Глава 37

Анжелика

— Матерь божья… — говорит Алекс, стоит нам войти в дом.

Я перевожу взгляд на Маргариту Аркадьевну и Есения, которые нас встречают. Оба в темных очках, а это странно. Даже если не брать во внимание, что сейчас глубокая осень и солнечные дни выпадают нечасто. Уже вечер, и они в доме.

— Вот у кого был насыщенный отпуск. Похоже, я выдернул вас с каких-нибудь островов и вы до сих пор в поисках пальмы поблизости.

Есений покаянно опускает голову, очки съезжают на нос и демонстрируют лиловый фингал до того, как он успевает вернуть «завесу» на место.

— А вот и доказательство. Между пальмами не вписался?

Есений бросает в сторону Алекса взгляд, тяжело вздыхает, видимо понимая, что тот это без комментария не оставит.

— Почти… — Прочищает горло и продолжает: — Хотя я бы сказал, что пальмы на меня скорее упали.

— Везет. На меня в твоем возрасте пару раз падал только асфальт.

Есений с трудом пытается не улыбнуться. Маргарита Аркадьевна приосанивается, хотя казалось бы — куда еще больше, заблаговременно поправляет очки, чтобы не случилось прокола, как у помощника, и выбирает лучшую тактику защиты.

— С возвращением, Александр Юрьевич… Анжелика Генриховна… Дом убран, ужин готов. Пальму не обнаружили, поэтому бананы и кокосы доставили из магазина.

Да, ее тактика — нападение. Но надо отдать должное ее такту: на такое нападение не хочется отвечать ответным ударом.

— Спасибо. Свободны, — нейтрально говорит Алекс, а когда горничные расходятся, он поворачивается ко мне и обиженно бухтит: — И фрукты с островов за мой счет, и сувениры зажали.

Я так и поднимаюсь в свою комнату — с улыбкой на лице. Даже не поднимаюсь, а из-за ощущения легкости скорее взлетаю по лестнице. Переодеваюсь быстро — да и что там? Свободные брюки, футболка. Дверь в комнату Алекса открыта, и я невольно заглядываю в нее. Шум воды подсказывает, что он в ванной.

На кровати лежат мои фотоальбомы, еще какой-то пакет, который он захватил из багажника. Интересно, что там? Нет, открывать его я, конечно, не буду, но очень хочется заглянуть.

Прислушиваюсь: вода по-прежнему льется. Но я все равно пробираюсь к кровати очень тихо, даже на носочках. Заглядываю в пакет и разочарованно выдыхаю: какой-то сверток, что-то еще, и вдруг…

Не было промежуточного момента, когда тишина мне подсказала бы, что пора делать ноги из комнаты. Я просто слышу, как открывается дверь, и тут же хватаю в руки альбом. Открыв его, начинаю деловито листать.

— Хочу тебе показать одну интересную фотографию… — говорю я, не поворачивая к Алексу головы.

Я вижу, как он ко мне приближается. А когда становится рядом, меня окутывает приятный запах моря и соли. А еще теплом — наверное, он любит очень горячий душ. Я оборачиваюсь к нему, чтобы это сказать, и… молчу.

Пару секунд точно молчу. Не потому, что впервые вижу его обнаженным, и не потому, что успела забыть его эффектное дефиле в моем доме. Просто удивлена. А еще эти капли воды, которые медленно, искушающе медленно ползут вдоль его тела — по его шее, сильным плечам… по его прессу и… и в общем, да, опускаться ниже они не стесняются.

— Ты что, полотенцем совсем не пользуешься?

— Забыл его захватить. А когда вышел из ванной, не стал тратить время на ерунду. — Он хитро улыбается, глядя в упор. — Такое везение: жена позвала и сказала, что хочет.

Он протягивает руку, и я невольно задерживаю дыхание. Сейчас он ко мне прикоснется… развернет меня к себе… а потом…

Он перелистывает страницу с фотографиями. Я слышу, как он усмехается. Снова переворачивает фото.

— Смешная, — комментирует. — Такое серьезное лицо, как будто ты уже в детстве знала, кем станешь.

Я смотрю на снимок: мне здесь лет семь, огромные банты на косичках, короткое платье. Взгляд исподлобья.

— Не угадал, — говорю, тепло улыбаясь, — тогда я была твердо уверена, что стану прокурором, а не нотариусом.

— Передумала?

— Подросла.

Алекс снова переворачивает страницу, и я смотрю на маленькую девочку, которая сидит на машине.

— Недаром говорят, что все идет из детства. Оказывается, уже тогда ты предпочитала удобным сиденьям в машине капот.

Я осторожно провожу пальцами по фотографии и как будто снова ныряю в тот день. Осень, желтые листья, синее модное пальто, в котором было очень жарко, но я его не снимала несколько часов, потому что папа пообещал мне прогулку.

— Я тогда очень не хотела, чтобы папа уезжал. Он спешил, что-то срочное на работе… А мне казалось это жутко несправедливым: он ведь обещал, что мы пойдем в зоопарк. Я подумала, что так он точно без меня не уедет.

— Он взял тебя с собой?

— Нет. Он меня просто ссадил, — я с удивлением ощущаю в своем голосе легкие нотки обиды. — И даже не обернулся, хотя я смотрела…

Алекс обнимает меня за плечи, и я облегченно выдыхаю, прислонившись к нему.

— То есть с ним ты не догадалась упасть под колеса и сделать вид, что потеряла сознание?

— Нет. Это я уже с тобой проявила инициативу.

Он усмехается и дальше переворачивает страницу. А я рассказываю, с удовольствием выуживаю моменты из памяти.

— А у тебя есть фотографии? — спрашиваю, когда альбом подходит к концу.

— Поверь, самый удачный мой снимок — это фотография в паспорте, да и то не первая, а последняя.

Он отстраняется, пересекает комнату. Отвернуться? Глупо. Да и роль невинной девушки мне уже не к лицу. Выйти он мне не предлагает, смущение вообще не по его части. Поэтому я наблюдаю за тем, как он подходит к шкафу. Выбрав одежду, начинает одеваться. Ну да, полотенце ему уже ни к чему.

У него четкие, уверенные движения. Такие же, как он сам. Домашняя одежда немного смягчает образ, но это обманка. Отчетливо это понимаешь, встречая взгляд. Это как напороться на сидящего в кустах хищника, который за тобой наблюдает, и думать, что он просто там отдыхает.

Вы оба все знаете. Знаете исход этой встречи. Но ты не бежишь. Не зовешь на помощь. И не пытаешься медленно отойти. Все равно уже поздно. Все, что тебе остается, — ожидание, когда хищник сорвется.

— Пойдем? Разбавим пляжную вечеринку. Откроем бутылку вина, обсудим второй твой альбом. И похрустим овощами, которые наверняка приготовила Маргарита Аркадьевна по случаю своего возвращения.

Заманчивое предложение. После насыщенного дня хочется расслабиться, посидеть в тишине. Но едва мы выходим из комнаты, как слышим спор Маргариты Аркадьевны и Есения. Они на первом этаже, стараются говорить негромко, но все равно иногда срываются, поэтому до нас долетают обрывки фраз.

— …Ничего страшного. Проедусь с тобой и вернусь…

— …А я говорю, что сам… и потом, уже поздно…

— …Не переживай, красть у меня нечего, а маньяки уже сами обходят, поэтому…

— …Не согласен… Это мужчина должен провожать женщину, а не наоборот, и я говорю…

— …Хочу сама посмотреть… большой опыт…

— …Это ничего не даст, и я считаю…

Услышав шаги, они замолкают. Переглядываются, поправляют очки, как два заговорщика, и направляются к выходу. Причем Есений спешит выскочить первым, но Маргарита Аркадьевна, которая, очевидно, не хочет его отпускать, прибегает к хитрости.

— Подержи мою сумочку, пожалуйста… Подай мне пальто… Подержусь за тебя, пока обуваюсь…

Есений кривится, то и дело косится на дверь, но послушно ей помогает. Интересно, что у них приключилось? Почему она не хочет его отпускать одного? У меня единственная версия: это как-то связано с синяком.

— Маршрутка отсюда одна, — взглянув на парня, бесстрастно сообщает Маргарита Аркадьевна. — Так что все равно без меня не уедешь.

— Мое мнение, — прерывает их препирания Воронов, — что ни один из вас до маршрутки не доберется. На улице темень, а вы, как я погляжу, не собираетесь расставаться с очками.

— Ничего. — Горничная строго поджимает губы и подхватывает парня под руку. — Вдвоем… как-нибудь…

— А завтра на работу уже с двумя синяками? Нет, так не пойдет. Еще припишете мне травму на производстве. Такие расходы в мои планы не входят. Конечно, проще было бы пристроить к вам собаку-поводыря… тем более что с одной псиной у вас, Маргарита Аркадьевна, уже сложился довольно тесный контакт. Но у него вашими стараниями уже такая толстая задница, что он до остановки не доползет.

— А потом счет за нанесения травмы любимцу выставит прокурор, — добавляю я, понимая, к чему клонит Воронов.

— И попытается припаять срок за кражу, потому что правильно рассудит: от такого добра добровольно никто не уходит.

Перспектива, нарисованная Вороновым, забавная. Я стараюсь не рассмеяться. Маргарита Аркадьевна выглядит так, как будто прикидывает, сколько уже сосисок скормила псу прокурора и готов ли тот за это продаться. Есений усердно принимается заверять, что у него никаких претензий не будет. Но Алекс его не слушает, он уже принял решение и оборачивается ко мне.

— Извини, Анжелика. Придется тебе поужинать без меня. На меня порцию можешь не оставлять. Как вернусь — что-нибудь себе другое найду.

— Алекс, как ты мог обо мне так плохо подумать? — делано удивляюсь я. — Да я тебе готова и свою порцию отдать!

Он забавно морщит лоб, и не рассмеяться становится все труднее. Поэтому я побыстрее заканчиваю речь, да и его спасаю — что ж ему долго расстраиваться.

— Но на такую жертву идти не придется, потому что я хочу поехать с тобой.

Сначала я думала сказать просто «поеду», но, помня, как на него действует слово «хочу»…

И, кстати, оно снова срабатывает! Он окидывает меня взглядом, о чем-то недолго раздумывает и кивает.

— Хорошо.

Есений выглядит таким несчастным, как будто это не его собираются домой подвезти, а ему придется толкать тележку с нами внутри. Но сбежать от Маргариты Аркадьевны у него не выходит, поэтому стоит и ждет, пока мы одеваемся. Вздыхает и ждет.

Я просто переобуваюсь и набрасываю пальто. Воронов — куртку. Маргарита Аркадьевна выводит грустного парня за дверь.

— Я далеко живу, — делает он последнюю попытку отмазаться от конвоя.

— Это хорошо, Евлампий, — кивает невозмутимо Воронов. — Нагуляем аппетит перед ужином.

Степень грусти Есения можно определить по тому, что он свое имя даже не поправляет. А едем и правда прилично. И хорошо, что мы решили их подвезти, потому что на остановке стоит несколько человек — редкое событие, а значит, маршрутка задерживается.

Хотя Есений по мере того, как мы приближаемся к его дому, становится все напряженней. Он делает попытку расстаться с нами на светофоре, потом у магазинчика, а потом у чужого двора.

— Ты не здесь живешь, — отрезает Маргарита Аркадьевна, и мы едем дальше.

— Ты так волнуешься, как будто мы решили отужинать у тебя, — усмехается Воронов, и Есений сдается.

Против начальства не сильно попрешь. Отвернувшись к окну, он мрачно рассматривает двор, в который въезжает наша машина.

Ничего особенного. Двор как двор, обычный спальный район. Еще не поздно, и, несмотря на погоду, на лавочках кучкуется молодежь.

— Здесь выйду, — говорит парень.

В его голосе прорезается твердость и даже вызов, и я с удивлением к нему оборачиваюсь. Он отводит от себя руку Маргариты Аркадьевны и берется за ручку двери.

— За что били?

Я с удивлением перевожу взгляд на Воронова. Он безучастно смотрит через окно на компанию молодежи.

— Не били, — помедлив, отвечает Есений. — Били — это когда тебя бьют, а ты терпишь. А мы подрались.

— Иногда пар спустить — полезное дело. Хотя азартней, когда повод все же находится.

Алекс двигает плечами, как будто вспоминает, каково это. Да и в голосе его звучат едва ли не завистливые нотки.

— Они просто придурки, — выплевывает Есений и толкает наружу дверь. — Но я им передам ваш совет.

Он выходит на улицу. Маргарита Аркадьевна порывается пойти следом за ним, обеспокоенно глядя в окно, но раздается щелчок. Воронов просто блокирует двери. Ничего не спрашивает. Бесстрастно смотрит за тем, как от лавочки отделяются две тени и идут наперерез Есению.

— Александр Юрьевич… — начинает говорить горничная, даже понимая уловку Воронова. — Это из-за того, кем он работает. Его младший брат проговорился, теперь задевают парня. Говорят, что… по-разному говорят, хуже, чем у вас иногда все еще вырывается по утрам. Не хочется повторять.

— То есть то, что его зовут Еремеем, их не смущает. Уже проще.

Воронов снимает блокировку и выходит из машины. Окидывает взглядом намечающуюся картину побоища, но помогать не торопится. И неожиданно, когда до столкновения враждующих остается пара шагов, окликает:

— Есений!

Все останавливаются. Воронова ничуть не смущают устремленные на него взгляды. Хотя он прекрасно видит, что его изучают. Его, его мерседес. Видит, как парни переглядываются между собой.

— Будь добр, вернись на минуту, — продолжает Воронов, выдержав паузу. — Забыл тебе передать важные документы. Нужно, чтобы ты их глянул: на кону важный контракт.

Всю композицию наблюдающих можно смело отливать в глине. Даже нас с Маргаритой Аркадьевной.

Есений приходит в себя первым и начинает приближаться. Возбужден? Взбудоражен? Ему и так-то тяжело сохранять спокойствие в присутствии Воронова. Не знаю. Я не вижу его лица.

Потому что мой взгляд буквально прикован к другому мужчине.