Глава 42

Анжелика

— Холодно, — говорю я укоризненно, когда подхожу к нему, и дергаю его за футболку.

— Ну так согрей, — предлагает он и склоняется, думая, что я дергала его за одежду, чтобы выпросить поцелуй.

Ну и кто бы стал его поправлять и доказывать, что он ошибается? Я — так точно нет. Во-первых, потому, что мои губы заняты. А во-вторых, потому, что мне нравится его предложение.

Согреть.

Отогреться самой.

Понятия не имею, в какой момент мы все же оказываемся в доме. Слышу только, как закрывается дверь и щелкает замок, отрезая нас от прежнего холода.

Скольжу пальцами по его щекам, обнимаю за шею, цепляюсь за футболку, потому что от этих поцелуев голова идет кругом. Они медленные, томительные, искушающие хотеть еще большего. Создают иллюзию, что ни он, ни я уже никуда не торопимся, просто потому, что нам хорошо.

Вот так — когда задыхаешься в сильных руках. Вот так — когда вместо слов только дыхание, да и то одно на двоих. Вот так — когда внутри все горит, но при этом не страшно. Вот так — когда, даже прервав поцелуй, тебя не отпускают, а прижимают сильнее.

— Я купила помаду, — вспоминаю вдруг, когда дыхание восстанавливается. — Красную. Забыла накрасить губы в машине. Интересно, тебе понравится этот цвет?

Я слышу, как внутри него зарождается смех — за секунду до того, как он вырывается в мир. Удивительные ощущения.

И то, как он обхватывает ладонями мое лицо, заставляя взглянуть на него, — это тоже удивительно. Простой жест. А столько силы и нежности.

— Не понравится, — уверенно заключает он.

— Значит, я правильно сделала, что купила три разных.

Он качает головой, легко прикасается к моим губам и через мгновение отстраняется.

— Могла сэкономить. Или просто отдать деньги мне. Потому что самый красивый цвет твоих губ после моих поцелуев.

Он берет меня за руку.

— Пойдем.

Я не спрашиваю куда, а ему и не нужен ответ. Мы поднимаемся по ступеням, подходим к его комнате, я замедляю шаги, а он…

— Не споткнулась? — деловито интересуется.

И ведет меня дальше. Мимо своей комнаты. Мимо моей комнаты. Мимо…

— Воронов, признайся, ты меня выселяешь?

Он снова смеется.

— Почти. Но не волнуйся — ненадолго и в хорошей компании.

Мы подходим к неприметной лестнице в конце коридора, которая ведет на чердак. Я там никогда не была, просто знаю, что он там имеется.

Алекс поднимается первым. Интересно же, к чему это все? Может, все-таки нашел там свой старый альбом с фотографиями? Хотя он мог спустить его вниз.

Предвкушение просыпается легкими воздушными пузырьками в душе, которые буквально подталкивают меня поторопиться. Ступенька… еще одна… и еще… Дверь на чердак приветливо распахнута. Последняя ступенька, и вот…

— Алекс… — выдыхаю я изумленно.

И все, слов больше нет.

Нет, и все тут.

Чердак оказывается просто большой комнатой с огромными окнами в пол. В углу стоят какие-то коробки — видимо, с вещами, которые жалко выбросить, но чувства захламленности нет. Приглушенный свет напольной лампы, а еще свечи. Много свечей, которые, как маленькие светлячки, указывают правильное направление. К тем двум окнам, у которых стоит небольшой журнальный столик с бутылкой шампанского и бокалами. И у которых лежит толстый матрас с покрывалом и подушками.

— Я так понимаю, — говорю я чуть хрипло, — паутины, которой ты меня пугал в первый день, здесь тоже нет?

— Я ее для тебя уничтожил, — заверяет Алекс.

Не могу двинуться с места: все настолько красиво и неожиданно. Кажется, шагнешь — и тихая магия развеется, а я очнусь.

— Заметил, что ты грустишь по свадебным подаркам, которые я раздал. — Алекс сжимает мою руку. — Вот и подумал один из них организовать тебе сам. А для этого чужая крыша нам не нужна.

— Не нужна, — соглашаюсь я и сжимаю его пальцы в ответ, когда понимаю, что он тоже может чуть-чуть волноваться.

Мы подходим к матрасу, и я замечаю на столе не только бутылку вина, а нарезки, фрукты и суши.

— Садись, — предлагает Алекс, а сам пока разливает шампанское.

Я благодарю себя, что утром выбрала джинсы, поэтому спокойно сажусь по-турецки. Воронов делает так же. Не сговариваясь, мы разворачиваемся друг к другу. За окнами темнота, а у нас столько света, что на секунду хочется даже зажмуриться. Лампа, свечи, кольцо, глаза Алекса, который за мной наблюдает…

— Что празднуем? — спрашиваю я, когда мы ударяем друг о друга бокалы.

— Уже забыла? Две недели со свадьбы.

— Ничего я не забыла. Это завтра.

— Ну, если так любишь точность… — Алекс бросает взгляд на часы. — Осталось всего три часа. И потом, с друзьями мы это отметили еще вчера, а сами опаздываем. По-моему, это как-то неправильно. Праздник-то наш.

Еще недавно я обязательно сказала бы ему в ответ: «А я думала, что праздник у нас будет только через год, когда истечет срок контракта». Но сейчас благоразумно молчу. Пробую шампанское и наслаждаюсь тем, как тают пузырьки на губах. И тем, как трещат тихо свечи.

А еще жадностью и желанием, которое я не просто вижу, а чувствую каждой клеточкой кожи. Потому что ими пропитано все: наши взгляды, прикосновения, наше молчание, улыбки и разговоры.

— Я тут кое-что нашел, пока вел борьбу с пауками, — говорит Алекс и протягивает мне несколько фотографий.

Старых, еще черно-белых, с побелевшими уголками. Я принимаю их бережно, хотя он передает их так, будто просит выбросить в мусор. Хотя, может, отчасти он действительно этого хочет. Потому что на снимках он.

На первом снимке ему лет семь. Он стоит между темноволосым мужчиной и белокурой женщиной. Женщина заливисто смеется, мужчина приобнимает за плечи Алекса. А тот взъерошенный, с рубашкой, застегнутой наперекосяк, как будто очень спешил попасть в кадр. И очень-очень доволен, что ему удалось.

— Где вы? — спрашиваю, заметив на заднем фоне передвижную тележку со сладкой ватой.

— В зоопарке. Это последний семейный выход, который я помню.

Бросаю взгляд на него: на его лице ни единой реакции, даже тени нет ностальгической грусти. Хотя следующий снимок показывает разительную разницу, как будто делит жизнь мальчика на «после» и «до».

Алексу здесь уже лет двенадцать-тринадцать. Казалось бы, прошло всего немного времени, а женщина, которая сидит рядом с ним на старом диване, уже не смеется. Уставшая, постаревшая, с одутловатым от спиртного лицом. И отца уже нет.

— Он… умер?

— Да, привязался к кому-то на улице. Неудачно. Матери уже тоже нет.

— Мне жаль.

Он едва заметно кивает.

— Заметила? Там очень не хватало твоей страсти к хорошим ремонтам.

— Прости, даже если бы захотела, помочь все равно бы не вышло.

— Да, — говорит он, укладываясь на бок и подперев рукой голову. — Тебя пришлось подождать.

От его слов и подтекста я чувствую себя словно фитиль. Поднеси спичку — не скоро потушишь. Немного спасает шампанское.

— Кстати, как продвигается ремонт у тебя в квартире?

— Никак. Постоянно не хватает времени. Но если тебе не терпится от меня избавиться, разочарую: тебе терпеть меня еще год.

— С ремонтом я помогу, — не предлагает, а ставит в известность Алекс. — Потому что, считай, у меня открылся дар ясновидения — свободного времени у тебя станет еще меньше, чем было.

— Почему? — выдыхаю чуть слышно.

Мы оба знаем ответ, просто я хочу его слышать. А он дразнится. Молчит, улыбается. Потом вдруг бросает взгляд на часы и, приподнимаясь, провозглашает:

— Уже полночь — пора!

— Хочешь сказать, настала амнистия? — шучу я. — Теперь мы с чистой совестью можем пить не просто так, а по поводу?

Улыбнувшись, он тянется куда-то в сторону, за матрас, и достает бархатную коробочку красного цвета. И снова ложится.

Открыв ее, вижу браслет от известного бренда. Он весьма лаконичный и легко узнаваемый — круг белого золота и знак бесконечности, который очень похож на яркую бабочку из-за россыпи дорогих камней на ее крыльях в виде восьмерки.

У меня нет слов. Даже дыхание перехватывает. Не столько от красоты — хотя и от этого, да. Но больше от подтекста, который несет в себе этот подарок.

— Спасибо, Алекс… Он… просто волшебный.

— Что только не сделаешь ради того, чтобы в инстаграме сказали: «Ого, он уже не только большой и толстый, а еще длинный и твердый», — усмехается он. — Ты, кстати, можешь добавить вот это «волшебный». Звучит тоже неплохо.

— Нет.

— Что «нет»? — удивляется Алекс.

А я надеваю браслет на запястье и перебираюсь поближе к нему. Нет, не рядом. Поближе — значит, поближе, поэтому я сажусь на него. И, угрожающе склоняясь над ним, честно предупреждаю:

— Больше никаких непроверенных фактов!

Алекс закидывает руки за голову и улыбается. Но, несмотря на расслабленную позу, он выглядит очень опасным.

— Считаю, что в семье должно быть полное взаимопонимание. Я готов. Проверяй.

Сердце стучит быстро-быстро, он следит за каждым моим движением, но я и не думаю отступать.

— Хорошо, — говорю, задирая на нем футболку, — посмотрим, как прошли твои тренировки.

Его улыбка становится шире.

Я чувствую его взгляд, но сосредотачиваюсь на деле. Он даже мне помогает — вытягивает руки, чтобы я могла снять футболку. И снова укладывается, когда я прикасаюсь к его обнаженной груди. Опускаюсь пальцами к его прессу — аж дух захватывает от того, что я вижу и чувствую.

— Знаешь, — говорит Воронов, — в последнее время большая нагрузка приходилась на нижнюю часть тела.

Я прячу улыбку, прекрасно понимая, о чем он. Скольжу пальцами по резинке его штанов, намеренно дразню его, задевая его кожу.

— Ох, — произношу с толикой грусти, — мне кажется, мы неправильно начали. Нужно было перебираться на место силы, а так… Ты вон уже почти засыпаешь. Наверное, уже действительно поздно, и…

Договорить не успеваю.

Мгновение — и на подушках уже лежу я.

— А тут удобно.

— Я тебе говорил, что знаю не одно место силы, — шепчет мне в губы. — Сейчас я тебе докажу.

— Хорошо, — соглашаюсь покладисто.

И все, на этом шутки заканчиваются. Он принимается доказывать очень активно. И увлекательно, несмотря на тихий бубнеж:

— На тебе что-то сегодня слишком много одежды… Безответственное отношение к такой серьезной проверке…

— Ну кто ж знал, — пыхчу я в ответ, дергая за веревочки на его штанах, — на самом деле я к ней была готова еще вчера…

Он медленно-медленно выдыхает, и моя блуза из сострадания лишается парочки пуговиц.

— А, нет, не только вчера. Примерно неделю назад.

И еще несколько пуговиц отлетают, потому что в его нетерпеливых руках прямо чувствуется вся скорбь и мука этой тяжелой недели. Джинсы мне нравятся, поэтому тут сострадание проявляю я и сама быстро от них избавляюсь.

Кто избавляет Алекса от штанов — коварный вопрос. Боюсь, ни он, ни я на него не ответим. Не остается времени на разговоры или на то, чтобы запомнить такие несущественные детали, когда он перестает дразнить, склоняется надо мной, заслоняя весь свет, и наконец-то целует.

Жадно. С наслаждением. Забирая, присваивая себе мое дыхание и мой стон, который служит ему полным допуском. Потому что после него он срывается. Ему мало того, что я плавлюсь от его ласки. Мало того, что шепчу его имя.

Он хочет, чтобы я цеплялась за его плечи, чтобы вжималась в него, чтобы впала в зависимость от его рук, его губ, его дыхания, его то резких, то томительно медленных движений. И от его взгляда, который не отпускает мой.

— Алекс…

— Да, милая?

Я зарываюсь пальцами в его волосы, чтобы ближе… чтобы он был еще ближе ко мне… и вдруг…

Меня будто пронизывает электрическим током такой силы, что кажется: не остается ни чувств, ни желаний. Кажется, что и меня больше нет. Остается только горячечный мужской шепот, который вклинивается в мою душу и отпечатывается на ней. И ставит метку куда более значимую, чем штамп…

— Ты был прав насчет хорошей компании, — говорю, когда спустя долгое время ко мне возвращается эта способность.

— Просто хорошей? — удивляется Алекс. — Нет, на просто хорошего я не согласен. Похоже, тебе нужно еще одно доказательство!

Нет, ничего не имею против… Но что, так сразу? Два раза подряд? Видимо, Алекс легко считывает мои эмоции, потому что неожиданно твердо заявляет:

— Или не одно.

Он обхватывает мои руки ладонью, запрокидывает их мне за голову и прижимает к матрасу. А потом…

— Или не одно, — соглашаюсь я.

И все смазывается, сливается в карусель из ярких картинок, наполненных его тяжелым дыханием и моими стонами.

Скрепляется замком из наших рук.

И прячется от посторонних глаз под белоснежной вуалью из снега, закружившего за нашими окнами.