ГЛАВА 14. Ложное обвинение

ГЛАВА 14. Ложное обвинение

Прошло уже семь дней с тех пор, как Сун Мэйлинь поселилась в поместье, и эта неделя тянулась для Екатерины как вечность, потому что каждый час был наполнен напряжением, унижениями и страхом. Она уже начала забывать, каково это — чувствовать себя в безопасности. Мэйлинь не оставляла попыток вернуть контроль над домом и генералом, и с каждым днём её тактика становилась всё более изощрённой, всё более жестокой.

Она больше не пыталась прорваться в покои Линь Шэна, поняв, что стражники не пропустят её, и что сам генерал не желает её видеть. Вместо этого она сосредоточилась на слугах, на доме, на всём, что могло напомнить о её присутствии. Она переставляла мебель в общей гостиной, требуя, чтобы слуги подчинялись её вкусу. Она заказывала еду, которой не было на кухне, и когда тётя Лань приносила то, что было, она выливала её на пол с таким видом, словно ей подали отраву. Она заставляла служанок перемывать полы по три раза в день — ей казалось, что они недостаточно чисты. И каждый раз, проходя мимо Екатерины, она замедляла шаг и одаривала её долгим, ледяным взглядом, словно прикидывала, как лучше сломать эту вещь при первом удобном случае.

Екатерина старалась держаться подальше, но это оказалось невозможно — Мэйлинь искала её, поджидала в коридорах, заходила на кухню под видом проверки. И каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, воздух, казалось, сгущался от напряжения. Екатерина видела, как ненависть соперницы растёт с каждым днём, и понимала: это не просто ревность или обида. Это была холодная, расчётливая злоба женщины, привыкшей получать всё, что хочет, и не выносящей, когда кто-то встаёт на её пути.

Однажды утром, когда Екатерина мыла полы в восточной галерее, в дверях появилась Мэйлинь. В её осанке чувствовалось торжество, словно она наконец нашла то, что искала. Она остановилась, скрестила руки на груди и смотрела, как Екатерина водит тряпкой по полу, и в её глазах светилось не просто презрение — победа.

— Мо, — позвала она, и голос её звучал приторно-сладко, как сироп, в который подмешали яд. — Подойди ко мне.

Екатерина поднялась, вытерла руки о передник и подошла, опустив глаза. Сердце ёкнуло от дурного предчувствия.

— Я заметила, — заговорила Мэйлинь, медленно прохаживаясь по галерее и касаясь пальцами стен, словно что-то выискивая, — что в этом доме стали пропадать вещи. Мои вещи. Дорогие вещи, которые я привезла с собой. Мои слуги сказали мне, что в моей комнате кто-то рылся. Кто-то трогал мои безделушки, мои шкатулки. И я сразу подумала о тебе, Мо. Ты ведь та, кто работает с вещами. Ты чинишь их, прикасаешься к ним. Ты - новый и неизвестный человек в этом доме. И вот — мои вещи начали исчезать. Не кажется ли тебе это странным совпадением?

Екатерина подняла голову, и ледяной ужас сковал грудь. Она поняла, куда клонит Мэйлинь — обвинение в воровстве, самое страшное преступление для служанки, за которое могли выпороть, выгнать или даже отрубить руки.

— Госпожа, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, — я никогда не брала ваших вещей. Я не была в вашей комнате с того дня, как вы приказали мне подать чай. Я не брала ничего.

— Конечно, ты так скажешь, — усмехнулась Мэйлинь, останавливаясь напротив и глядя на неё сверху вниз. — Но мои слуги видели тебя. Они сказали, что ты рылась в моих сундуках, что ты что-то искала. И после твоего визита у меня пропала шкатулка с жемчугом. Ты знаешь, что бывает за воровство, Мо? Отсечение пальцев. Ты ведь реставратор, тебе нужны руки, не так ли?

По спине Екатерины заструился холодный пот. Она знала — Мэйлинь лжёт. Эта женщина придумала всё, чтобы избавиться от неё, а её слуги скажут всё, что прикажет госпожа. Она стояла, не в силах пошевелиться, и в голове крутились мысли, одна страшнее другой. Если её обвинят в воровстве, никто не встанет на её защиту — даже Чун, даже тётя Лань, ведь приказ госпожи выше любой справедливости. Ей стало ясно: Мэйлинь всё продумала. Шкатулка уже лежит в её комнате, и когда её найдут, это будет концом.

— Госпожа, — проговорила она, и голос дрогнул, — я не крала ваш жемчуг. Я вообще не знаю, о какой шкатулке вы говорите. Я никогда не была в вашей комнате без разрешения.

— Ты лжёшь, — отрезала Мэйлинь, и в голосе послышалось раздражение. — Мои слуги не могли ошибиться. И я требую обыскать твою комнату. Если там окажется моя шкатулка, ты будешь наказана по всей строгости закона. Чун!

Главный слуга, стоявший в конце коридора, бледный и испуганный, подошёл на дрожащих ногах. Мэйлинь приказала ему и двум другим слугам обыскать комнату Мо. Екатерина слышала, как её сердце колотится в ушах. Она не сомневалась — Мэйлинь уже подбросила улику, и когда её найдут, это будет концом.

Но Чун, прежде чем идти, задержался на мгновение и бросил на Екатерину быстрый, встревоженный взгляд. В этом взгляде она прочитала то, чего не ожидала — сомнение. Он не верил Мэйлинь. Знал, на что она способна. Но он не мог перечить госпоже, и он пошёл в её комнату. Екатерина стояла в галерее, слушая, как его шаги затихают в конце коридора, и чувствовала, как время тянется бесконечно медленно.

Мэйлинь стояла напротив с лёгкой, торжествующей улыбкой. Екатерина закрыла глаза. Она представила, как Чун вернётся с уликой, как Мэйлинь прикажет наказать её, как никто не сможет ей помочь, потому что она всего лишь служанка, и её слово ничего не значит против слова госпожи.

Но Чун вернулся не один. За ним шёл Линь Шэн. Он медленно двигался по коридору, опираясь на трость, и лицо его было спокойным, но Екатерина, наблюдавшая за ним, видела — он зол. Не той холодной, сдерживаемой злостью, что обычно звучала в его голосе, а горячей, почти яростной, как у человека, который не выносит несправедливости. Он остановился напротив Мэйлинь и сказал, не повышая голоса, но так, что каждое слово разносилось по всей галерее:

— Обыск не требуется. Мо не воровка. Я знаю это.

Мэйлинь побледнела. На её лице мелькнуло удивление, смешанное с яростью — она не ожидала, что он вмешается, что он встанет на сторону служанки, что он вообще выйдет из своих покоев ради этого.

— Линь Шэн, — сказала она, и голос её дрожал от злобы, — ты не можешь знать этого. Ты не видишь её, ты не знаешь, что она делает по ночам. Мои слуги сказали, что видели её в моей комнате. Ты должен позволить мне обыскать её комнату, чтобы доказать её вину.

— Я не должен ничего, — ответил Линь Шэн, и голос его был твёрд, как лёд. — Я хозяин этого дома. Я решаю, кому доверять. И я доверяю Мо больше, чем твоим слугам или тебе. Ты приехала сюда без приглашения. Ты ведёшь себя как хозяйка, хотя ты всего лишь гостья. И ты обвиняешь моих слуг в воровстве без доказательств. Если хочешь остаться в этом доме — уважай мои правила. Мои слуги тебя не касаются. Если хочешь проверить чью-то комнату — проверь свою. Может быть, ты просто забыла, куда положила свой жемчуг.

Екатерина стояла не дыша, глядя на Линь Шэна. Впервые за эту неделю страх начал отпускать её, уступая место тёплой волне облегчения. Он защитил её. Он встал на её сторону. Он сказал Мэйлинь всё, что она хотела сказать сама, но не могла.

Гостья смотрела на него с ненавистью, которая, казалось, могла обратить воздух в лёд. Но она сдержалась. Она понимала — сейчас она проиграла. Он не поддался на провокацию, и если она продолжит настаивать, он может выгнать её. Она шагнула назад, поклонилась с такой холодной учтивостью, что в этом поклоне было больше оскорбления, чем уважения, и процедила сквозь зубы:

— Как скажешь, Линь Шэн. Как скажешь. Но я не забуду этого. И она не забудет тоже.

Она развернулась и пошла в свою комнату. Екатерина видела, как дрожит её спина от ярости, и знала — это не конец. Мэйлинь просто отступила, чтобы перегруппироваться, чтобы придумать новый способ уничтожить её. Но сейчас, в этот момент, она чувствовала только облегчение, смешанное с благодарностью. Когда Линь Шэн повернулся к ней и сказал: «Иди за мной», она пошла, не задавая вопросов.

В его покоях он закрыл дверь, сел на кровать и жестом пригласил её сесть на табурет рядом.

— Она не оставит тебя в покое, — сказал он. — Я знаю её. Она будет пытаться снова и снова. Но я не позволю ей причинить тебе вред. Ты понимаешь?

Екатерина кивнула, хотя он не мог видеть.

— Да, господин.

— Я не просто господин для тебя, Катя, — в его голосе послышалась тёплая, усталая улыбка. — Ты знаешь это. Ты — единственная, кто верит в меня. Кто возвращает меня к жизни. И я не позволю никому отнять тебя у меня. Что бы ни случилось — помни об этом.

Она смотрела на его лицо, на его руки, сжимающие трость, и в груди разливалось спокойствие, которого она не чувствовала много дней. Мэйлинь не остановится, но сейчас она была с ним, и он был с ней, и этого было достаточно, чтобы продолжать бороться.

Линь Шэн помолчал, словно собираясь с мыслями, и когда заговорил снова, голос его стал твёрже:

— Я отправлю Чуна к ней сегодня вечером. Она должна уехать. Я не потерплю её в своём доме ни дня больше. То, что она пыталась сделать с тобой, непростительно. И если она останется, она будет пытаться снова. Я не позволю ей разрушить то, что мы строим.

Екатерина подняла на него глаза, и сердце её забилось быстрее, потому что она поняла — он не просто защищает её, он делает выбор. Он выбирает её. Перед всем домом, перед слугами, перед самой Мэйлинь он встал на её сторону, и теперь он приказывает этой женщине уйти, чтобы она больше не могла причинить вред.

— Господин, — сказала она тихо, и голос её дрожал от переполнявших чувств, — вы делаете это ради меня?

— Я делаю это ради нас, — ответил он, и в голосе его слышалась улыбка. — Ради того, чтобы ты могла спокойно работать. Ради того, чтобы этот дом снова стал домом. Ради того, чтобы я мог видеть тебя — не глазами, а сердцем — и знать, что ты в безопасности. Она не должна быть здесь. И она уедет.

Вечером того же дня Чун передал Мэйлинь приказ генерала: она должна покинуть поместье на рассвете. Екатерина не видела этой сцены, но слышала от тёти Лань, что Мэйлинь была в ярости, что она кричала, что разбила ещё одно зеркало, что угрожала Чуну и проклинала Линь Шэна на чём свет стоит. Но она собирала вещи. Она знала, что спорить бесполезно, что Линь Шэн не отменит своего решения, и что если она не уедет добровольно, её выведут стражники.

На следующее утро Мэйлинь приказала слугам грузить сундуки в карету. Екатерина стояла у окна на кухне и смотрела, как слуги Мэйлинь носят её вещи, и чувствовала, как с каждым уложенным ящиком тяжесть в груди становится легче. Воздух в доме делался чище, словно вместе с Мэйлинь уезжала та чёрная копоть, что отравляла его.

Бывшая невеста вышла из дома в том же алом платье, в котором приехала. Она прошла мимо Екатерины, даже не взглянув на неё, но перед тем как сесть в карету, остановилась и сказала тихо, так, чтобы слышала только она:

— Ты думаешь, ты победила, Мо? Ты ошибаешься. Это только начало. Я вернусь. И когда я вернусь, я уничтожу тебя и всё, что тебе дорого. Запомни мои слова.

Она села в карету, лошади тронулись, и Екатерина стояла на крыльце, глядя, как экипаж удаляется, поднимая клубы пыли. С каждым метром, отделяющим её от Мэйлинь, страх отпускал её, оставляя место для тихой, спокойной уверенности. Она пережила это. Она выстояла.

Но главное чувство, которое наполняло её сейчас, было другим. Это было торжество — не злое, не мстительное, а глубокое, тёплое, почти благоговейное. Линь Шэн выгнал Мэйлинь. Не из-за слуг, не из-за её поведения с ним, а из-за того, что она пыталась сделать с ней, Екатериной. Он поговорил с Мэйлинь так, как не говорил ни с кем за все эти годы — прямо, твёрдо, без колебаний. Он встал на её сторону. Он сделал выбор. И этот выбор был в её пользу.

Она шла по коридору и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то новое, доселе незнакомое — чувство собственной значимости. Она не просто служанка, которая моет полы и чинит вещи. Она — та, ради кого генерал готов пойти против собственной невесты. Та, кого он назвал по имени перед всеми. Та, кого он защитил.

Она вошла в свою каморку, села на топчан и посмотрела на свои руки — руки, которые чинили вещи, руки, которые защищали его, руки, которые не дали Мэйлинь победить. И она улыбнулась, но теперь это была другая улыбка — не просто облегчение, а тихое, внутреннее ликование. Он выбрал её. Он выгнал Мэйлинь. И это было только начало.

За окном шумел ветер, и лепестки сакуры кружились в утреннем свете, и Екатерина смотрела на них и чувствовала, как в груди просыпается что-то новое — надежда, смешанная с уверенностью. Надежда на то, что она сможет всё исправить, что она сможет вернуть ему его жизнь, что она сможет защитить его от всего, что угрожает ему. И уверенность в том, что он тоже будет защищать её.

И впервые за эту долгую, страшную неделю она позволила себе поверить — всё будет хорошо. Они справятся. Вместе.