2. Расторжение помолвки

Дома было тихо и темно.

Большинство слуг уже разошлись по спальням, и в дежурных остались только самые ключевые должности. Мажордом, камердинер Албеля и моя горничная Аня.

Увидев меня без плаща, всю синюю от ночного холода, Аня было запричитала, но я только отмахнулась.

Забралась в горячую ванну, высыпала полпачки соли с душицей и бессмертником и закрыла глаза. Под веками плавали черные круги.

В этот мир я попала против воли. Я не болела, не попадала под грузовик и не троллила нервных клиентов, среди которых хватало мужиков с огнестрельным. Просто заснула за рабочим столом в высотке, а глаза открыла в разоренном имении виконтессы Венци.

Девочку-подростка, в чье тело я поселилась, лихорадило почти месяц, так что ее — мое — выздоровление отмечали с размахом. Ну как с размахом. Курицу зарезали и запекли слив с сыром и розмарином.

Мне хватило ума промолчать о своем перерождении.

Первые несколько лет я изучала обычаи и быт Италики, куда меня закинула судьба, а после попыталась применить доступные мне навыки современного мира, чтобы поднять поместье Венци, но… Кто слушает пятнадцати, а после шестнадцатилетнюю девчонку?

Никто.

В этом мире не слышали ни о фондовом рынке, ни о биржевых ставках. А за блокчейн и квоты меня бы живо намазали дегтем.

Как ни странно, мне удалось развернуться с размахом только когда состоялась наследная помолвка. В восемнадцать я переехала в дом Кальви, и поначалу меня, конечно, тоже никто не слушал, а если я настаивала, мне очень мягко напоминали, что в дом я взята из милости и место мне в третьей комнате от туалета. Все изменилось, когда началась война с драконами.

На войну ушли практически все мужчины и толика женщин, посвятивших себя магическим профессиям. Опустела столица Рока, опустели области Бранчоли, Кантоци, Ливида… Свет Италики сосредоточился на окраинных городах, чтобы держать оборону.

Драконы жаждали человеческого подчинения. Слабые особи были обязаны подчиниться им, как требовала того драконья природа. Крупный хищник гонит грызунов, а драконья империя гнала людей.

Пять лет длилась кровопролитная война, и эти страшные пять лет дали мне возможность расправить свернутые в трубочку от долгого простоя крылья.

То, что раньше было для женщины под запретом, стало ежедневным трудом. Мужчины ушли на войну, а вчерашние дворянки, не знавшие работы, схватились за счета, за книги, за торговлю. Кто-то должен был продолжать поддерживать хозяйство. Расплачиваться за магические доспехи для своих мужчин, за артефакты, за ткани и хлеб, за лекарства. Мир не остановился, чтобы подождать, пока закончится война.

И я правила Кальви долгие пять лет. Именно в этот период мы начали стремительно сближаться с Абелем.

Италика разумно выстроила военную стратегию, давая возможность воинам и магам возвращаться домой раз в месяц на три дня, чтобы пролечивать раны и восполнять потраченный магический резерв. Не прошло и года, как мы легли в одну постель, как поклялись по-детски в вечной любви, как обменялись кулонами. Я… поверила, что обманула судьбу.

И только в груди зрело, вытачивалось чувство, что я не в свои села сани. Уж больно о многом захотела мечтать. Руна не давала забыть, что я пришла в этот мир не для Кальви.

Мы с Абелем начали ссориться почти сразу, как закончилась война. Дипломатические переговоры с империей драконов ещё шли, но воины уже вернулись домой. К свои рощицам и плугам. Италикийцы — крестьяне по своему складу ума и быта. Хозяйственники и торговцы.

Сначала-то все было хорошо, мы поделили обязанности, рука об руку выезжали на балы, вместе обедали и ужинали, а после… пошли разговоры. Все эти разговоры про долгую помолвку. И Абель начал отшучиваться. Если нас спрашивали, когда свадьба, он смеялся и говорил, что успеется. А когда спрашивали про детей, начинал всех убеждать, что он сам ещё ребёнок.

Все пары, которые разбила война, давно поженились, и только я висела, как рыбка на леске. Рыболовный крючок крепко впился мне в сердце. Абелю исполнилось двадцать пять, мне двадцать четыре. Только Абель был молодым и желанным доном, а я — перестарком без приданого.

С каждым днем…. Нет, с каждой минутой, мое положение становилось все опаснее. Молодая девица без определенного статуса долгие годы живет при молодом красавце, а тот все больше и больше пренебрегает ею. Честь не дает ему выставить девицу на улицу.

Честь и наследие мертвого отца.

Я уткнулась носом в согнутые колени и разрыдалась.

Я ведь не слепая. Весь этот год Абель искал способ от меня отделаться. Вынудить меня разорвать помолвку, потому что сам этого сделать не мог. Завещание отца связало его по рукам и ногам, вынуждая на мне жениться. Он был любезен со мной, как мог, а после… встретил юную неиспорченную Леону и уже не смог удерживать своих чувств.

— Осуждаешь меня? — спросила, с трудом повернув голову.

Марибет сидела на бархатном стульчике и пялилась на меня пуговичными глазами.

— Я ведь цеплялась за него, шла мириться первой, хотя не была виновата, сама предлагала себя в постели. Хотя знала. Догадывалась.

«Я не понимаю твоих чувств, — равнодушно заметила Марибет. — Ты сыта, ты одета, полна сил и желанна для многих мужчин и женщин. Твой дух силен, твой ум крепок, ты не больна и не калека. Мне неведома причина твоих слез».

Слёзы у меня мгновенно высохли. Марибет умела излагать доводы так, что становилось стыдно за нервный срыв.

И то верно. Мозги на месте, руки-ноги целы, зла я никому не делала. Пока не делала. И уходить надо сейчас, пока не начала, потому что в моем арсенале немало грязных и жестких трюков, которыми не составит труда уничтожить слишком нежную Леону.

Надо остаться человеком.

Я ведь знала, что пришла в этот мир не для того, чтобы прожить счастливую жизнь. Судьба готовила меня для чего-то другого. Стоило мне только открыть глаза в этом мире, как я увидела руну и поняла — это она вытащила меня в этот мир. Дала второй шанс на… На что-то. Но явно не на Кальви.

Со временем чувство этой жутковатой избранности померкло, но сейчас, когда желанный кусок счастья вырвали у меня из рук, оно вновь вернулось. Руна вернулась. Проклятая руна, которая молчала последние пять лет, появилась снова.

Я с трудом заставила себя выбраться из остывшей ванны, высушила волосы артефактом, надела домашнее платье и подхватила на руки Марибет. Стресс требовал лечь в постель и как следует выспаться. Безумства лучше совершать на свежую голову. Но я была слишком задета. Сердце металось раненной лисицей, и нигде не было ему покоя. Не было для нее на земле норки, чтобы пересидеть свою боль.

Размашистым шагом я прошла в кабинет, в очередной раз отмахнувшись от Ани, и села за бумаги. Следовало найти документы на выплаты за ремонт дома Верци, обоснования на некоторые личные траты и персональные банковские переводы.

Абель всегда был добр и разумен, но… Не сегодня. От сегодняшнего Абеля можно было ожидать чего угодно. В том числе и финансовых претензий по тратам на дом Венци за последние пять лет.

В дверь тихо заскреблась Аня, а когда я крикнула не входить, всё-таки вошла.

— В чем дело? — спросила озабоченно, стараясь, чтобы в голосе не звучало раздражение.

— Донна, молодой дон вернулся…

— Чудесно, и что?

Аня судорожно сглотнула и подалась вперед и зашептала:

— Молодой дон вернулся не один, с друзьями, и они поднимаются наверх. Боюсь, они идут в…

Договорить Аня не успела. Дверь распахнулась, глухо стукнув о стену.

Абель вошел первым своим фирменным стремительным шагом. А следом за ним в комнату несмело зашли Ренцаре, Леона и одна из ее подруг, чье имя напрочь вылетело у меня из головы.

Абель упал на диван, включив на полную мощь обаятельную немного испорченную улыбку, и объявил:

— Здесь самое спокойное место в доме! Мы можем перекинуться в трик-трак и выпить немного пунша, чтобы освежиться.

После, наконец, заметил Аню и потребовал:

— Неси кости и пунш доннам. Они замерзли на холоде.

Ренцаре увидел меня и совершенно побелел. Он не был дурным человеком, и да и несчастная подруга, беспомощно моргавшая глазами, явно была не рада встретить меня, так сказать, вживую. Только Леона смотрела расфокусированным взглядом, и было непонятно, видит она меня или успешно смотрит сквозь.

А после Абель, наконец, сообразил, что бедная Аня застыла как сурок, и додумался проследить ее испуганный взгляд. Несколько секунд он молча смотрел на меня, и я вдруг поняла: он знал, что я здесь. Он спросил у старика Жиля, своего камердинера, и притащил свою компанию сюда сознательно. Иначе бы пошел пить свой пунш в гостиную, как того требует этикет.

— Что ты здесь делаешь, Биче? — спросил резко.

Я давно, ещё в прошлой жизни, пережила положенные мне гормональные бури. Горечь первой любви, первое предательство, последний поцелуй, и вывести меня на эмоции было уже не просто. Но сегодня все шло наперекосяк. Абель — идеальный воин королевства гнал меня как зверя от дверей танцевального зала до этого кабинета. До офисной ловушки для глупой полевки. Как опытный хищник он знал, что добыче нельзя дать ни дня передышки. Впервые за этот год он по-настоящему уязвил меня и не хотел терять кратковременное преимущество.

Сердце у меня упало.

Аль жаждал скандала. При Ренцаре, Леоне, прислуге. И он не хотел меня унизить. Он хотел меня победить. А когда я уползу зализывать раны в свою спаленку, он снова сделается добрым и извинится наутро. Такое уже бывало. Но ещё никогда не выходило за пределы нашего дома. Это был новый виток насилия, и, увы, по личному опыту я знала, что дальше будет только хуже.

— Работаю, но я в любом случае собиралась… — уходить.

Шанса договорить Аль мне не дал.

— Уходи, — сказал резко. В темных глазах загорелось болезненное удовольствие. — И принеси, наконец, чертового пунша. В этом доме ничто не работает как надо.

Принеси пунш. Словно я в этом доме не хозяйка, а прислуга на побегушках у испорченного мальчишки.

Черная ядовитая дыра расползалась в груди. Я больше не могла контролировать ее.

Ренцаре и эта подружка застыли каменными статуями, словно тоже чувствовали ползущий между мной и Абелем электрический ток. Проиграет тот, кто схватится голыми руками.

— Конечно, — сказала ровно.

Подхватила бумаги, но пройти не смогла. Абель просто вытянул ноги в проходе. Вариантов у меня было немного. Переступить или обойти, но Абель, конечно, сделал выбор за меня.

— Я ещё не представил тебе своих знакомцев, — сказал он лениво. — Ренцаре ты знаешь, а это юные донны Леона Кроцци и Ритана Буше. Леона очень хороша в музицировании.

Промолчать бы. Просто промолчать. Но удержать остро заточенный змеиный язык было выше моих сил.

— Если она очень-очень хороша, мы можем позвать ее на один из наших вечеров. Пусть она нам играет.

Абель побледнел, а взгляд небесной Леоны приобрел, наконец, вменяемую четкость. Идеальная линия челюсти некрасиво дернулась в бок от раздражения. Оказывается, воздушная пери имела голубиный слух и единицу по зрению.

А я, дура, в фей поверила. Щадила эту нежную зефирку.

— Что ты несешь? — прорычал Аль, вскакивая на ноги. — Извинись, Биче!

— За что? — удивилась я ласково. — Я принесу пунш, милая Леона поиграет нам на чем-нибудь, а Рец будет танцевать. Он лучший танцор из всех, кого я знаю.

В черных глазах поднималась знакомая мне буря. Смерч. И этот смерч уже не был тем нежным Алем, который бешено вбивал меня в белые простыни, не в силах насытиться страстью юной невесты.

— Выбирай слова, — прошипел он. — Леона — порядочная донна, и я не потерплю грязных намеков в ее адрес.

Я не смогла улыбнуться.

Аль сумел добраться до моего сердца, и я больше не могла это скрыть. Боль была такая, словно кто-то выламывал эту чертову доверчивую любовь из груди ломом.

А следом накатила ледяная пустота. Не присущая мне от природы уравновешенность, а ровная офисная прохлада. Стекло, сквозь которое не может пробиться ни одна бактерия.

— Порядочные донны не ездят глухой ночью с двумя пьяными и к тому же помолвленными донами к ним домой, — сказала бесстрастно.

Абель окончательно взбесился. Превратился в злую черную бурю, лишь внешне сохранявшую человеческую форму. Окаменел, чтобы не сорваться. Рот искривился в злой усмешке.

— Не тебе говорить о порядочности, моя милая деревянная суженая.

Дурацкое детское прозвище, которым Абель называл в детстве свою маленькую навязанную невесту. В Италике их часто звали деревянными, что означало консервативный принужденный брак. Я эти счастливые времена не застала, слава Веде, а вот тело ещё помнило. Встряхнулось, как обиженный пес, пыхнуло болью и жарким мимолетным протестом. Я подавила его не глядя.

— В отличие от тебя, донна Леона о тебе не сказала ни одного дурного слова, — его голос звучал тихо и сумрачно. — Она добра и красива, и многие в свете о ней злословят из зависти. Даже ты не удержалась. Любой мужчина будет счастлив назвать ее своей женой.

— А, — сказала с олимпийским спокойствием. — Ясно. Ну тогда женись на ней, и дело с концом. Лучшей партии тебе не найти.

Абель взглянул на меня с подозрением. Опасался, что я на почве ревности тронулась умом. После зло рассмеялся.

— Нас связывает помолвка, моя дорогая Биче. Контракт, прописанный в завещании. Я вынужден взять тебя женой, сколько ни тяни, сколько ни бегай, если не хочу лишиться титула и состояния. Ты в плену меня держишь.

— В завещании сказано не так, — поправила ровно. — «Помолвка длится, покуда не завершится браком или же сторона Венци не откажется от неё в одностороннем порядке». Сторона Венци откажется.

— Мы пойдем, — Рец, белый как простыня, без всякой нежности выпихнул из кабинета сначала такую же белую подругу, а следом и Леона. Последняя вырвала руку и прошла к двери сама, бросив на меня взгляд ферзя на съеденную пешку.

Аня рванула за ними, словно сдавала норматив по кроссу. Хлопок двери отозвался головной болью.

Абель не отреагировал внешне, но я слишком хорошо его знала. Видела, как он отпустил звериные рефлексы: приобретенную на войне ярость, жесткость и возведенное в абсолют ослиное упрямство. Когда-то это были его лучшие качества, которые он пускал в работу, вытаскивая свое графство из долгов. Хорошая злость в работе, упорство там, где отступало большинство, жесткость в принятии решений.

Почему все это в один миг обрушилось на меня?

— Поздравляю, милая, ты, наконец, сумела привлечь мое внимание, — он тихо и неожиданно жутковато засмеялся.

Буря стихла, не начавшись. Абель смотрел на меня настороженным, полностью трезвым взглядом. А ведь и верно. Если задуматься, сила драконьей капли в нем такова, что алкоголь растворяется в крови за десять минут. Он роту перепьет и не запьянеет.

С отстраненным удивлением я вдруг поняла, что Абель прекрасно себя контролирует. Ушла буря напоказ. Здесь, наедине, он сбросил маску молодого самца, утомленного передравшимся за него цветником, и стал самим собой. Крепким дельцом и опасным воином, которого и драконы обходили стороной. Его так и прозвали. Смерчем. Он был скоростным магом, который убивает с одного удара.

Аль никогда не был глуп. Он всегда вел дела осторожно, даже если выглядел легкомысленным мажором. Не так ловко, как я, но надежно, вдумчиво.

Война ли сделала его таким? Или война только позволила ему отпустить на свободу личных демонов, которые долго сидели на привязи.

Я думаю, второе. Люди не меняются. Они просто шифруются хорошо.

Я посмотрела мимо Абеля в зеркало у двери. Оно так удобно видело напротив белого, как мел, лица.

Блеклая. Потускневшая. Погасшая, как свечка, которую хватанули за фитиль мокрыми пальцами. Ещё утром я была собой, а Абель всего несколькими словами сломал меня, как капризный ребёнок ломает куклу. Без особых причин. Захотелось ему, вот и сломал.

— Разумеется, я женюсь на тебе, — голос Абеля звучал, словно издалека. — Ибо долг превыше любви. Но отныне тебе следует знать свое место. Я хозяин Кальви, ты — насильная жена, хозяйка статусу и телу, но не моему сердцу. Прими это и смирись, как смирился я. Мы будем крепкой парой. А теперь иди спать. И больше не ходи в мой кабинет без разрешения. Негоже бабе лезть в мужские дела.

Я растянула рот в совершенно мертвой улыбке, все ещё глядя в зеркало.

— Больше не буду.

Обошла Абеля косым полукругом, чтобы ни дай бог не коснуться даже рукавом, и быстрым шагом вышла из кабинета.

Моя комната находилась на первом этаже, где обычно располагаются комнаты слуг и рабочие помещения. Когда я только переехала, это стало одним из способов указать мне место. Место декоративной болонки у хозяйских ног. Надо мной и слуги в те дни посмеивались. Потом, конечно, перестали, ведь это я, а не Абель, платила им зарплату. Доставала редкие лекарства, давала приют их родне, чьи дома разорила война, выплачивала долги. Абель, последние пять лет живший здесь редкими наездами, никогда не спрашивал, откуда мясо на столе, хотя больше двух третей домов в округе питались морковным пудингом и тыквенной кашей.

С тех пор прошли годы, а комната так и осталась на первом этаже.

Рука даже не успела коснуться перил, когда кто-то мягко обнял меня за плечо.

Я резко обернулась.

За спиной стояла тетка Лоранца в кружевном чепце и хлопковой сорочке.

— Что случилось, милая Биче? — она подслеповато сощурилась на яркие коридорные огоньки. — Вы так шумели. Неужто снова разругались с Алем?

Я равнодушно повела плечом. Меня больше не касалось это «разругались». Аль — моя мертвая мечта. Дом — полная чаша, дети — двое сорванцов и маленькая принцесса, разноцветные рыбки в садовом прудике, белая скатерть на чайном столике льется по ветру, словно собирается убежать. И чтобы ивы склонились к воде зеленой гривой. И чтобы день был непременно солнечный.

Не сбылось.

— Я… Я непременно его пожурю, этого мальчишку, ты только скажи.

Голос у старой Лоранцы еле слышно надломился.

Лоранца такая же приживалка в клане Кальви, как я, только без надежды стать хозяйкой дома. Жена брата предыдущего графа. Беститульная, безземельная, беззащитная, как воробушек. Она только во время войны и обучилась паре нехитрых наук: стирке и готовке.

Так что пожурить Абеля на правах доброй родственницы она, конечно, может. Но как бы под горячую руку не попасть.

Абель всегда был добр к тетке, но… Последний год изменил его до неузнаваемости.

— Не стоит, — сказала мягко. — Мы помирились уже. Я сама была виновата.

Неспешно спустилась по лестнице, гася за собой коридорные огоньки. Привычка к экономии въелась на подкорку и владела мной больше, чем я ею. В полной темноте, ориентируясь на мускульную память, вошла в комнату и заперла за собой дверь. Прислонилась спиной к холодной стене, глядя в распахнутое окно на вымокший от короткого ночного дождя сад.

Мое место силы. Место любви. Место покоя.

Присутствие Марибет я чувствовала, как часть собственного тела. Она сидела на кровати, уставившись круглыми глазами в темноту.

— Он сказал, мы будем крепкой парой, — подошла к окну, уперевшись ладонями в стол, заваленный отчетами, книгами и хозяйственными тетрадками.

Он будет пить и водить женщин, как делает немало донов в наших краях, а я плакать ночами, а утром вставать с головной болью и вести дела. Буду улыбаться и лгать в глаза. В отличие от жен других донов у меня не будет прав даже устроить истерику. Почему-то именно последняя мысль доводила меня до полного безумия. Мысль, что я не просто не имею права на скандал, а что я не имею права даже хотеть этого скандала.

Единственная женщина, которая может достойно жить в таких условиях и не иметь претензий — это покойница.

Любая серая мышь, даже будучи бесприданницей и дурой, даже будучи не влюбленной в своего мужа, рано или поздно сорвется. Потому что хозяйка дома — это не про любовь. Это про власть. И сердце мужа, гуляющее по постелям зефирок и фей — прямая угроза этой власти. Угроза благосостоянию, статусу, детям, рожденным в браке.

Я повернула голову к Марибет.

— После десяти лет помолвки мне открыто предложена роль пластиковой игрушки на свадебном пироге.

В моем голосе уже не было горечи. Была легкость.

«Разве ее не выкидывают, когда приступают к десерту?» — педантично уточнила Марибет.

Выкидывают.

В том-то и дело.

Яростный гнев, тщательно подавляемый долгие годы, вырвался в коротком ударе. Я швырнула в стену хрупкую вазу-лимонницу, в которой хранила вместо фруктов конфетки, перьевые ручки, чернила и карандаши. Черное пятно сразу же расползлось по стене от разбитого пузырька. Ваза рассыпалась на постели сахарным крошевом.

Потом смахнула со стола все отчеты, все тетради, всю документацию и яростно изорвала каблуками. И пластиковая кукла умеет кусаться в предчувствии своего падения.

«На меня, красавицу, не попади», — предупредила Марибет.

Она спряталась под одеяло, но голос ее отчетливо звучал в голове.

Я выволокла из шкафа коробку с памятными вещицами, бросила на середину пола и с размаху наградила разрядом сырой силы. Маленький костерок мгновенно взвился до потолка, жадно поедая предложенное лакомство: письма, подаренные безделушки, прядь волос Абеля, засушенные цветы. Хлебные крошки, по которым был пройден долгий путь от двух испуганных, враждебно настроенных друг к другу детей до ласковых любовников.

И обратно.

Погружать комнату в кокон безмолвия я научилась ещё в те дни, когда только приехала в дом Абеля, поэтому святотатство происходило в тишине. Я сама не слышала грохота разбитых ваз, стона разбитого стула и даже запаха сожженных вещей не чувствовала.

Аль меня не просто уничтожил. Он меня разрушил до основания. Вытащил на белый свет мои детские, бережно хранимые мечты и разбил, как я разбила лимонницу. Столько сил, столько труда и радости — в один удар.

Спустя девять лет, десять месяцев и одиннадцать дней я оказалась в нулевой точке оси координат. Возможно, откажись я в свои неполные пятнадцать от этой помолвки, моя жизнь сложилась бы иначе, но… Я взяла эту помолвку за основу. Поставила на кон свой ум, свои время и сердце.

И проиграла.

Такое бывает при высоких ставках.

К середине ночи я утомилась настолько, что меня хватило только чтобы скинуть засыпанное стеклом и разбитым фарфором одеяло и завалиться в кровать. Прямо в домашних туфлях и платье. Несколько секунд смотрела на сияющую от радости руну на потолке, а после бестрепетно повернулась носом в стенку и заснула.

Утром я проснулась помятой, но неожиданно спокойной и даже счастливой. Я с каким-то священным ужасом поняла, что последние десять лет ходила на цыпочках и дышала в полвдоха, стараясь угодить своему высокопоставленному жениху. Давила инстинкты, носила маски не по размеру. Угодничала, как официантка перед денежным клиентом.

И сейчас, здесь, внутри полностью разрушенного мира я, наконец, могла дышать. У меня больше не было хозяина.