1. Долгая помолвка

В холле было прохладно и сумрачно, только в дверную щель из бальной залы пробивалась музыка. Звенели бокалы, пахло устрицами и вином.

Я опоздала почти на два часа, но… ещё успевала. Абель наотрез отказался ехать на вечерний прием. После войны характер его изменился в худшую сторону, и мне все чаще приходилось выходить в свет одной, как бы тяжело ни приходилось.

Сегодня я бы и сама с радостью прогуляла, но на этом балу негласно присутствовали драконы, и хотя бы один представитель дома Кальви был обязан присутствовать.

— Прошу, донна, — передо мной согнулся в поклоне слуга, и я скинула ему на руки суконный плащ.

После нахмурилась.

Мне показалось или слуга посмел на меня взглянуть? И не просто взглянуть, а тем отвратным взглядом, который бывает у незнакомцев на чужих похоронах: неловко, стыдно, и вроде жалко бабушку. Ну, ту, которая померла.

Молодой, к слову, слуга, и, похоже, знающий меня в лицо. Что ж, такое могло быть. Во время войны я многим помогла.

— Вы можете пройти через кухню, — сказал он вдруг. — Хозяин совсем напился. Он просто решит, что забыл, как вы ему представлялись в начале вечера.

В его голосе звучало явное сочувствие.

И совет он тоже дал отличнейший. Только воспользоваться я им не могла, поскольку представляла дом своего жениха. Род Кальви не мог отсиживаться в тени, как крыса.

Я благодарно кивнула слуге и подошла было к дверям, но обостренная годами напряжения и несчастья интуиция заставила меня притормозить. Я встала у бокового зеркала, отслеживая любые изменения в пространстве, где меня скрывала резная ширма, вытащила из кармана свою деревянную куколку и поставила на софу.

— Марибет, — сказала твердо. — Походи-ка среди гостей, узнай, о чем болтают.

Хорошо сказала, жестко, а голос почему-то взял и дрогнул. Раньше я свою Марибет о таком не просила. В сфере моих интересов были экономика дома Кальви, банковские ставки, цены на пшеницу и оружие. Великосветские сплетни меня не интересовали.

«А если меня, красавицу, украдут?» — ворчливо предъявила Марибет.

Я натянуто улыбнулась.

Каждая уважающая себя донна имела при себе куколку, в которую вкладывала свою магическую силу. У кого-то куколка могла сидеть прямо, хотя была сделана из плюша, у кого-то стучать ручкой по столу, у третьей даже могла фырчать по-кошачьи, что считалось едва ли не верхом магического потенциала девицы. Хвастаться куклами было совершенно нормальным явлением в высшем свете. Можно сказать, если чья-то куколка лежит, как мертвая, то отцу такой дочи надо иметь очень много денег, чтобы пропихнуть ее на ярмарку невест.

У кого бархатная, у кого шелковая, у кого из слоновой кости с золотой коронкой на волосах. Кукол наряжали, как себя.

А Марибет была деревянная. Внутри солома, на голове пакля, а платье холщовое. Я шила ее в пятнадцать, когда у нас из богатств была только дойная корова. А после помолвки с графом Кальви куклу было уже не перешить. Так что Марибет можно было украсть только крепко нажравшись и ползая под столами на коленках.

Донны столько не пьют. А донам кукла даром не нужна. Они свою силу вкладывают в меч.

— Не украдут, — сказала философски. — Я тебе специально надела не бархатное платье, а обычное. А если украдут, разрешаю шарахнуть молнией. Целься в глаз, это временно ослепит противника и даст время на побег.

Марибет сурово кивнула и спрыгнула на пол, застучав деревянными ножками в направлении танцевального зала. Моя Марибет была очень сильной. Настолько, что я разрешала ей на виду только двигать ножками по дивану, забавляя дураков. Может, она была такой сильной, потому что в хозяйки ей досталась перерожденка?

Я умерла в двадцать восемь, чтобы открыть глаза в теле пятнадцатилетней дочери разоренной виконтессы. И девять лет пахала, как раб на галерах, стараясь отработать свое перерождение и доброту сначала матери, потом дома Кальви. Это в драконьих землях были иномирянки, а здесь, в человеческом королевстве, были перерожденки. Своих иномирянок драконы лелеяли и берегли, а местные короли мазали дегтем и сжигали на центральной площади.

Так что я помалкивала о любых странностях в своей жизни.

Вздохнув и последний раз поправив волосы, я собралась уже последовать за ней, когда слух поймал тихий смех стражников у двери.

— … та самая Венци?

— Она самая. Говорят, ее ловкий папаша ещё до разорения вытребовал у графа помолвку их детей взамен на хорошую услугу. Отцы-то умерли давно, Венци разорились и жили, как крестьяне, а графскому сыну куда деться? Слово чести. Пока сама невеста не откажется, он и думать не смей об отказе.

— То-то он со свадьбой тянет. Уж сколько лет, а все женихаются.

В груди на миг плеснуло знакомой острой болью. Девять лет прошло, мне ядовитые языки кости до сияющей белизны перемыли, обсосали каждый суставчик, и все никак не уймутся. До пенсии в меня пальцем тыкать будут. Лучше бы переживали, что драконы клык на нас точат. Война едва отгремела, а нам уже новой грозят.

Впрочем, плевать. Пусть болтают.

— А нынче с другой в свет вышел. Экая она красавица, эта Леона Кроцци.

Сердце у меня в груди отчетливо остановилось.

С другой? С Леоной… Кроцци?

Несколько секунд я стояла окаменев, глотая холодный воздух. Глаза обожгло подступающими слезами, но я задавила эмоциональный приступ в зародыше. Как говорил один неместный — здесь вам не тут. Буду реветь — меня в два счета в этих слезах и утопят.

Подрагивающими пальцами подобрала платье и с бесстрастным лицом, освоенным за десять лет местной жизни, проплыла по холлу. Периферийное зрение поймало отвисшие челюсти стражников.

Я шагнула к двери и замерла.

На темном дереве распласталась огромная золотая руна, похожая на китайский иероглиф. Сердце подскочило к горлу и заколотилось пойманной синицей. Последний раз я видела ее почти пять лет назад и успела забыть, что она вообще есть в моей жизни.

После усилием воли взяла себя в руки.

«Сгинь, стерва», — подумала желчно.

Руна насмешливо растаяла золотистыми искрами, а я поспешно коснулась медной ручки. Двери послушно разошлись под толикой вложенной магии.

На секунду меня оглушило музыкой, смехом, веселым разноцветьем вечернего бала. После сумрака холла здесь было слишком ярко.

Щурясь, я пробежалась взглядом по залу, пытаясь отыскать хозяина дома. Вежливость требовала представиться ему, как полагается. Вместо этого взгляд встретил Абеля Кальви, который мчался по залу в танце с идеальной блондинкой донной Леоной и ласково ей улыбался.

Тот самый Абель, который сказал, что этот прием он пропустит. Тот самый, который спит со мной пять лет и который, на минуточку, мой жених. И который настоятельно мне советовал пораньше лечь спать, пока он пропустит в таверне стаканчик-другой с приятелями.

Абель — крепкий воин, один из лучших мечников королевства. С профессиональным военным холодком в глазах, жарким гневом и крепкой звериной чуйкой, которая не раз спасала ему жизнь.

Вот и меня он почуял раньше, чем увидел.

Резко обернулся и почти сразу остановился. Человеческое танцующее море билось о него, как о скалу. Он был очень высоким, мощным из-за доброй драконьей капли в его родословной. Лучший воин в своем поколении. Темноволосый, темноглазый, наделенный той жаркой южной внешностью, от которой сходят с ума юные девицы.

На идеальном лице появилось недоумение. Потом — осознание, а после, наконец, хорошая спортивная злость.

Он резким чеканным шагом прошагал ко мне, больно взяв меня за предплечье.

— Какого демона, Биче? — меня буквально окатывало его яростью. — Тебе было велено сидеть дома!

На нас начали оборачиваться. Кто-то уже понял, что происходит, и засмеялся.

Ну ещё бы.

Граф Абель Кальви пришел на бал под руку с первой красавицей света, а через два часа за ним притащилась его долгосрочная невеста Беатрис, чтобы гордо обтекать под сочувствующими взглядами гостей. И платье на ней ещё с прошлого сезона, старомодный жемчуг в волосах, а из украшений — только помолвочный кулон из хрустальной капли на шелковом шнурке.

Я представила себя со стороны и тоже улыбнулась. Ни дать ни взять — первосортная идиотка. Клоун в рюшах. Интересно, как давно высший свет надо мной потешается?

Абель вздернул меня вверх, потянув за круглый бант на груди. Да так, что мне пришлось встать на цыпочки. В черных глянцевых глазах гуляла буря.

Леона, оставленная посреди танца, растерянно взглянула на нас и тоже заулыбалась. Только не презрительно, а очень по-доброму. Как ребёнок, увидевший необычный цирковой фокус. Видимо, моя покрасневшая от натуги физиономия привела ее в восторг.

Над нами стали посмеиваться громче, но потихоньку поднялся и ропот стариков. В их понимании дон обязан быть добрым с донной, даже если та — сварливая стерва и утопила в реке его портсигар.

Абель почувствовал смену ветра. Эта перемена или моя улыбка окончательно вывели Абеля из себя. Он ухватил меня стальными пальцами за предплечье и буквально выволок в боковой коридор под лестницу.

Здесь было тихо и темно. Шум бала казался ненастоящим и далеким. Глаза Абеля зияли черными провалами на белой бумаге лица.

Я смотрела на него не отрываясь. Он все ещё был красив, я все ещё любила его, но сердце в груди билось все реже. Наверное, так же стучало сердце Марии-Антуанетты, когда она поднималась на эшафот.

— Когда я добрался на бал, мне передали, что прорвало дамбу. Передали, что ты всем занимаешься, — голос Абеля ещё дрожал от ярости. — А ты, выходит, все бросила и поехала танцевать?

Но теперь его ярость уже казалась мне искусственной. Абель выигрывал себе время, чтобы просчитать стратегию и минимизировать ущерб.

— Дамба ослабла, а не была разрушена, — сказала ровно. — Ее быстро починили.

Я автоматически повернулась вбок, разглядывая танцующие пары. Боже мой, как там весело и хорошо. Как я хочу быть там. Танцевать в паре с Алем, словно мы никогда не ссорились, обмениваться милыми шутками и тайными поцелуями у стены, прикрывшись веером.

Все бы сияло, лилось бы вино, звенел смех…

— Ты сказал, что проведешь этот вечер в таверне с друзьями, — продолжила нудные, тяжеловесные объяснения. — А этот прием очень значим для старых домов, и для дома Кальви тоже. Я была должна приехать и поддержать славу дома… Кальви.

— Но ты не член дома Кальви.

Резкий бесстрастный голос ударил меня стрелой в грудь.

Вот Аль и сказал это. Вслух. То, о чем каждый из нас думал дни и ночи напролет, но не смел произнести публично.

Графство Кальви — это Абель. Последний член рода, потерявший родителей. А я — его долгоиграющая невеста, чей статус уже десять лет стоит в кавычках, потому что ни одна помолвка не тянется так долго.

Сначала мы были слишком юны, потом слишком молоды, затем Абель провел пять лет на кровопролитной войне с драконами, бывая дома лишь наездами. И, видит бог, если бы не его магические способности, живым бы не вернулся. А я училась вести дела, шить саваны, выкраивать крохи на поддержку собственной семьи. Мы были крепкими партнерами. Ко мне было не страшно повернуться спиной.

— Если ты хотел разорвать помолвку, мог бы сказать словами, — сказала я, тяжело выталкивая слова из пересохшего горла. — Не обязательно унижать меня, встречаясь тайком с другой женщиной.

— Тайком? — Аль насмешливо поднял бровь. — Здесь около сотни человек, Биче. Я вижусь с Леоной вполне открыто, а тайком я встречаюсь с тобой.

Как говорила моя подруга из прошлой жизни — а вот сейчас было больно. Словно кто-то ударил киркой в самый центр пазла, который я собирала фрагмент за фрагментом долгие десять лет, и он, наконец, рассыпался. Он, оказывается, вообще на соплях держался.

Абель смотрел на меня не отрываясь.

Черные провалы его глаз жадно рыскали по моему лицу, отыскивая признаки… Признаки чего-то там. Какой-то питательной эмоции, которой ему не хватало все эти годы.

Будь я нормальной Беатрис из нормального человеческого королевства, давно бы разрыдалась и бросилась вон из залы.

— Ты… спишь с ней?

Аль нахмурился. Взглянул исподлобья.

— Леона — не шлюха, — сказал он веско. — Она ляжет в постель своего мужа как жена.

Наверное, Абель решил, что раз я совсем тупая, то в мой огород пора вместо щебня метнуть булыжник.

Я-то с ним без свадьбы спала. Наивное дитя двадцать первого века. Нормальные бабы девичьей честью до смерти торгуют, а я за так отдала. Точнее, не за так, но… Абель этого даже не понял. Решил, что его раны сами по себе затянулись. Без врачей и зелий.

Ладно.

Я прояснила ключевые моменты. Отыграла роль нелюбимого препятствия, которое цепляется за колени принца и воет «вернись». Получили объяснения все косяки и странности нашей полусемейной жизни за последний год. Недовольство, скрытность, детские попытки спрятать личную корреспонденцию, словно я ее читаю. Отлучки из дома.

Лицо у меня разгладилось.

Решение было принято. Да и давно уже пора. Просто можно было бы разойтись по-человечески, без унизительных тычков и упреков. Не обязательно меня, как глупого щенка, тыкать носом в свою измену.

— Верно, у Леоны Кроцци хорошая родословная, богатый отец, и ее супруг прыгнет из графа в маркизы. Блестящая партия.

— Она красива и умна, и не злословит за спиной о своих соперницах, как это делаешь ты.

— А ты полагаешь, она считает меня соперницей? — как я ни старалась, горечь всё-таки прорвалась.

В глазах Абеля гуляла буря. Голодная, черная. Такая сносит всех на своем пути, выворачивает сердца с корнями. Он воин, ему не хватает войны. Он весь последний год на взводе. Я думала — травмы, флешбеки битв с драконами, а дело оказывается во мне. В том, что я существую на этом свете и мешаю ему просто по факту наличия.

— Конечно, нет! — рявкнул он зло.

И то верно. Ну какая я соперница Леоне Кроцци, если она даже не помнит, как я выгляжу? Сколько мы ни встречались в свете, она благостно смотрела сквозь меня и здоровалась, только когда я повышала голос.

Несколько секунд я стояла, опустив глаза на мыски собственных туфель. Старые уже. Давно пора новые купить, но… То одно, то другое. Траты после войны росли, как снежный ком. Не каждая девушка нынче могла себе позволить немного кружев и лакированной кожи. Леона — могла.

И это я тоже должна принять, как часть сделанного однажды выбора. Я выбрала Кальви и Абеля. И я ошиблась.

Что толку стоять здесь? Сколько ни прячься от правды, правда никуда не денется. Надо это принять. Прожить. Усвоить, как трудный урок.

Я подняла голову.

— Ну вот и хорошо, — согласилась мирно. — Я тогда пойду.

В темных глазах напротив мелькнула растерянность.

— Куда?

— Домой, конечно.

Надо хотя бы вещи собрать. Нечего мне больше делать в стенах дома Кальви. Нет меня там. И не было никогда.

Я обошла окаменевшего от неожиданности Абеля, перешагнула темный порожек, отделявший служебную зону от танцевальной, и выплыла под свет магических колец, облепивших залу игривыми разноцветными бликами. Аль протянул было руку, чтобы поймать меня, но опоздал.

Танцующие уставились так, словно у меня как минимум выросла вторая голова. Слухи о несчастной Беатрис, бдительно отслеживающей местонахождение своего жениха, распространялись по залу со скоростью лесного пожара. Донны вскидывали лорнеты, доны хмурились и отводили взгляд. Некоторые, впрочем, смотрели.

Самое смешное, что сочувствовали в зале не мне. Сочувствовали красавице Леоне и молодому воину Абелю, которых разлучила невеста, прописанная в завещании. Романтичным дворянам очень хотелось, чтобы злую меня победила настоящая любовь.

Можно подумать, что моя любовь была не настоящей. Можно подумать, я сама себя в чужом завещании прописала.

Я вскинула голову повыше и походкой от бедра двинулась к выходу. И, был бы на свете бог, может, и дошла бы, но на половине пути меня перехватили двойняшки Кали и Казали. Очень общительные особы. Причем не со зла, а по призванию.

— Пресвятая Веда, какой же стыд, — зашла с козырей Кали. — Взять и заявиться с этой лохудрой на вечерний прием! Открыто! Вел ее за руку, как свою донну.

— Но мы не знали, — подхватила Казали. — Не знали ни капельки, иначе бы все-превсе тебе рассказали. Говорили, что он ее в оперу водил и в театр, но не на премьеры, поэтому нас не было….

— Иначе бы мы тебе все-превсе… — договорила Кали.

— Умницы, — похвалила я подруг вполне искренне. — Но мне следует вернуться. В Рогзе прорвало дамбу, так что кому-то следует проследить, как идет восстановление.

И пока Кали не успела открыть рот по-новой, проскользнула между чайными столиками в боковой коридор для прислуги, скрытый гобеленом. Крой моего платья был таков, что протиснуться труда не составляло. А вот Кали бы стопроцентно застряла. Она одевалась как рождественский торт.

Я промчалась через кухню, не реагируя на вопросы прислуги, и, наконец, выбралась на террасу. Здесь была приватная зона хозяев, и гости сюда обычно не забредали. Мне надо было где-то укрыться от насмешливых и жалостливых взглядов.

Я ведь не могла уйти без Марибет. Она, конечно, и без моего участия домой доберется, но перемажется в грязи, да и ходит она небыстро. Ножки-то маленькие.

После некоторых мучений я стянула бесхозный розовый плед в одной из комнат и не без облегчения приняла от пробегающей по общему коридору прислуги горячий пунш. А после юркнула на низкий балкончик.

Колотило меня знатно. Щеки горели. Губы горели. Вся голова горела, как в огне, а руки и ноги заледенели.

Это днем весна в Роке теплая, а ночами ещё какая холодная. И цветущий плющ, зеленым дождем льющийся с низкой крыши балкончика, нисколько не защищает от ветра. Пунш остыл почти сразу. Дымок уже не вился над оранжевой гладью.

На пол выползла руна, радостно светясь золотым. Когда я совершала ошибку, руна горела красным, а когда делала верные поступки — наливалась золотом. Мой сегодняшний поступок ей пришелся по нраву.

Вот поэтому у меня к ней были противоречивые чувства. Руна действовала в моих интересах, но вынуждала принимать сложные решения. Сегодня вынудила разорвать помолвку.

Наверное, это правильно. Но я живой человек. Мне больно. Из меня вынули десять хороших лет, вложенных в дом Кальви. Сердце из меня вынули.

Странный жизненный путь, пройденный мной через два мира, научил меня смирению и буддийскому пофигизму, но боль это не уменьшало.

— Проваливай, — сказала безучастно.

Руна медленно погасла. Ее миссия была выполнена. Она скорректировала мою судьбу в правильную сторону и ушла. Объяснений она не давала.

На соседнем балкончике хлопнула дверь, и я тут же замолчала. Не хватало, чтобы кто-то из гостей опознал во мне по голосу брошенную невесту.

Через секунду сквозь плющ ко мне пробрался табачный дымок. Кто-то закурил сигару. Я уже подумывала выскользнуть с балкона, чтобы не выдать своего присутствия, когда услышала голос Ренцаре, лучшего друга Абеля:

— Ты это серьёзно, Аль?

Я сглотнула. Он, выходит, не один там. Он… с Абелем?

— Не спрашивай меня, — словно в ответ на мой вопрос отозвался Абель. — Эта чертовка должна была дома сидеть, а ее потащило сантарелло отплясывать.

— Она не стерпит. Ты не видел ее лицо, Аль. Белая как снег вышла, ни слова не сказала, ни с кем не остановилась. Даже с подругами своими не остановилась, сразу ушла. Что, если она разорвет помолвку?

Аль расхохотался.

Я любила его смех. Но после войны он стал ожесточенным, потеряв обаятельную мягкость.

— Куда она денется, Рец? У Биче нет ни особенной красоты, ни денег, ни достойного мужчины в семье. Из приданого одна только девичья прелесть, да и ту я попробовал.

Меня окатило ледяной дрожью. Он что, вот так просто всем об этом рассказывает?

Грудь сжало невидимой свинцовой лапой.

— Она будет цепляться за меня, покуда жива. Все стерпит, потому что идти ей некуда. Никто не женится на использованной донне, которая десять лет обслуживала другого мужчину.

— Она… многим нравится. Когда ты был на войне, Беатрис многие обхаживали из тех, кто приезжал на побывку. Виконт Вантоци дважды сватался, да она слушать не захотела.

Я неслышно встала. Дослушивать мужские сплетни было выше моих сил.

Выбралась с балкона и прошла темными коридорами к черному выходу, подзывая магическим свистком своего кучера с каретой.

А Марибет уж лучше сама доберется.

Но когда карета подъехала к черному входу, оказалось, что Марибет уже сидит внутри, задрав ножки и уставив пуговичные глаза в шелковый навес.

Поскольку слуг я не взяла, в карету мне помог подняться молодой кучер, мягко придерживая за локоть.

— Трогай, — сказала ему с грустной усмешкой. — Прокати меня до дома с ветерком.