ГЛАВА 1. Свиток и печать

ГЛАВА 1. Свиток и печать

Март в Москве — время, когда хочется залезть под одеяло и не вылезать до мая. За окном реставрационной мастерской хмурое небо месило снег с дождём, а внутри пахло старым деревом, клеем и чем-то сладковатым — то ли ладаном, то ли благовониями, которые Екатерина привезла с выставки и так и не выбросила.

Она сидела за столом, склонившись над очередным экспонатом. Спина затекла, глаза щипало, но отрываться не хотелось. Свиток был редким — эпоха Тан, в прекрасной сохранности, с уникальной глиняной печатью. Екатерина работала над ним уже четвёртый день и чувствовала то самое тихое возбуждение, которое всегда приходило, когда вещь начинала дышать.

— Ну что, древний, — прошептала она, берясь за тонкую кисточку. — Давай знакомиться.

Она была реставратором высшей категории, хотя выглядела скорее как аспирантка, забывшая про сон. Тридцать лет, вечно собранные в пучок русые волосы, пятна от клея на любимой кофте и полное отсутствие личной жизни — стандартный набор.

«Спасаю чужие артефакты, а свою жизнь спасти некому», — иногда думала она. Но обычно не думала. Работа не оставляла времени на рефлексию.

Свиток лежал перед ней, расправленный на бархатной подложке. Основной текст — каллиграфия, изящная, почти летящая — она уже очистила. Осталось самое сложное: печать.

Печать была странной. Не обычная квадратная с иероглифами, а круглая, с оттиском… кошачьей лапы. Мягкий рельеф подушечек, четыре выпуклых точки — явно кошачьи. Екатерина никогда не видела ничего подобного.

— Что же ты такое? — пробормотала она, осторожно поднося кисть к краю печати.

Глина высохла, потрескалась, но держалась крепко. Вокруг неё вилась тонкая надпись — иероглифы, которые она с трудом разобрала. Древний вариант, почти забытый. «Перерождение в зверя», кажется? Или «путь зверя»? Её китайский был средним, хватало для работы, но философские трактаты она не переводила.

— Ладно, бог с тобой, — сказала она и начала очищать глину специальным раствором.

Работа шла хорошо. Тихо, как она любила. Кисть скользила по краю печати, смывая многовековую грязь. Екатерина вошла в то состояние полугипноза, когда руки двигаются сами, а мысли текут где-то далеко.

Она думала о том, что неплохо бы завести кошку. Настоящую, живую. А то в мастерской только мёртвые экспонаты. «Но у меня аллергия, — тут же напомнила себе. — И времени нет. И вообще, кошки — это ответственность».

Печать очищалась медленно. Глина под слоями грязи оказалась ярко-красной — киноварь, очень дорогой пигмент. Екатерина присвистнула.

— Кто ж тебя таким баловством наградил?

Она взяла тонкий скальпель, чтобы аккуратно отделить кусочек потрескавшейся глины. Палец скользнул. Скальпель чиркнул по руке. Алая кровь брызнула — и мгновенно впиталась в тонкую трещину по центру печати

Кровь смешалась с киноварью. Запахло сакурой. Не цветами из супермаркета, а настоящей — горьковатой, свежей, как будто она стояла посреди сада в Японии.

Екатерина замерла. Голова закружилась. Стены мастерской поплыли.

— Что за… — только и успела сказать она.

Печать на свитке вспыхнула красным. Красный свет залил комнату. Екатерина закрыла глаза — и провалилась в темноту, полную розовых лепестков сакуры.

Она очнулась на земле.

Грязной земле. Пахло прелой листвой, сыростью и чем-то неуловимо чужим — жжёной глиной, рисом, дымом.

Екатерина открыла глаза. Над ней было небо. Не московское мартовское, а ярко-синее, с пушистыми облаками, как на картинке в учебнике «Окружающий мир».

— Я умерла? — спросила она вслух.

Голос звучал нормально. Руки-ноги были на месте. Она села и огляделась.

Дорога. Узкая, грунтовая, вся в колдобинах. Справа — поле с какими-то зелёными ростками. Слева — холм, поросший бамбуком. Вдалеке — городская стена, серая, массивная, с черепичной крышей.

Ни машин. Ни столбов. Ни антенн.

Екатерина моргнула. Потом ещё раз.

— Это не Москва, — сказала она себе. — Это похоже вообще даже не Россия.

Она посмотрела на свою руку. Та же кофта с пятном клея. Те же брюки. Но на запястье… она потёрла пальцем — красная полоска. Тонкая, как от царапины, но странно блестящая. Словно киноварь въелась в кожу.

— Ну, отлично, — вздохнула она. — Реставратор, мать его, высшей категории. Свиток меня засосал.

Она встала, отряхнулась. С собой — реставрационные инструменты в поясной сумке: скальпель, кисти, баночка с клеем, зажимы. Телефон исчез. Хорошо хоть не в грязи — он остался лежать на столе в мастерской.

— Телефон в двадцать шестом году, а я, блин, в древности, — пробормотала она, оглядываясь. — Только попаданства мне для полного счастья не хватало.

Мимо прошёл крестьянин в соломенной шляпе, с мотыгой на плече. Он уставился на неё, раскрыв рот. Екатерина улыбнулась и помахала рукой.

— Здравствуйте. Не подскажете, где тут метро?

Крестьянин попятился и быстро зашагал прочь, бормоча что-то про «чужую» и «злых духов».

— А я вежливо, — вздохнула Екатерина.

Она посмотрела на городскую стену, на бамбуковый холм, на бескрайнее синее небо. В груди разрасталась холодная, липкая паника.

«Я одна. В чужом мире. Без денег, без документов, без языка практически. И с какой-то красной хренью на запястье, которая, возможно, меня сюда и притащила».

Она сжала сумку с инструментами и сделала шаг по пыльной дороге — туда, где виднелись городские ворота.

«Ну что ж, Катя. Ты хотела приключений? Держи».