатает на смартфоне, а глаза японца стали еще меньше, чем были. Превратились практически в две едва различимые линии. Еще минут десять-пятнадцать — и чувствую, одного из нас на обратном пути придется нести.

— Ваша жизнь как песочные часы… Вы теперь вместе как крупинка к крупинке… — продолжает работница загса и тем самым наталкивает меня на важную мысль.

Я делаю маленький шажок к жениху и шепчу:

— Жить будем у меня. У меня новая трехкомнатная квартира со всеми удобствами и хорошим ремонтом. Нам места хватит. К тому же я там привыкла и мне удобно добираться на работу.

Воронов выслушивает меня бесстрастно. А потом так же бесстрастно мне отвечает:

— Жить будем у меня. У меня большой дом, на первом этаже три больших комнаты, пять — на втором. Ну и так как мы выяснили, что ты легко обходишься без метро, уверяю, добираться на работу из моего дома будет даже удобней.

— Мне казалось, что супруги должны уметь договариваться, — говорю я осторожно.

— Хорошо. Мы посмотрим оба варианта и выберем наиболее подходящий. Можем даже попробовать пожить и там, и там, а уже потом определиться.

— Начнем с моей квартиры.

— Хорошо, — снова легко соглашается он, и я уже начинаю думать, что брак — не такое уж тяжелое бремя, как некоторые описывают, потому что всегда можно договориться, когда он добавляет: — Но фамилию ты возьмешь мою.

— Что?!

Филипп снова шикает, и я даю себе передышку в пару секунд, чтобы успокоиться. Мне бы не помешали тишина и покой. Особенно тишина, но работница загса понимает мой возглас по-своему и с чувством, специально для меня повторяет:

— Да-да, невеста. Вы теперь как голубое небо и солнце — будете всегда вместе!

— А ночью что? — шипит возмущенно Филипп. — Ночью же солнца нет. Ночью луна. Она что, на любовницу намекает? Теперь понятно, почему ты попросила ее повторить. Я тоже в шоке от этих напутствий молодоженам.

Я молчу. Дышу и молчу. Работница продолжает речь про горы, через которые нам придется вместе пройти, а я снова склоняю голову к жениху и пытаюсь договориться с ним по-хорошему.

— Ничего не имею против твоей фамилии. Но меня все клиенты знают как Лисовскую! Думаю, им будет трудно привыкнуть к другому.

— У тебя слишком длинная фамилия, так что в контактах ты, скорее всего, указана как «Нотариус — Зверь!». Поверь, особой разницы они не заметят.

— Но ты хотя бы представляешь, сколько это волокиты — менять все документы? Причем мне придется делать это не один раз, а дважды!

— Знаешь, — говорит задумчиво Воронов, — я тут подумал: мы все-таки будем жить у меня. У меня ведь еще двое горничных, причем разнополых. Вряд ли они захотят делить одну гостиную на двоих. Да и мне переступать каждое утро через два спящих тела как-то не хочется.

— Хорошая у них работа, если они могут вставать позже хозяина.

— Хочешь сменить свою?

Я медленно выдыхаю.

Еще раз.

Вспоминаю, что я вообще-то нотариус, и уж лучше я сама дважды поменяю все свои документы, чем позволю организовать цыганский табор в своей любимой квартире.

— Хорошо. Фамилия твоя, но, как и собирались, мы все-таки попробуем пожить у меня. С одним важным условием — без твоих горничных.

Он тянет с ответом. Понимаю, привык к комфорту и определенным условиям. Но когда он пытается разжалобить меня взглядом, я твердо киваю.

— Ох, — вздыхает он. — Даже не представляю, как я без них обойдусь. Но ты права, нужно друг другу идти на уступки.

Обговорив все самое важное, мы снова слушаем работницу загса. Она все трещит и трещит.

— Кажется, — шепчу Воронову, — я начинаю догадываться, почему второй раз затащить в загс мужчину куда сложнее, чем в первый.

Он, видимо, тоже наконец устает это слушать, потому что оборачивается к Ярову и интересуется:

— Ты не слишком много ей заплатил? Может, еще можно часть денег вернуть, если мы хотим сократить церемонию?

Интересуется громко, поэтому женщина резко сбивается. Бросает взгляд на заказчика, хлопает глазами, но быстро спасает себя от банкротства.

— А теперь молодые могут обменяться кольцами! — объявляет она.

— Мне кажется, — шепчу доверительно Воронову, — она пропустила самое главное. Она не спросила: согласна ли я, согласен ли ты…

— Она полчаса толкала речь. Ни ты, ни я не сбежали. По-моему, ответ очевиден. Но если ты настаиваешь, чтобы все было по правилам, я попрошу, чтобы она продолжила с того момента, на котором мы ее так бесцеремонно прервали.

От одной мысли об этом у меня тяжелеют не только ноги и руки, но и веки. Пожалуй, не продержусь.

Воронов снова оглядывается на приятеля, и тот достает из кармана красную коробочку, ворча при этом:

— Десять лет этого ждал. Думал уже: не дождусь.

Мой жених разворачивается ко мне, открывает коробочку, и у меня перехватывает дыхание. Я была уверена, что он просто купит нам два кольца — самых обычных, это ведь не по-настоящему все. Одно кольцо и правда обычное — просто золотой ободок. Это мужское. А женское, для меня — с бриллиантом, который будто заключен в красивый бутон. При этом и бутон, и ободок тоже украшены маленькими камнями.

Я поднимаю взгляд на Воронова, а он уже подносит кольцо к моим пальцам.

— Ты уверен?

— Пожалей моего друга. Еще десять лет он вряд ли продержится. — Заметив, что я рассматриваю Ярова, добавляет: — Да он за год по два раза приходит ко мне менять завещание!

Мои пальцы начинают дрожать. Тут все сразу: и букет, и кольцо, и трогательный момент, а больше — теплый взгляд со смешинками, который меня подбадривает, подталкивает к тому, чтобы принять это кольцо, позволить надеть его на свой палец.

— Ничего себе! — слышится у меня возле уха голос Филиппа, который высунулся веред, чтобы все рассмотреть. — Мне все больше кажется, что моя идея самому выйти за него замуж была не так уж дурна!

Тут уже начинают дрожать не только мои пальцы. Меня трясет от смеха, который приходится сдерживать. Но Воронов сосредотачивается и все-таки нацеливается на мой безымянный.

— Подождите! — неожиданно спохватывается Филипп. — Подождите, не продолжайте без меня!

И поспешно выходит за дверь.

Японец — единственный, кто в силах хоть как-то это прокомментировать.

— Какие трогательные семейные отношения! Брат так любит сестру, что ушел, чтобы поплакать вдали от наших глаз.

— Угу, — поддакивает Воронов слегка раздраженно. — А крысу он вынес, чтобы использовать ее шерсть в качестве носового платка.

Откровенно говоря, я плачущим Филиппа даже в детстве не видела. Но у японца и моего жениха хоть какие-то версии, почему он сбежал, а у меня ни одной. Поэтому я не спешу оспаривать их варианты и придумывать свой.

И не зря. Потому что, когда Филипп возвращается, я понимаю, что все равно угадать не смогла бы.

Вместе с ним в зал заходят Карина и Тайра. Обе в красивых платьях и при полном параде, так что они определенно знали, по какому поводу сюда заявились, но все равно выглядят удивленными. Недоверчиво рассматривают Воронова, меня, двух свидетелей, переглядываются между собой.

Но я даже не знаю, что меня поражает сильнее — их появление или Тани. Если первых двух я подружками больше и с натяжкой не назову, то с Таней у нас и намека никогда не было на подобные отношения.

Карина с Тайрой осваиваются довольно быстро — пара секунд — и уже натянуто улыбаются. Это привычка и опыт. Таня тоже себе не изменяет и, едва взглянув на меня, тут же лезет в сумочку за платочком.

— Хорошо, что мы успели! — говорит Филипп, даже не пытаясь скрыть, что крайне доволен собой. — Ну что, продолжаем передачу руки, сердца и бриллианта?

На последнем слове головы двух девушек из трех вытягиваются вперед: уж очень рассмотреть любопытно. Таня раскладывает платочек.

— Пожалуй, — негромко соглашается Воронов, — лучше закончить церемонию, пока нас не затопило.

Грубо? Да. Но почему-то невероятно смешно.

Филипп бросает на меня быстрый взгляд — не злюсь ли? Поняла ли его уловку? Я на секунду прикрываю глаза. Никто не разнесет слухи среди наших знакомых быстрее, чем Карина и Тайра. Зачем он пригласил еще и Таню — загадка. Но вот японец смотрит на нее с одобрением — наверное, потому, что у нее уже глаза влажные, а он уважает сильные чувства.

— Итак… — широко улыбается Филипп, несмотря на мрачный взгляд моего жениха, который второй раз прицеливается с кольцом. — А, секундочку! Еще секунду, пожалуйста!

— Не хочет отпускать сестру из семьи, — понимающе шепчет японец второму свидетелю.

Сдерживать смех становится все тяжелее. Особенно когда Филипп оборачивается и без прелюдии вручает клетку с крысой Тайре.

— Присмотри пока, — напутствует он.

— Я не могу! — пытается отбиться та, стараясь держать клетку на вытянутых руках. — Я рассчитываю поймать букет невесты. У меня должны быть свободные руки!

— Букет сейчас все равно никто не собирается отдавать, — отмахивается Филипп. — Так что честных десять минут зоотерапии твои.

Тайра с ужасом смотрит на клетку, а там как раз Ириска устала лежать и начинает усиленно копошиться и дергать усиками. Карина, глядя на такую активность, делает шажочек в сторону. Дружба дружбой, сплетни сплетнями, но сказано же, что зоотерапия только для Тайры, — значит, для Тайры. Все честно.

Филипп между тем оббегает всех, даже нас с Вороновым, достает смартфон и прицеливается.

— Обновим мамин альбом! — подмигивает.

Работница загса все же не зря получила сегодня денежное поощрение — ловко подхватывает момент и, излучая вселенское счастье, без устали повторяет:

— А теперь молодые могут обменяться кольцами!

Да и Воронов молодец: кольцо на моем пальце оказывается настолько быстро, что я не успеваю моргнуть. Только и соображаю, что уже все, когда он начинает его подпихивать. Сомневается, что удержится на пальце?

Да нет, на удивление, с размером он угадал. Оно как раз. И безумно красивое.

— Ну вот и все, — говорю я, когда тоже довольно быстро справляюсь с поставленной задачей.

— Почти.

— Жених! — раздается сбоку торжественный голос. — Можете поцеловать невесту!

— А, понятно, — говорю я, чувствуя, как Воронов проводит костяшками пальцев у меня по щеке, — мы этого ждали.

— Я — точно. Ты — надеюсь.

Вопреки своим словам, он не торопится меня целовать. Не переставая водить пальцами по моей щеке, склоняет голову и шепчет в самое ухо:

— Давай постараемся… для тебя… для меня… для нас…

Так, ну это я и сама помню. Правдоподобность. В этом мы оба заинтересованы, поэтому, когда наши взгляды встречаются, я едва заметно киваю и прикрываю глаза…

Секунда.

Вторая.

Его дыхание на моих губах, но поцелуя все нет. Странно. Тут же прицеливаться не надо, а если без этого никак, она даже помадой обведена. Не может решиться? На него не очень похоже.

Его пальцы фиксируют мой подбородок, отчего мое сердце тревожно замирает, и я невольно подаюсь чуть вперед. Мне слышится тихая усмешка, но так это или нет, подумать не успеваю. Глаза открыть тоже. Потому что в эту секунду его губы накрывают мои… вернее… они едва ощутимо к ним прикасаются.

Да у нас подготовка к поцелую продлилась раза в два больше? А это что? И он мне будет говорить о старании и правдоподобности?

Это происходит спонтанно. Эмоции. Сильное удивление подталкивает меня чуть вперед, и наши губы снова встречаются. Вот так, чуть сильнее, чуть ближе, чуть…

А дальше — думаю, это тоже происходит спонтанно, но уже с его стороны. Он перехватывает инициативу и углубляет наш поцелуй. Сейчас… сейчас… я думаю, что сейчас это все закончится, мы ведь уже все всем доказали, но…

Но он не отстраняется, я тоже забываю, что есть такая возможность. И вообще забываю, что мы не одни, на нас смотрят. Просто наслаждаюсь теплым потоком эмоций, которые он не дарит — скорее заставляет почувствовать. И доводит их до пика. Когда голова начинает кружиться и ты хватаешься за единственную опору — его. Когда воздуха не хватает и ты дышишь в редкие мгновенья, когда прерывается поцелуй. Когда исчезают запахи, звуки, остаются одни ощущения.

Мы прерываемся на глубоком вдохе друг друга. Я не сразу снова воспринимаю реальность. Чувствую, как его пальцы поглаживают мой подбородок. С удивлением чувствую, а потом и вижу, что сама вожу рукой по его щеке. Но тут-то у меня чисто исследовательский интерес: оказывается, борода не колется.

— Столько снимков! — слышу восторженный голос Филиппа, который окончательно меня приводит в себя. — Некоторые, правда, в семейный альбом не засунешь, оставлю вам, для личного пользования.

— Семейного, — поправляет Воронов.

И тут снова о своей роли вспоминает работница загса.

— Пожалуйста, молодые, подойдите ко мне! Поставьте свои росписи!

Воронов берет меня за руку и подводит к столу. Причем я сначала не понимаю, почему мы становимся так, чтобы остальным были видны только наши спины. И только взяв ручку, замечаю, что перед нами не книга о регистрации брака, а две копии контракта.

— Не хочу, чтобы мы начинали семейную жизнь с дележа, — заметив мой взгляд, поясняет Воронов.

Я открываю первую страницу.

— Тут все то же, с чем ты уже ознакомилась, — говорит он негромко. — Плюс твои правки. Но если хочешь, можешь перечитать или подписать свой вариант.

Мой вариант можно смело использовать для опознания — он весь в отпечатках пальцев Филиппа, поэтому оставлен стыдливо в машине. При одной мысли о том, чтобы снова перечитать, мне становится дурно. Еще две бутылки вина и триста грамм сыра я не перенесу. А при других обстоятельствах этот контракт не осилишь.

— С меня хватило одного раза.

Я открываю контракт на последней странице, бегло вижу, что это как раз мои дополнения, и уверенно оставляю автограф.

— Вижу, — слышу над собой задумчивый голос Воронова, — ты его внимательно прочитала.

— Не сомневайся.

На его губах мелькает быстрая усмешка, но, когда ручка переходит к нему, он ставит роспись так, будто это клеймо.

— Тем интересней, — говорит он.

Контракты возвращаются в непрозрачную папку, которую он забирает. Мы ставим росписи в регистрационной книге, но это уже не так волнительно. Мы же тренировались.

Стоит нам обернуться, фотосессия продолжается. Причем уже не столько у нас, сколько у свидетелей. И заодно у Ириски. Просто Тайра так и держит ее впереди от себя, поэтому понятно, у кого выходит ракурс покрупнее и лучше.

— Объявляю вас мужем и женой! — доносится в спину радостный голос работницы загса.

— Слышала? — спрашивает у меня Воронов. — Это предложение снова поцеловаться.

Мне всегда казалось, что предложение — это предоставление выбора. То есть то, от чего ты можешь и отказаться. Но у Воронова на этот счет явно другие представления. Потому что он просто обхватывает ладонями мое лицо и целует.

И на этот раз делает это убедительно с первой попытки.