Глава 31

Лука

Моросящий дождь тихо бьется в окно. Дворники смахивают, но новые капли снова ползут по стеклу.

Свет в окне кажется приглушенным, мерцающим. Словно заигрывает, подмигивает, приглашает подняться.

Но уже поздно. Наверное, поздно для того, чтобы зайти без причины. Банка с чаем, которая болтается на заднем сиденье — не в счет. Мелькает мысль заехать в магазин, но, взглянув на часы, я ее тут же отбрасываю.

Приехать в одиннадцать, чтобы вручить ей продукты? Я бы сам себе не поверил.

Самое простое и правильное — это уехать. Но я понимаю, что не хочу этого. Теперь, когда здесь, понимаю.

Услышать себя… Я не слушал, не пытался этого сделать, не было времени — просто выехав от отца, оказался в этом дворе.

В окне появляется силуэт, на секунду задерживается, мелькает мысль — вдруг увидит, почувствует. Я опускаю стекло.

Силуэт растворяется в ночи и дожде.

Сюжет — нарочно не придумаешь. Дома любовница, молодая, красивая, которая ждет, когда я вернусь. Горячий ужин, который подогревает несколько раз. А я торчу здесь и как какой-то вуайерист пялюсь на окна.

Завтра увидимся.

Утром заеду, отвезу ее на работу, мысли, которые наталкиваются сейчас друг на друга, остынут. Так будет привычней и правильней. Время еще раз подумать.

Но я не хочу привычного завтра.

Дождь тарабанит сильнее, в такт словам, которые память вырывает наружу:

— Кстати, почему именно иностранный донор?

— Как раз поэтому. Чтобы не было ни единого шанса, что он однажды появится у меня на пороге!

Пальцы сильнее сжимают руль.

А взгляд цепляется за окна и свет.

Откинувшись на сиденье, достаю из бардачка сигареты и зажигалку — купил по старой привычке, забросил. Так меньше тянет курить.

Одна сигарета — и хватит. Раньше казалось, что это помогает настроиться, сосредоточиться, доставляет в мозг вместе с дымом гениальные мысли. Сейчас только дым, который скребет в горле и пытается достать до легких, отвыкших уже от заразы.

Открыв дверь, выхожу из машины.

Дождь освежает, безуспешно пытается затушить сигарету, танцует по экрану смартфона, который я достаю.

Два гудка, мягкий обрывочный смех и голос, в котором отголоски веселья:

— Да, Лука?

— Еще празднуешь?

— Угадал, — на этот раз ее смех тихий и мягкий. — У нас здесь вообще такое веселье! Ты знал, что твой брат — отлично умеет печь торты?

— Нет.

— А это так. Все, он выдал себя. Теперь — он мой лучший помощник!

На заднем фоне снова слышится смех — женский, мужской. Видимо, ее подруга с Егором.

От этих обрывков смеха и фраз, которые разобрать невозможно, веет теплом.

— Лука?

— Тебе нужно отдыхать, высыпаться. Разгоняй эту банду.

— Не могу. Это будет бесчеловечным. Мы ждем, когда можно будет начать дегустацию. Вернее, я надеюсь, что ждем. Я вышла в другую комнату, так что банда вполне может изменить наши планы.

Я вижу, как она подходит к распахнутому окну. Конец лета, ночью прохладно, она слишком беспечна.

— Простынешь, Наташ.

— Как ты…

Телефон замолкает.

Удаляется от окна — хорошо.

А вскоре она появляется у подъезда. Замирает на пару секунд, недоверчиво всматривается в темноту и начинает медленно приближаться.

Серо-белый спортивный костюм, кроссовки больше минимум на пару размеров. Удивительно, как она в них передвигается.

И как ей все это идет.

Особенно волосы, собранные в пучок. Сразу возникает соблазн распустить его. И светлый след у нее на лице ей тоже идет.

— Привет…

В глазах не удивление — беспокойство.

— Привет.

Мы говорим тихо, хотя кто нас услышит? Двор вымер, дождь всех разогнал по домам.

— Ты куришь?

— Бросил полгода назад.

Сигарета падает на мокрый асфальт, пытаясь обжечь напоследок палец. Из груди вырывается смех — надо же, и правда отвык.

— У тебя что-то случилось?

— Да.

Поздно.

Уходить нужно вовремя, иначе рискуешь остаться.

Подняв руку, стираю с ее щеки белый след.

— Крем или новая маска?

Улыбается, а взгляд исследует мое лицо, пытается прочесть ответ сам. Не отстраняется, не отталкивает, и руки ползут по ее лицу самовольно, исследуют скулы, пробегаются под глазами, которые она прикрывает, закрываясь от меня на пару секунд.

Слишком долго.

Образы стремительно налетают, накладываются друг на друга яркими мазками, сливаясь в один. Девушка в ярком платье, которое я задираю в темном помещении бара. Ее горячечный шепот, что она сжигает мосты. Девушка с серым от маски лицом, которой я вручаю шары. И ставлю в известность, что у меня есть личная жизнь, в которую ей доступа нет. Девушка, которая срывающимся голосом сообщает, что подставила меня, выдав отцу наш секрет. И та, которая стоит передо мной, доверчиво позволяя к себе прикасаться.

— Лука…

Ее выдох не слышу — ловлю своими губами, пропускаю через себя, позволяю проникнуть в легкие.

— Лука… — повторяет она.

Или мне только кажется. Потому что я не могу ее отпустить, не могу оторваться. Мало. Пробую ее, вспоминаю. Губами, языком, пальцами, которые делают то, о чем я мечтал — разрушая пучок, зарываются в ее волосы.

Мягкие губы, податливые.

Жестко отправляют в нокаут.

На остатках сознания проносится мысль — нельзя вжимать ее в себя слишком сильно. Хотя это и доставляет легкую боль.

Она пахнет весной, дышит весной, и плевать на осень и дождь. Мокрые капли, падая на лицо, искушают попробовать больше. Щеки, подбородок, глаза, снова губы… и тихий всхлип, который срывает с катушек контроль…

Мало… хочется большего. Трогать, прижимать к себе, глотать ее дыхание, вливать взамен свое, чтобы сильнее привязать к себе. Ее ладони ложатся мне на грудь — слегка надавливают, и сердце заходится в ускоренном ритме.

Меня несет на немыслимой скорости, и плевать, что дороги не видно. Хочу потеряться, хочу, чтобы она потерялась рядом со мной. Вдвоем теряться не страшно.

Ее ладони надавливают сильнее. Попытку вырваться не чувствую, улавливаю на подсознании.

— Лука…

Смотрю на нее затуманенным взглядом. Губы припухшие, волосы растрепаны — мной. Это заводит еще сильнее.

Сжать, вжать, подмять под себя — хороводом проносятся мысли. Хорошо, что дождь — остужает. Позволяет очнуться и дать ей немного пространства. И времени, тоже немного — чтобы привыкла, чтобы все поняла.

Ее руки опускаются вниз.

Чтобы не трогать ее, сжимаю пальцы — две шпильки, впиваются в кожу. Но есть что-то еще. Разжав пальцы, вижу шнурок. А не такой он и плут, тот монах, как оказывается.

— Лука, прости, но я не могу… — говорит она сбивчиво. — Не могу так.

— Так и не будет. Не здесь, не на улице, где тебя кто-то может увидеть.

Ее взгляд уходит в сторону.

А мне хочется рассмеяться.

— И не в машине, Наташ.

— Я не об этом, Лука. Просто… у тебя ведь есть… личная жизнь…

Обхватываю ее лицо ладонями, заставляя взглянуть на себя.

— Моя личная жизнь — это ты и ребенок. А с Мариной… я поговорю с ней, Наташ. Все будет не так, как сейчас.

— Ты уверен? Еще нет результатов теста, и потом… если ты опасаешься, что я не буду позволять тебе видеться с дочерью…. Если окажется, что ты папа…

Обнимаю ее, и она замолкает. Утыкается лбом в ту же точку, которую согрела ладонью.

— Причина не в этом.

— А в чем?

— Причина в тебе.

— Но… ты ведь меня плохо знаешь. Я тоже… Может быть, мы совсем не подходим друг другу. Ведь по сути, все что между нами случилось, даже наша первая встреча — случайность.

— Не бойся. Я не буду давить. У тебя будет время перестать бояться и понять, что ты ошибаешься.

Длинный выдох нагревает солнечное сплетение.

— Борьба со страхами — не моя сильная сторона. Ира уже пыталась избавить меня от парочки страхов — у нее мало что получилось.

— Она просто быстро сдалась. Я тебе такой поблажки не сделаю, — разжав ее ладонь, возвращаю ее шпильки и привет из Тибета. — Однажды ты тоже поймешь, что у судьбы нет причины без причины сводить посторонних.

Я не вижу ее, но чувствую, как она улыбается. Не верит. Я тоже долго не верил. У нее такого длинного срока для сомнений не будет.

Из моей машины доносится трель смартфона — кто-то надрывается, долго. И вместе с этими звуками возвращается и реальность. Моросящий дождь, прохлада вечера, то, что она не одета для долгих прогулок в такую погоду. И обувь. Смешная обувь, которую она обула, потому что торопилась ко мне.

— Иди, режь торт и возвращай кроссовки Егору, а то он никуда не уйдет.

Ловлю ее смех своими губами.

И отпускаю.

Пока — отпускаю.

Нырнув в машину, достаю банку с чаем. На смартфоне пропущенный вызов от Студента и сообщение:

«Торт уже настоялся. А я насмотрелся. Можно пожрать? А то скоро полночь — а для моей талии жрать за полночь — плохая примета!»

— Если захочешь, чтобы он ушел побыстрее, завари ему чай.

Она уходит.

Сомневаюсь, что она так и сделает. Пожалеет прохвоста. Да и подругу не заставит страдать.

Уже направляясь домой, понимаю, что царапает какая-то мысль. А потом доходит — Марина мне не звонила. Обычно, если я задерживаюсь, она меня набирает. Может, не зря хвалят женскую интуицию? Чувствует и не хочет все ускорять?

Но поговорить нам придется.

Черт знает, с чего начать и как правильно все объяснить. Но тянуть будет нечестным по отношению в первую очередь к ней.

Дом встречает меня темнотой, которая настораживает. Как и тишина, в которой мои шаги кажутся слишком громкими. Уснула? Скорее всего. Хотя обычно мы поздно ложимся, и она всегда меня ждет.

Я нахожу ее в комнате. Свет фонарей хорошо очерчивает фигуру. Приблизившись к кровати, присаживаюсь рядом, и натыкаюсь на взгляд.

— Марина, нам нужно поговорить.

Она молчит.

Смотрит сквозь, будто не видит меня.

И моя настороженность усиливается, помогая выхватывать детали. Она любит расслабленно лежать на правом боку, всегда откидывает легкое покрывало. А сейчас лежит, поджав ноги и укутавшись в одеяло. Зимнее одеяло, хотя в доме тепло.

Заболела? Простыла?

Развернувшись, включаю напольную лампу. Пересаживаюсь на кровать, всматриваюсь в ее бледное лицо.

— Марина, что случилось? Ты плохо себя чувствуешь? Что-то болит?

Только когда я прикасаюсь к ее плечу, выглядывающему из-под одеяла, она глубоко выдыхает, чуть удивленно моргает и фокусирует на мне взгляд.

— Лука? Ты уже вернулся? Так рано? А я… прости, кажется, я ничего не успела приготовить…

Ее слова убеждают в том, что что-то случилось. И торопливая речь, и то, что мой приезд почти в полночь для нее слишком рано, и эта болтовня про еду, как будто она устраивалась домохозяйкой и боится, что ей влетит от хозяина.

— Марина, что стряслось?

Качает головой, еще сильнее натягивает на себя одеяло, практически до самого носа.

— Тебе не жарко?

Снова качает головой.

Я трогаю ее лоб — он холодный. Как и судорожный выдох, который срывается с ее губ.

— Я думаю, плед все-таки лучше.

Потянув на себя одеяло, неожиданно встречаю сопротивление. Понимая, что проиграет, слишком неудобно удерживать, она вытягивает руку из кокона.

И мой взгляд спотыкается о синяки у нее на запястье.

Твою же…

Весь словарный запас улетучивается. А мат полностью отражает то, что я думаю и чувствую в этот момент.

Марина перестает хвататься за одеяло, я опускаю его ниже и начинаю звереть, заметив синие следы на ее хрупкой шее.

Тварь… мать его… какая-то тварь…

— Он ничего не успел… — ее слова ложатся на мой длинный выдох сквозь сжатые челюсти. — Он ничего не успел… я сбежала…

— Кто он?

Я стараюсь говорить мягко и вкрадчиво, чтобы ее не спугнуть.

Не помогает.

— Я сама виновата… если бы я не пошла… просто я думала, что правда будет фотосессия… я бы могла догадаться… какая фотосессия у него на квартире… Я сама виновата, Лука, и он ничего не успел… можно сказать, что ничего не случилось…

Мягкая тактика не работает.

Приходится встряхнуть ее, чтобы она перестала нести эту чушь.

— То, что какой-то мудак решил, что ему можно все, не делает виноватой тебя. Твоей вины в этом нет. Слышишь меня?

Я говорю жестко, цепко держу ее взгляд.

Эта тактика гораздо вернее, я к ней наконец пробиваюсь. Чуть помедлив, Марина кивает.

Прижимаю ее к себе, и чувствую, как дрожит. Потому и теплое одеяло. Боится. Противно от того, что случилось.

А мне хочется рвать на части руками.

Она обхватывает меня так сильно, будто пытается удержать. Или спрятаться от кого-то, хотя мы одни. И то, и то — хреновая тактика. Удержать меня не получится. А прятаться надо не ей.

— Твоей вины в этом нет, — говорю еще раз, вбивая ей эту истину на подкорку. — А теперь скажи его имя. Я все равно его узнаю, но к тому моменту я буду злее. Лучше, если я достану его сейчас.