Глава 37

Лука

— Ну?! — возмущенно спрашивает отец. — Почему я опять все самое важное узнаю в последних рядах?

— На тебя не похоже. Каким ветром тебя так далеко занесло?

— Уж явно не попутным.

Хорошо, что он позвонил. От скуки в этих дорожных пробках можно уснуть. Выехал бы раньше или был бы на байке — пролетел, не заметил. А так уже минут сорок плетусь в дружном муравьином потоке.

Но урок йоги стоил того.

Нежность, податливость, то, как она дрожала от моего дыхания на своей шее… Сжимаю пальцами руль, а до сих пор такое ощущение, будто я прикасаюсь к ней. Трогаю волосы, чуть влажные от дождевой мороси, целую губы, которые податливо раскрываются и еле сдерживаю себя, чтобы не подняться в квартиру.

Знала бы она, как хотелось подняться. Подняться и остаться. Но не хотелось чувствовать себя еще большим подонком.

— И мне помощницу взять не дал, и сам упустил, — вырывает из мыслей голос отца. — Уйдет она от тебя.

— Не уйдет. Хреновая из тебя Ванга. Тебе просто плохо видно из задних рядов.

— Угу, — бухтит он. — Если даже до меня докатились новости про смену имиджа у Миженского, можешь себе представить, что будет. Тоже мне событие — новая стрижка! Обязательно нужно снять сюжет и втюхать в прайм-тайм!

— Вряд ли он указал координаты Натальи.

— Он — нет. Но кто-то выложил в сети его фотографии, и там есть контакты. Я, кстати, тоже себе записал, а то это не дело. Родня есть — связи нет.

— Не думал, что тебя так сильно интересует его жизнь, что ты начнешь его гуглить.

— Вот еще! Это у него времени полно мордой перед камерами светить и зазывать в свои рестораны, чтобы хоть как-то свести дебет с кредитом. У меня дел по горло. Это Светлана покопалась в сети.

Даже подозреваю, по чьей наводке она на несколько минут изменила своему инстаграмму.

— И как тебе стрижка?

— У девочки явный талант: такую ряху преобразила. Но ты бы ей рассказал, что к чему. Пояснил, что клиентов нужно тщательней выбирать.

— Она только всех наших родственников запомнила. А ты хочешь, чтобы я забивал ей голову рассказом о том, что Миженский, у которого много лет работает бухгалтером ее лучшая подруга — новый муж твоей бывшей жены, которую ты сам отпустил. И теперь ты не очень доволен этим знакомством.

Молчание затягивается на пару секунд. Скорее всего, осознает насколько это все и правда по-дурному звучит. Особенного завуалированная просьба отсеивать клиентов по его прихоти. Но в этом он вряд ли признается.

— Подруга… — тянет задумчиво он, решив затронуть более нейтральную тему. — Это та, которая притащила отравленное вино?

— Угу. И которую этот яд не берет.

— Бухгалтером, говоришь… Интересное дело. Много лет бок о бок с Миженским — это железные нервы. Мне бы самому такой сотрудник не помешал.

— Сомневаюсь, что она согласится. Она своего шефа боготворит.

— Ну, эту оплошность ей можно простить, — отмахивается отец. — Она ведь пока со мной не знакома.

Отрываю трубку от уха, чтобы не было слышно мой смех. У отца и без того паршивое настроение — не хочется усугублять его своими сомнениями.

— Так, ладно, — говорит он. — Подходящих условий, как я понимаю, для нашего парикмахера нет. Ну меня-то она еще примет. А остальных на дом таскать — это не дело. Нужно что-то решать.

— Разберусь.

— А, уже все на контроле? Отлично. Давай тогда, до встречи. А, телевизор на ночь не смотри — как я уже сказал, там сегодня одна мутотень.

— Не переживай, у меня на это нет времени.

Отец остается в благостном настроении, а вот мое портится с каждым километром, который приближает меня к дому.

Ее признание ночью — как наждачкой по сердцу. И как пилой мое, которое пока так и ворочается на языке. Утром Марина спала. Сказать по телефону, когда звонила — трусость и низость, которых она не достойна. Но и держать ее в неведении больше нельзя.

Не получится так. Будет только больнее.

На душе паршиво. Заехав в ворота, я не сразу выхожу из машины. Смотрю на свет в окнах гостиной. Ждет. Именно эта мысль выталкивает меня из салона.

Сигарету? Одну? Не поможет.

— Лука…

Она выходит из гостиной. Как обычно, красивая. Ей к лицу даже обычная майка и шорты. Но сейчас она в красивом облегающем платье, подчеркивающим все выступы ладной фигуры. На каблуках. Сияет улыбкой и доверчиво льнет ко мне, едва я переступаю порог.

Обнимает руками, медленно выдыхает, и в этом выдохе слышится больше, чем в словах, которые часто страшно произнести. Скучала, наконец дождалась… Знала бы она, с чем пришел, вряд ли спешила навстречу.

Она довольно высокого роста для девушки, но сейчас кажется хрупкой. И беззащитной. Когда ее руки сжимают сильнее, не удержавшись, прикасаюсь к ее волосам. Мог бы — отмотал время назад.

Стерва-жизнь. Как насмешка. Я сам увидел ее на дороге. Догнал. Сам привел в этот дом. И сам все разрушил.

Она поднимает лицо, ищет мои губы своими, но они скользят по щеке, потому что я отстраняюсь.

— Марина…

— Как тебе мое новое платье? Я сегодня купила. Знаешь, я решила, что не хочу прятаться. Не хочу, чтобы… чтобы это на меня повлияло.

В ее глазах ощутима почти мольба, и она же срывается с губ:

— Хочу, чтобы все было, как раньше.

Ее взгляд выворачивает нутро.

— Марина, нам нужно поговорить.

— Ты не злишься? — перебивает она. — Платье дорогое, я знаю. И я купила не только его. Ты говорил, что я могу свободно пользоваться твоей картой, но я, наверное, увлеклась? Забылась. Мне так хотелось расслабиться.

Снова сбивает с мысли. Хмурюсь, пытаясь, понять, о чем она говорит. И почему думает, что я могу злиться. Приходили уведомление о списании с карты, но я не рассматривал: сколько, за что. Только порадовался, что не заперлась в четырех стенах.

— Если у тебя получилось забыться, я рад, — говорю ей. — Меня не интересует цена. Я хотел поговорить о другом.

Она всматривается в мои глаза, прищуривается. Мне кажется, она все понимает. Догадывалась, чувствовала, а сейчас быстро складывает все один к одному. Но она неожиданно переплетает между собой наши пальцы и тянет меня за собой.

— Потом. Поговорим потом. Ты голодный. Я приготовила ужин.

— Я же говорил, что не нужно.

— Говорил, — соглашается она. — Но я надеюсь… Надеюсь, что ты передумаешь.

Возможно, мне только кажется, что ее ответ на самом деле к еде не относится. И что уже сейчас вот так, между строк, мы говорим о том, что гораздо важнее.

О нас.

Сжав ее ладонь, заставляю ее обернуться. На ее губах улыбка, но она тлеет, как свечи, свет которых рассеянно льется из кухни. Пытается сделать шаг, увести меня за собой — не выходит.

Ужин, свечи, вино — романтика, которой ей бы хотелось. И которую я дать не могу.

Искать слова бессмысленно, любые сильно ударят. Поэтому говорю прямо, как есть.

— Марина, нам нужно расстаться.

Улыбка на губах еще держится, в глазах удивления нет — знала. Ее пальцы сжимают мои с такой силой, как будто она рассчитывает, что они могут сплавиться вместе.

— Прости…

Херовое извинение. Хуже только молчание. Которое ударяет в барабанные перепонки.

— Ты… — она отпускает мою руку, обнимает себя за плечи, будто ей холодно. — Это из-за меня? Из-за того, что случилось?.. Он не успел, Лука, я же говорила, что он не успел!

Ее глаза огромные, и в них не боль, а безмерное чувство вины. Не хочу думать, какие сейчас у нее проносятся мысли, скорее всего тот же бессмысленный мусор: сама виновата, сама все испортила, если бы не…

— Дело не в тебе, Марин.

Зажмуривается, качает головой, начинает растирать плечи ладонями. Я вижу, что она начинает дрожать.

— А в ком тогда? — Вскидывает глаза. — В ней?

— Нет. Дело во мне.

Она делает резкое движение головой — не верит, не хочет, не принимает услышанное. Волосы разметаются как морская пена и частично скрывают лицо. Смахнув их, склоняет голову набок.

— Ты обещал, что для нас ничего не изменится. Помнишь?5ebdbc

Помню.

Тогда я и правда так думал. Нужны ли ей мои оправдания? Сомневаюсь. Они ничего не изменят.

— Что я сделала не так? Чем я тебе не подхожу? Я старалась, я так хотела, чтобы у нас получилось.

— Знаю.

— Где я ошиблась?

Она так внимательно всматривается в мои глаза, слова и правда рассчитывает увидеть ответ, который избавит нас от того, что сейчас происходит. Не первое расставание у меня. У нее наверняка тоже.

Но впервые так сложно.

Наверное, как раз потому, что не она ошиблась, а я.

Ее руки мелко трясутся, а теперь еще губы. И я обнимаю ее. Обнимаю, чтобы хотя бы согрелась.

— Что со мной не так? — тихо шепчет она.

— Все так. Ты идеальная, Марин. Просто… она — для меня.

Замирает.

Судорожный выдох спустя долгую паузу.

— Я могла бы тоже родить… если бы ты захотел…

Впервые я слышу, как громко стучат в гостиной часы. Пытаются разбавить молчание. Да и что говорить? Если бы дело было только в ребенке, мне бы хватило роли воскресного папы.

Все серьезней. И глубже.

Гораздо глубже, чем я сам допускал.

Не представлял, что такое бывает. И так. Когда хочется орать во всю глотку от радости и одновременно дробить, крушить, бить, чтобы боль стала не фантомной — физической. С ней справиться легче, и она быстрее проходит.

Понятия не имею, как долго мы так с ней стоим. Возможно, часы запарились бегать по кругу. А может успели только лениво передернуть стрелками, играя со временем. Я чувствую, когда она берет себя в руки.

Тело напрягается, дыхание становится ровным, и она уже может одна. Может, потому что сама отстраняется.

— У меня к тебе просьба… — и голос звучит так, как раньше, уверенно. — Ты мог бы мне позволить здесь еще немного пожить?