ГЛАВА 3. Хозяйство дома

ГЛАВА 3. Хозяйство дома

Чун разбудил её на рассвете.

Он постучал в дверь и громко крикнул, не дожидаясь ответа:

— Мо! Вставай! Работы много!

Екатерина села на топчане, моргая спросонья. Холодная комната встретила её сырым утренним воздухом. Соломенный тюфяк не держал тепло, и она продрогла за ночь до самых костей. Она потянулась, хрустнула шеей и натянула поверх своей футболки потрёпанный халат, который нашла в углу комнаты.

— Иду, — сказала она хрипло.

Чун ждал её в коридоре. В руках у него была стопка тёмной одежды.

— Твоя одежда странная, — сказал он, протягивая ей свёрток. — Никто в городе такого не носит. Наденешь это. Форма служанки нашего дома.

Екатерина приняла одежду. Ткань оказалась грубой, но чистой. Тёмно-синяя юбка до щиколоток, светлая кофта с длинными рукавами и широкий передник. Никаких украшений, никаких узоров — простая, добротная одежда для тех, кто работает руками.

— Примерь, — сказал Чун. — Если не подойдёт — скажешь.

Она натянула одежду прямо там, в коридоре, не стесняясь. Юбка оказалась чуть длинноватой, но это легко поправить. Кофта села хорошо. Передник закрывал почти всю грудь — удобно для грязной работы.

— Подходит, — сказала она.

Чун одобрительно кивнул.

— Теперь слушай. В доме ты новенькая, поэтому будешь делать то, что скажут. Сначала — кухня. Там тётя Лань. Она тебя научит, что к чему. Будешь помогать с завтраком, потом — уборка, потом — стирка. Если останется время — занимайся своими инструментами. Генерал велел показать, что у тебя есть.

— Генерал? — переспросила Екатерина.

Она вспомнила: в объявлении ничего не говорилось о хозяине. Только «служанка в дом».

— Господин Линь Шэн, — ответил Чун, понижая голос. — Он болеет. Почти не встаёт с кровати. Ты его увидишь, когда будешь разносить еду. Пока он не нуждается в личной прислуге. Но вещи велел починить — значит, скоро позовёт.

— А что с ним случилось? — спросила она.

— Не твоего ума дело, — отрезал Чун. — Делай, что говорят. Идём. Покажу кухню.

Он повернулся и зашагал по коридору, не оборачиваясь. Екатерина поспешила за ним.

Кухня оказалась огромной.

Каменный очаг занимал полстены. В нём горел огонь, над которым висели чугунные котлы на толстых крюках. Вдоль стен стояли длинные деревянные столы, заставленные мисками, ножами, разделочными досками, глиняными горшками и связками сушёных трав. В углу громоздились мешки с крупой и мукой. Пахло дымом, жареным маслом и чем-то сладковатым — кашей, которая варилась с мёдом.

У плиты суетилась полная женщина лет пятидесяти. Её руки были вечно мокрыми, лицо — красным от жара. Она окинула Екатерину быстрым взглядом и фыркнула.

— Новая? — спросила она. — Худющая. Кормить тебя надо.

— Тётя Лань, — представил её Чун. — Главная на кухне. Будешь слушаться её беспрекословно.

— А она кто? — тётя Лань кивнула на Екатерину.

— Мо, — ответила та.

— Мо, — тётя Лань покачала головой. — Странное имя. Ну да ладно. Иди рис промой. Сначала — до прозрачной воды, потом ещё раз. И не жалей воды.

Екатерина подошла к столу, взяла деревянную чашку с рисом и принялась за работу. Тётя Лань смотрела, как она движется, и что-то бормотала под нос — кажется, одобрительно.

— Руки ловкие, — сказала она наконец. — Не служанка, а мастер. Чем раньше занималась?

— Чинила старые вещи, — ответила Екатерина, не поднимая глаз. — Свитки, вазы, шкатулки.

— Реставратор, — тётя Лань кивнула. — У нас таких не было. Чун говорил, у тебя инструменты с собой?

— Да, — Екатерина вытерла руки о передник и показала поясную сумку. — Скальпель, кисти, клей, зажимы.

Тётя Лань подошла ближе, заглянула в сумку. Хмыкнула.

— Всё чужое, — сказала она. — Не наше. Но смотреть интересно. Генерал обрадуется. Он вещи любит старые, дорогие. Когда-то у него был целый сундук с хламом — разбитые вазы, треснувшие чашки, свитки с выцветшими иероглифами. Всё жалко выбросить, но и чинить некому.

— Я могу посмотреть, — сказала Екатерина. — Если разрешат.

— Разрешат, — тётя Лань махнула рукой. — Когда работы поменьше будет. А пока — иди, накрой стол для завтрака.

Екатерина накрыла стол. Тётя Лань показала ей, где взять посуду, как ставить чашки, как раскладывать палочки. Всё было просто, но требовало точности — ни одной лишней вещи, ни одного неверного жеста.

— У нас строго, — предупредила тётя Лань. — Генерал — военный, привык к порядку. Если что не так — может и наказать. Но он добрый, когда не болит.

— А что у него болит? — спросила Екатерина.

— Нога, — тётя Лань вздохнула. — И глаза. Не видит он, бедный. Уже несколько лет. Колдун проклял. Такие дела.

Она замолчала и отвернулась к плите, не желая продолжать.

После завтрака Чун показал ей дом.

Он водил её по коридорам, открывал двери и коротко объяснял назначение комнат.

— Это восточная галерея, — говорил он, указывая на длинный проход с колоннами. — Здесь живут слуги. Твоя комната в конце. Здесь — кухня, уже знаешь. Здесь — кладовая, не суйся без спроса. Здесь — покои генерала. Туда без приказа не ходить.

— А что там? — спросила она, кивая на массивную резную дверь с бронзовыми петлями.

— Скоро сама увидишь, — ответил Чун. — Не торопись.

Он показал ей двор — большой, с каменными плитами, поросшими мхом. В центре стояла сакура. Голая, чёрная, с набухшими почками.

— Зацвёт через пару недель, — сказал Чун. — Тогда красиво будет. А пока — работать, работать и ещё раз работать.

— Что нужно делать? — спросила Екатерина.

— Всё, — Чун развёл руками. — Мыть полы, вытирать пыль, перебирать крупу, носить воду, стирать бельё, разносить еду. Если что сломалось — позвать тебя. Если надо починить — скажешь.

— Поняла, — кивнула она.

— Распорядок такой: встаёшь до рассвета, идёшь на кухню, помогаешь с завтраком. Потом уборка в восточной галерее и в покоях, которые свободны. Обед — в полдень. После обеда — стирка или работа в мастерской. Ужин — перед закатом. После ужина — свободное время. Если есть силы — чини. Если нет — спи.

— Свободное время? — переспросила она.

— Два часа, — улыбнулся Чун. — До отбоя. Зато без работы.

— Хорошо, — сказала Екатерина. Она не привыкла к такому чёткому расписанию, но решила, что справится.

Весь день она работала. Мыла полы, вытирала пыль, носила воду из колодца, чистила овощи. Руки опухли от холодной воды, спина ныла, но она не жаловалась. Тётя Лань поглядывала на неё и одобрительно кивала.

— Работящая, — сказала она Чуну за обедом. — Таких немного. Ты хорошо выбрал.

— Она странная, — ответил Чун. — Но руки у неё золотые. Посмотрим, что из неё выйдет.

К вечеру Екатерина устала до изнеможения. Она едва дотащилась до своей комнаты, рухнула на топчан и натянула одеяло до подбородка. Холод в комнате был ледяным — воздух пробирал до костей, и даже одежда служанки не спасала.

— Холодно, — прошептала она. — Как же холодно.

Она закрыла глаза, но сон не шёл. Тело болело. Пальцы дрожали — от усталости и от холода.

«Завтра будет новый день, — сказала она себе, как учил её генерал. Но потом одёрнула себя: — Какой ещё генерал? Я его даже не видела».

Она перевернулась на другой бок, пытаясь согреться. Бесполезно. Соломенный тюфяк не держал тепло. Одеяло было тонким, как бумага.

— Если я не согреюсь, я заболею, — пробормотала она. — Если заболею, меня выгонят. Если выгонят — я умру.

Мысли путались. Где-то за стеной кто-то кашлянул — тот самый звук, который она слышала в первую ночь. Где-то вдалеке залаяла собака. И вдруг её пальцы начали зудеть.

Сначала она не поняла — показалось. Но зуд усилился, превратился в жжение. Кончики пальцев светились — слабым красным светом, как угли в костре.

— Что за… — начала она.

И тут её скрутило.

Боль была нечеловеческой. Она хотела закричать — но не смогла. Тело сжималось, кости трещали, перестраивались. Глаза застилало пеленой — мир тускнел, терял цвета, но запахи становились острее, ярче. Кожа покрывалась шерстью. Позвоночник выгибался. Мир перевернулся — потолок стал полом, стены разъехались в стороны.

А потом боль прошла.

Она лежала на топчане, уткнувшись носом в соломенный тюфяк. Комната казалась огромной — потолок ушёл куда-то вверх, двери стали шире, стены длиннее. Запахи ворвались в ноздри — солома, пыль, глина, мышиный помёт, холодный воздух с улицы. И где-то далеко — тепло. Живое, пульсирующее, манящее.

Екатерина попыталась встать на ноги — и чуть не упала. Лапы. У неё были лапы. Четыре. С мягкими подушечками и острыми когтями.

Она посмотрела вниз. Белая шерсть. Пушистая.

— Мяу? — попробовала сказать она.

Получилось «мяу».

Екатерина озадаченно села и осознала для себя три вещи.

Первое: она превратилась в кошку. Белую, пушистую, с длинным хвостом.

Второе: в комнате было адски холодно, а шерсть грела плохо.

Третье: где-то в доме наверняка должно быть тепло. Не могут же все жильцы мириться с таким морозом.

Она посмотрела на свои лапы — на мягкие подушечки, на втянутые когти. Потом на хвост — длинный, пушистый, нервно дёргающийся.

— Мяу, — сказала она решительно и потрусила к двери.