ГЛАВА 13. Осада шёлка и яда

ГЛАВА 13. Осада шёлка и яда

Следующие три дня превратились для Екатерины в череду напряжённых, липких часов, когда каждый звук шагов в коридоре заставлял её вздрагивать, а каждый звон посуды — сжиматься в комок, потому что Сун Мэйлинь, казалось, была везде одновременно, и её присутствие ощущалось в доме как запах дыма после пожара — едкий, въедливый, от которого невозможно было избавиться.

В первый день после приезда Мэйлинь проснулась рано, задолго до рассвета, и потребовала, чтобы ей подали завтрак в восточной гостиной, а когда Чун принёс поднос с кашей, рисом и чаем, она отодвинула его с таким видом, словно ей подали отраву, и приказала приготовить заново, потому что каша остыла, а рис был слишком жёстким. Чун, побледневший от унижения, но не смевший перечить, поклонился и побежал на кухню, где тётя Лань, услышав это, разразилась такой яростной бранью, что Екатерина, стоявшая у очага, впервые услышала слова, которые даже в московском метро звучали бы неприлично.

Но это было только начало. После завтрака Мэйлинь объявила, что желает видеть генерала, и, когда Чун передал ей, что господин Линь Шэн не принимает гостей, она расхохоталась громко и неестественно, так что смех её разнёсся по всему коридору, и сказала, что она не гостья, она почти хозяйка, и если он не желает выйти к ней, она придёт к нему сама. И она действительно направилась к его покоям, но у дверей её остановили стражники, которые скрестили копья перед ней, не пуская внутрь. Екатерина, наблюдавшая за этим из-за колонны, видела, как лицо Мэйлинь потемнело от ярости, но та сдержалась, только усмехнулась и сказала, что не станет входить туда, где её не ждут, и развернулась, однако в голосе её звучала такая угроза, что Екатерине стало не по себе.

Тогда Мэйлинь решила действовать иначе. Она приказала своим слугам разобрать сундуки и начала заново обустраивать свою комнату, и вскоре по дому поползли слухи, что она привезла с собой не только одежду и украшения, но и подарки — дорогие вещи, которые, как она говорила, собиралась передать генералу, чтобы показать, что у неё нет к нему зла. Екатерина услышала об этом от тёти Лань, когда та вернулась с кухни после того, как Мэйлинь вызвала её и приказала принести ей свежего молока, хотя в доме не было коровы, и тётя Лань принесла ей козье молоко, а Мэйлинь вылила его на пол, сказав, что эта гадость пахнет козлом, и приказала тёте Лань убрать за собой.

— Она привезла вазу, — сказала тётя Лань, вытирая руки о передник, и голос её дрожал от гнева. — Такую красивую, голубую, с драконами. Говорит, хочет поставить её в покоях господина, чтобы показать, что она желает ему добра. А я знаю, что это не к добру. Я знаю эту женщину.

Екатерина замерла. Ваза. Драконы. Голубая. Она вспомнила сундук, вещи, покрытые чёрной липкой плёнкой, и до неё дошло, что если Мэйлинь снова начнёт оставлять свои подарки в комнате генерала, то весь труд, который она вложила в очищение его вещей, будет уничтожен. Она должна была помешать этому, но как — служанка не может запретить бывшей невесте дарить подарки, и если она скажет хоть слово, Мэйлинь использует это против неё, обвинит в непослушании или даже в воровстве.

Она решила действовать по-другому. Дождавшись, пока Мэйлинь вышла из своей комнаты, она незаметно прошмыгнула туда, притворившись, что убирает, и увидела эту вазу — она стояла на низком столике, красивая, бледно-голубая, с тонкими драконами, которые вились по её бокам. Времени было мало, и она не могла рисковать, потому что в любой момент могла вернуться Мэйлинь. Затаив дыхание, Екатерина провела пальцем по внутреннему краю вазы — и пальцы наткнулись на то самое липкое, маслянистое вещество, которое она уже научилась распознавать. Её захлестнуло отвращение, смешанное со страхом. Она убрала руку, выскользнула из комнаты и поняла, что Мэйлинь продолжает своё дело — она снова пытается отравить дом, и если ей позволят, она уничтожит всё, что Екатерина успела восстановить.

В тот же день Мэйлинь предприняла вторую попытку приблизиться к генералу. Она передала ему через Чуна письмо — надушенное, свёрнутое в трубочку и перевязанное шёлковой нитью. Екатерина, узнав об этом, затаила дыхание, гадая, что в этом письме, но догадываясь, что Мэйлинь попытается соблазнить его обещаниями, вернуть его доверие, чтобы снова получить доступ к его покоям и его жизни. Чун отнёс письмо, и генерал долго молчал, а потом сказал только одно: «Не читал. Сожги». Чун вышел из его покоев бледный и растерянный, и Екатерина почувствовала облегчение, но оно оказалось недолгим — через час Мэйлинь узнала об этом ответе, и ярость её была такой сильной, что она разбила зеркало в своей комнате, и осколки разлетелись по полу, поранив служанку, которая стояла рядом.

Но Мэйлинь не сдалась. На третий день она надела своё самое красивое платье — алое, с вышитыми золотыми драконами, — и вышла в сад, где знала, что генерал иногда сидит под сакурой. Екатерина видела её оттуда, где стояла у колодца, и Мэйлинь выглядела как прекрасный цветок, ядовитый и манящий одновременно. Она стояла среди ветвей сакуры, и в этот момент Екатерина заметила, что почки на дереве наконец лопнули, выпуская на свет первые розовые лепестки. Это было красиво и страшно одновременно, потому что она знала — Мэйлинь использует это.

Когда генерал вышел в сад — Чун помог ему добраться до скамьи, и Линь Шэн сел, прислонившись спиной к стволу дерева, — Мэйлинь шагнула к нему, и голос её звучал мягко, почти нежно, совсем не похоже на тот ледяной голос, которым она командовала слугами.

— Линь Шэн, — сказала она, и в голосе её слышалась торжествующая улыбка, — посмотри, сакура зацвела. В день моего приезда. Это знак, ты не чувствуешь? Даже природа радуется, что я вернулась к тебе. Даже ветер принёс весну вместе со мной. Разве ты не видишь, что это судьба? Что нам суждено быть вместе, и всё, что было раньше, — просто ошибка, которую можно исправить?

Она протянула руку, коснулась ветки, и розовый лепесток упал ей на ладонь, и она поднесла его к губам, словно целуя. Екатерина, наблюдавшая за этим, чувствовала, как грудь обжигает горькая ревность, смешанная с отвращением, потому что Мэйлинь использовала даже цветение сакуры как оружие, как доказательство своей правоты, как способ манипулировать человеком, который не мог видеть эту красоту собственными глазами.

Но Линь Шэн поднял голову, и хотя повязка скрывала его глаза, Екатерина знала — он смотрит на Мэйлинь так, как умел смотреть только он: спокойно, твёрдо, без страха.

— Сакура зацвела, потому что пришла весна, — сказал он, и голос его был ровным, как гладь воды перед бурей. — Она не имеет к тебе никакого отношения, Мэйлинь. Ты ушла, когда я лежал в лихорадке и не мог встать. Ты ушла, когда я просил тебя остаться. Ты ушла, чтобы вернуться с подарками, которые я не просил, и словами, которые я не хочу слышать. Цветы не возвращают предателей. И я не верю тебе. Если ты хочешь остаться в этом доме как гостья — оставайся. Но как только ты попытаешься войти в мои покои или снова заговоришь со мной о прошлом, я велю тебя выгнать. Ты меня поняла?

Мэйлинь побледнела — Екатерина видела это даже издалека, — и лицо её перекосила такая злоба, что она утратила всю свою красоту. Но она сдержалась, потому что перед ней был не просто Линь Шэн, а генерал, который, даже будучи слепым и больным, сохранил свою власть и свой авторитет. Она поднялась, поклонилась, как того требовал этикет, и вышла из сада с гордо поднятой головой. Но Екатерина знала — это ещё не конец, Мэйлинь просто ждёт своего часа, когда генерал ослабит бдительность или когда она найдёт другой способ навредить ему.

Но ночи в эти три дня были особенно тяжёлыми. Днём Екатерина работала до изнеможения — мыла полы, носила воду, терпела унижения от Мэйлинь, а по ночам, когда превращалась в кошку, бежала к покоям генерала, но теперь она боялась. После того разговора у двери, когда она услышала, как тень приказала Мэйлинь убить её, она чувствовала себя уязвимой, и каждый шорох в коридоре заставлял её шерсть вставать дыбом. Страх поселился в ней — она боялась, что за ней следят, что Мэйлинь расставила ловушки, что её могут поймать или даже убить, и тогда никто не сможет защитить Линь Шэна.

В первую ночь она всё же прибежала к нему, но он не спал — лежал с открытыми глазами под повязкой и смотрел в потолок. Когда она запрыгнула на кровать и устроилась на его груди, он только тяжело вздохнул, и этот вздох был тяжелее всех слов, которые он мог бы сказать. Пальцы его вяло гладили её шерсть, и она чувствовала, что он думает о Мэйлинь, о её приезде, о её словах, и это отравляло его даже сильнее, чем чёрная копоть в его вещах. Ей хотелось мурлыкать, хотелось успокоить его, но даже мурлыканье выходило слабым, неуверенным, потому что внутри неё самой поселился страх, который она не могла прогнать.

Во вторую ночь она не пришла. Она лежала в своей каморке, свернувшись клубком, и прислушивалась к шагам в коридоре — ей казалось, что кто-то крадётся за стеной, что тень из комнаты Мэйлинь ищет её, что она в опасности. Она боялась, что если выйдет из комнаты, то не вернётся. Она пролежала так до рассвета, дрожа от холода и страха, и когда утром Чун разбудил её, она чувствовала себя разбитой, как будто не спала вовсе.

В третью ночь она снова пришла к нему, потому что не могла больше выносить эту пустоту, это чувство, что она предаёт его своим страхом. Она прокралась в его покои, и он спал — мирно, ровно. Когда она устроилась на его груди, он даже не проснулся, только рука машинально легла на её спину. Она лежала, слушая его дыхание, и понимала, что не может позволить страху победить, что она должна быть сильной ради него, даже если внутри неё всё дрожит.

Но когда она выходила из его комнаты под утро, она заметила в коридоре нечто странное — слабый след на пыльном полу, которого не было раньше. Отпечаток маленькой, босой, женской ноги. Дыхание перехватило, потому что она поняла — Мэйлинь или её служанки уже начали следить за ней. Они знали, что кто-то ходит по ночам, и они искали того, кто это делал.

Она вернулась в свою каморку и лежала, глядя в потолок, и понимала, что теперь каждая ночь будет игрой в прятки со смертью, и что она должна быть умнее, быстрее, осторожнее, чтобы защитить себя и его. Она поклялась себе, что не позволит страху остановить её, что будет продолжать приходить к нему, даже если за ней следят, потому что он был её целью, её причиной, её жизнью в этом мире.

Вечером следующего дня Екатерина, уже в облике кошки, снова прокралась к комнате Мэйлинь, но на этот раз она была вдвойне осторожна — она шла не по коридору, а по карнизам, высоко под потолком, где её никто не мог заметить. Сквозь дверь пробивался голос Мэйлинь — гневный, шипящий, обращённый к той же тени в углу.

— Он не поддаётся, — говорила Мэйлинь, и голос её дрожал от бессильной злобы. — Он стал сильнее. Кто-то чистит его дом. Кто-то отменяет нашу работу. Я чувствую, что моя магия ослабевает с каждым днём. Сакура зацвела, но он не поверил мне. Он сказал, что это просто весна. Что это не имеет ко мне отношения. Он ненавидит меня, я чувствую это.

И тень ответила — низким, рокочущим голосом, от которого у Екатерины шерсть встала дыбом: «Ты должна найти её. Женщину, которая чинит. Убей её. Иначе наша сила иссякнет, и Линь Шэн победит. И тогда ни цветы, ни весна тебе не помогут».

Екатерина отступила от двери и побежала обратно. Кровь застучала в висках так сильно, что она боялась — этот стук разбудит весь дом. Теперь она знала: Мэйлинь не просто опасна, она смертельно опасна, и она не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить ту, кто чинит вещи, ту, кто возвращает Линь Шэну его жизнь.

Она свернулась клубком на топчане и лежала, глядя в темноту, и понимала, что теперь её жизнь висит на волоске. Она должна быть вдвойне осторожной, потому что Мэйлинь не остановится, пока не убьёт её. Единственный способ победить — продолжать работать, продолжать чинить вещи, продолжать возвращать генералу его дом, его память, его силу, и верить, что это спасёт их обоих.

За окном шумел ветер, и лепестки сакуры, наконец распустившиеся, падали на землю, кружась в лунном свете. Где-то в доме спал человек, которого она любила, и она знала, что будет защищать его, чего бы это ни стоило, даже если ценой станет её жизнь.