ГЛАВА 6

Ночь кралась по коридорам замка, проскальзывала в окна, играла с лунным светом. Она заглядывала в богато обставленные покои хозяйского этажа и жалкие комнатушки слуг, подсматривала за бодрствующими и навевала сны спящим. Вот только у меня сна не было. В голове мысли роились, душу воспоминания мучили, на сердце камень лежал, и давил, давил…

То, что арн меня способной на убийство счел, жгло внутренности каленым железом. Неужто поверил, что вред причинить желала? Неужто хотел узнать, на что ещё пойду, как с ним расправлюсь?

Нет, умом я его понимала, но все равно на душе было обидно и горько. Ох, какая ж нелегкая угораздила меня в графа влюбиться? Почему именно рядом с ним мое сердце бьется так сильно, как никогда прежде?

А ведь раньше я думала, что люблю Дамира. Мне нравились его поцелуи, тепло объятий, ласковые руки. И будущее виделось простым и понятным: пройдет чуть меньше года и мне исполнится семнадцать, а там и обучение к концу подойдет, и мы с Дамиром поженимся. И будем жить так, как жили отец с матушкой – мирно и счастливо, в любви и согласии. Матушка говорила, что истинные чувства такими и бывают, что они должны радость и покой в душу приносить.

А вот сейчас я совсем другую любовь узнала – мучительную, горькую, безнадежную. И безудержную. Умом понимаю все, а с сердцем сладить с каждым днем все труднее. Вижу арна, и внутри все обмирает, кажется, душу рагжу отдам, только бы он рядом был, только бы посмотрел на меня этим взглядом своим особенным, от которого у остальных волосы дыбом встают.

Я утерла мокрые щеки, поправила набитую соломой подушку и закрыла глаза. Не буду об арне думать. Не хочу. Слишком много всего на душе скопилось. Вот наступит утро, тогда и разберусь, что к чему. Нечего мучить себя мыслями тяжкими.

Ночь будто того и ждала: подобралась ближе, укрыла темными руками-крыльями, завела песню колыбельную, ту, что матушка мне в детстве пела, заурчала кошкой ласковой. И сон навеяла – яркий, правдивый, живой, из моего благополучного и счастливого прошлого.

Мне снилась родина. Широкие центральные проспекты и узкие окраинные улочки, просторные площади и белоснежная набережная, главный храм Создательницы и многочисленные церквушки и часовни. Я снова видела выложенную красным камнем площадь Архайне и затейливо украшенное каменным кружевом здание городского собрания. Ощущала тепло летнего дня, моего лица касались солнечные лучи. Они ласкали, давали жизнь и надежду, грели застывшее в вечной сырости Стобарда сердце. Ветер, долетающий с моря, нес аромат соли, водорослей и жареной кратицы – мелкой рыбешки, что в изобилии водилась в прибрежных водах. Я даже слышала громкие голоса рыбаков, починяющих сети, скрип лебедок в порту, выкрики мальчишек-носильщиков и визгливый смех торговок, продающих жареную рыбу и креветок.

А потом все изменилось. Видение приморского города исчезло, ускользнуло, как мое недавнее счастливое прошлое, а меня утянуло в непроглядную темноту, в холод и мрак иной реальности, в узкие катакомбы какого-то подземелья.

Я спала. Знала, что сплю, но видение было таким реальным! И ощущения от него – тоже. Руки озябли, тело покрылось мурашками, сердце стучало все быстрее и быстрее, казалось, еще немного, и оно выпрыгнет из груди. Мимо проплывали неровные стены, забранные решетками крошечные полукруглые окошки и низкие своды, а меня все несло куда-то, тянуло неведомой силой. А потом, в один миг, все прекратилось. Я ощутила под босыми ногами ледяной каменный пол и увидела огромное красное пятно. Оно мерцало на одной из стен, с каждой минутой становясь все больше. Мать-Создательница! Куда меня занесло?

Я огляделась по сторонам. Пещера показалась знакомой. Неужели Белвиль? И в тот же миг тишину нарушил знакомый настойчивый стук. Он шел из-за стены, звал меня, просил… О чем? Я не понимала. Не понимала, но чувствовала, что в этом звуке нет угрозы. В нем была мягкая мольба и что-то такое, что тянулось к моему сердцу и умоляло о помощи, как мог бы просить потерявшийся ребенок или немощный старик. Стук становился все сильнее, громче, настойчивее. И я сдалась: приложила руки к светящимся камням, закрыла глаза и попыталась рассмотреть стену внутренним зрением. Передо мной оказалась плотно переплетенная решетка. Она выглядела монолитной, но пальцы уже ощупывали призрачные квадраты, отыскивая замок. Откуда-то я знала, что он непременно должен там быть.

И я его нащупала. Тонкий, незаметный, скрытый от посторонних глаз. Он медленно растаял под моими ладонями, стена поддалась, стала мягкой на ощупь, и каким-то образом я прошла сквозь нее и оказалась в узком, похожем на длинный тоннель коридоре. Его стены и пол мягко мерцали и пульсировали в такт раздающемуся стуку. Они будто подталкивали меня вперед, заставляя идти все быстрее, и я уже почти бежала, а проход так и не заканчивался. Он вел меня все дальше, неуклонно уводя куда-то вниз, в глубину горы, на которой стоял Белвиль.

Коридор закончился внезапно. Только что я шла по мягко пружинящему полу, и вот уже стою под сводами огромной пещеры, в центре которой находится большой неровный камень, от которого и расходится тот самый загадочный звук. Я сделала шаг, другой, а потом остановилась и огляделась.

Высокие своды терялись в темноте, напоминая купол монастырского собора, стены отсвечивали красноватым светом, в них виднелись круглые отверстия, а за ними – коридоры, точно такие же, как и тот, что привел меня сюда. А внутри камня все раздавался загадочный стук – ровный, убыстряющийся с каждой минутой, и пол дрожал под моими ногами, отзываясь на этот настойчивый звук. Он звал меня. Просил подойти и прикоснуться. Умолял. И я не смогла противиться призыву. Подошла, протянула ладонь, коснулась холодной, даже ледяной поверхности и…

– Илинка! Вставай, на работу проспишь! – вплелся в убыстряющийся стук голос Златки. – Илинка! Ты слышишь?

Я открыла глаза, рывком, не совсем понимая, что происходит, села в постели и удивленно огляделась. Вокруг была привычная обстановка нашей со Златкой каморки.

– Ты чего разоспалась? – спросила соседка и зевнула.

Она сидела на кровати и расчесывала свои густые темные волосы редким гребнем. Вид у нее был заспанный и недовольный.

Я пожала плечами. Ладони до сих пор покалывало. Неужели это был всего лишь сон? Но какой реальный…

– Ох, ну и ночка выдалась! – вздохнула Златка, откладывая гребень и ловко заплетая косу. – Да и сегодня денек не лучше будет. Вчера дознаватели понаехали, полный замок, допрашивать всех будут.

У меня внутри похолодело. Как ни готовилась, а все равно новость врасплох застала.

– Как бы беды не вышло, – не унималась Злата. – Господам-то что? Выкрутятся, как всегда, а нам отдувайся. Не слышала, где яд нашли? – спросила она. – Дан Кражич ничего не говорил?

Я отрицательно качнула головой, думая о том, успели дознаватели бумаги работников просмотреть, или не до того им было?

– Если отраву в вине найдут, это ещё ничего, – не унималась Златка. – А вот если в еде, так ведь всех кухонных допросами замучают. Ох, лишеньки! – пригорюнилась она. – А ну как помрет хозяин? Что ж с нами-то будет? Где работу искать?

Я только усмехнулась. Эк Златку из стороны в сторону швыряет! То допросов боится, то из-за работы беспокоится. А на арна ей плевать: выживет, не выживет – какая разница?

Я невольно сжала кулаки.

– Что? – повязывая фартук, спросила соседка, а я в который раз подивилась тому, как легко она мои мысли улавливает. – Только жизнь налаживаться стала, и на тебе! А я уж было понадеялась приданое собрать, с такими-то деньгами.

Златка расправила складки форменного платья, провела ладонями по крутым бедрам и снова вздохнула.

– Как думаешь, если арн помрет, разрешат нам одёжу себе оставить или заберут?

Златка вздохнула.

– Вот, вроде, и страшный лорд Штефан, от одного взгляда мурашки бегут, а хозяином хорошим оказался. И одел, и денег дал, да и еды больше стало, видала, сколько Богдана всего на стол выставляет? Раньше одну похлебку ели, а теперь и разносолы всякие, и мясо когда-никогда перепадает. А если арн помрет, где работу искать?

Я не ответила, продолжая раздумывать над своим ночным видением. Паница учила, что к снам нужно относиться внимательно. Иногда среди них вещие попадаются. Может, и мой из таких?

– Какая-то ты сегодня странная, – задумчиво покосилась на меня соседка. – С тобой все нормально? – подозрительно спросила она.

Я только кивнула и принялась приводить себя в порядок. Толку что-то Златке объяснять, если сама не понимаю, что со мной происходит? Сон этот, стук, который меня преследует, камень, под руками оживший, зов, что в сердце тонкой серебряной змейкой вьется…

Умывшись, торопливо натянула платье, заплела косы и зашнуровала новые ботинки.

– Ох, до сих пор не верится, какие платья справные нам сшили! – не унималась Златка. – Обидно будет, если отберут.

Я только вздохнула. Одежда – последнее, о чем стоит переживать, уж я-то это знала.

– О, третий удар уже! – заслышав колокол, встрепенулась соседка. – Идем, а то опять Салта орать будет.

Златка прихватила платок и потянула меня вон из комнаты.

***

Штефан

Замок был похож на угрюмое воронье гнездо, обитателей которого согнали с насиженного места. Дворецкий, экономка, слуги – все они суетились, дрожали за свою шкуру, боялись и одновременно сгорали от любопытства. Штефан ловил на себе жадные, трусливые взгляды, и видел в них один общий вопрос: – «Как же ему удалось выжить? Неужто арнам и яды не страшны?».

Он усмехнулся. Если бы так и было… Нет, он всего лишь использовал сонный корень, чтобы всех в заблуждение ввести. Нужно было создать иллюзию мнимого отравления, понаблюдать за окружающими, чувства и мысли их узнать. И ведь купились. Поверили.

Хотя, разубеждать он никого не станет. Пусть знают, что хозяина не убить. Может, попыток меньше будет? Или же они станут изощреннее?

Кстати, насчет попыток. Что все-таки значит тот лоскут, что девчонка за картину спрятала? И что за символы на нем вышиты? Он таких никогда не видел. Оберег? Смертельное заклятие?

Он расправил белую ленту и разгладил ее рукой, вглядываясь в тонкую, едва заметную вышивку.

– Ваше сиятельство, а откуда это у вас? – вкрадчивый голос дознавателя Зданича заставил отвлечься от непонятных символов.

– А вы знаете, что это? – вопросом на вопрос ответил Штефан и поднял взгляд на Главу имперских ищеек.

– Вы позволите?

Зданич придвинулся ближе и протянул руку, и Штефан поймал себя на том, что не хочет отдавать ему вышивку девчонки. Свербело что-то внутри, не доверяло чужаку.

Преодолев внутреннее сопротивление, он придвинул кусочек ткани дознавателю.

– Интересно, – пробормотал тот, разглядывая искусные стежки. – Полагаю, это какой-то оберег, навроде тех, что на побережье делают. В наших местах такие редко встретишь. Кто вам его дал, милорд?

В глазах Зданича зажегся холодный огонек, который совсем не понравился Штефану. Вспомнилась хрупкая фигурка, взгляд доверчивый, что умеет в душу заглядывать, руки, в которых игла ловко мелькает… Нет, с девчонкой он сам разберется, негоже ее этим гиенам на растерзание отдавать.

– Бывшая зазноба подарила, – хмыкнул он, забирая из рук дознавателя ленту и небрежно засовывая ее в карман. – Сказала, на удачу.

– Что ж, удача лишней не бывает, – задумчиво произнес Зданич, буравя его колким взглядом.

Ох и не любил Штефан такие взгляды! Сразу вспоминались имперские прихвостни, что при штабе армии ошивались, рожи их мерзкие, вопросы двусмысленные, без которых ни один военный совет не обходился, носы длинные, любопытные, и доносы, что императору под покровом ночи передавались. Сколько вытерпеть пришлось, сколько сил потратить, чтобы людей своих защитить. Вместо того, чтобы о боевых сражениях думать, он бумажные вел, писал, доказывал, что измен в его армии нет.

Штефан прищурился, глядя на Зданича. Завелся дознаватель, почуял, что не все с оберегом гладко, взял след.

– Так что там с ядом? – спросил Штефан, желая отвлечь ищейку.

Его люди – это его забота. Сам разберется и с девчонкой, и с лоскутом, ее руками расшитым.

– А с ядом, Ваше сиятельство, не все так просто, – ответил Зданич и осторожно коснулся темного флакона, в котором остатки смертельного зелья плескались. – Зоран признался, что яд ему наместник Старкона дал, а лорд Стрен утверждает, что впервые эту склянку видит. И следов его на флаконе магический троум не выявил. По всему выходит, что предъявить наместнику можно разве что нападение на Ваше сиятельство, но и это под вопросом. Любой суд учтет, что вы были под воздействием яда, и вам вполне могло померещиться, что наместник хотел вас убить.

– А свидетели?

– Помилуйте, милорд, ну кто поверит слугам? – тонко улыбнулся Зданич, и Штефан в который раз пожалел, что приходится иметь дело с имперскими гиенами. У тех всегда все навыворот получается, и страдают от их произвола только слабые, а сильные да богатые откупаются, уходят от наказания и живут припеваючи.

– Значит, нападение на графа и бывшего командующего императорской армией останется безнаказанным?

В душе плеснулась горечь, и он позволил зверю выглянуть из глаз.

Дознаватель ощутимо поежился.

– Что вы, Ваше сиятельство, – тут же залебезил Зданич. – Виновные обязательно понесут наказание. Вот, Зоран, например. Он ведь сознался, так ему и отвечать.

Штефан задумчиво посмотрел на имперца. Что ж, значит, придется решать вопрос по–другому, без привлечения закона, так, как во время войны с врагами разбирался. Прав был Бранко – мирная жизнь ничем от привычной им не отличается, те же битвы, только оружие иное. Друг сразу предлагал не тянуть, а самим справиться, но ему захотелось посмотреть, как закон сработает. Что ж, посмотрел. И понял главное: ниточки все наверх ведут. Стрен – всего лишь пешка, исполнитель, а вот инициатор его смерти повыше сидит, и достать его сложно будет. Но он достанет. Найдет способ, уберет врага, надо только обдумать все и подготовиться.

От этой мысли на душе посветлело. Стоило принять очевидное решение, как все встало на свои места, и Штефан почувствовал, что снова управляет своей судьбой. Как ему ни хотелось остаться в стороне от дворцовых интриг, как ни надеялся скрыться от тени императора, только не выйдет уже. Нужно принимать бой. А воевать он любит. Наверное, это единственное, что он любит и умеет.

– А Зоран не говорил, чем я ему помешал? – спросил Штефан, уже спокойно глядя на дознавателя.

– Он признал, что хотел род Кронов истребить, освободить Стобард от гнета господарского, – ответил тот.

– Вона как, – хмыкнул Штефан. – Освободитель, значит? Радетель человечества?

Это гиены хорошо придумали. Наместники в стороне, а виноват бунтарь-одиночка. Только вот непонятно, как отравитель в его комнату пробрался? И откуда привычки его знает?

Он посмотрел на дознавателя и поднялся из-за стола.

– Что ж, раз преступник найден, я вас больше не задерживаю. Вот, это вам за труды, – Штефан достал из ящика мешочек, в котором было пятьсот стависов, и протянул его Зданичу. – Благодарю за помощь.

– Но мы должны остаться и допросить всех слуг, – уперся дознаватель. – Может, у Зорана сообщники были, вот хоть те же лакеи, или кухонные девки. Кто-то же отраву в вино добавил? И потом, мы только приехали, еще и не разобрались толком…

– Не трудитесь, дан Зданич, – оборвал его Штефан. – Думаю, дальше мы и сами справимся.

Не хватало еще терпеть в своем доме имперских ищеек дольше положенного! Знает он, как они работают. Перебаламутят весь Белвиль, поставят все с ног на голову, запугают прислугу, съедят все припасы, и никакой силой их из замка не выставишь. Нет, нужно сразу выпроваживать, пока во вкус не вошли. А со своими он и сам разберется.

Штефан тяжело оперся о стол и снова позволил зверю проявить себя, выглянуть из глаз, расцветить их алым.

– Как скажете, Ваше сиятельство, – тут же покорно склонил голову Зданич.

Что ж, дознаватель ему попался опытный. Знает, когда нужно отступить.

– Вас проводят до Старкона, – сказал Штефан и позвал: – Бранко!

– Да, милорд, – в дверь тут же протиснулся Кражич.

Лицо друга было напряженным. Бранко не хуже его знал, что от дознавателей больше вреда, чем пользы, и был настороже. Стоял за дверью, сигнала ждал.

– Вели накормить наших гостей, – велел Штефан. – И выдели им сопровождение до города.

Он хотел быть уверен, что имперцы не останутся поблизости и не будут чинить препятствий с дальнейшим расследованием.

– Хорошо, – кивнул Бранко.

Друг всегда понимал его с полуслова. Чувствовал. И ни разу не ослушался, даже если и не разделял его убеждений.

– Прошу за мной, дан Зданич, – обратился Кражич к дознавателю. – Ваши люди ждут в столовой.

Штефан не сумел скрыть усмешку. Молодец, Бранко. Не позволил гиенам по дому шастать, собрал всех в одном месте, отрезал от остальных обитателей Белвиля.

– Стол уже накрыт, все только вас ожидают, – выпроваживая гостя из кабинета, прогудел Кражич.

– Бранко! – дождавшись, пока узкая, обтянутая черной хламидой спина дознавателя исчезнет за дверью, позвал друга Штефан.

– Да, милорд?

– Вызови ко мне девчонку, что за мной ухаживала.

– Илинку? – в голосе друга послышалось напряжение.

– Именно, – кивнул Штефан.

– Хорошо, – после секундной паузы ответил Кражич и вышел за дверь, а Штефан достал из кармана небрежно скомканный клочок ткани и, сев, расправил его на столе и принялся рассматривать искусно вышитый орнамент. Занятная вещица. Стежки все ровные, тонюсенькие, один в другой перетекающие и словно бы переливающиеся теплым светом. Он даже ощутил это тепло. Вроде, и не должен бы магию чувствовать, но на миг ему показалось, что на лицо падают солнечные лучи, а в ушах звенят детские голоса и слышится шум прибоя. Значит, все-таки оберег. Правду Зданич сказал, не обманул. Вышитая удача. Да, непростая девчонка, ох какая непростая… И в замке его не просто так оказалась.

Короткий стук в дверь заставил Штефана оторваться от созерцания замысловатого узора.

– Войдите! – отозвался он и откинулся на спинку кресла, глядя, как в кабинет проскальзывает служанка.

«А поклон-то мог быть и пониже», – отметил он и тут же поймал себя на мысли, что не прочь полюбоваться прелестями юными, что в скромном вырезе платья едва видны. Но ведь видны же? И воображение будят, и в руки просятся…

Штефан нахмурился. Да что ж его на этой странной девчонке заклинило? Точно, приворожила. А иначе как объяснить, что целыми днями только про нее и думает? Стоит вон, глазами своими бездонными смотрит, душу выворачивает, а ему хочется за руку ее дернуть, подол задрать и...

– Садись, – отмахнувшись от заманчивых видений, приказал он и придвинул служанке бумагу с пером и чернильницу. – Пиши.

А в ответ – красноречивый взгляд. Что ж она так смотрит-то? Права Салта, этой и языка не нужно, все глазами скажет.

– Что писать? – озвучил он безмолвный вопрос. – Все. Кто такая, кто твои родители, как оказалась в Белвиле, откуда грамоту знаешь, где вышивать училась и зачем эту тряпицу за раму портрета спрятала, чего добиться хотела? Что застыла? – хмыкнул он, заметив, как заледенело лицо девчонки. – Пиши.

Штефан надавил голосом и придвинул бумагу еще ближе, вынуждая служанку подчиниться.

Та упрямо закусила губу, посмотрела на него с непонятным раздумьем и взялась за перо. А он наблюдал, как быстро заполняется ровными буквами лист и не мог отделаться от мысли, что где-то в глубине души хочет, чтобы объяснение оказалось правдивым, сняло все подозрения и позволило бы ему… Что позволило? Да все. На миг он представил, что можно было бы сделать с этой девочкой, с губами ее спелыми, с телом нежным, что недосказанностью дразнит, с грудью, что в вырезе платья мелькает, прелестью своей манит. Плоть тут же откликнулась, дыхание потяжелело, и зверь насторожился, подошел ближе, принюхался, заворчал неодобрительно. Рагж!

Штефан, не отрываясь, смотрел на склоненную головку, на ровный пробор, на тяжелые косы, что до самой талии спускались, и ему хотелось снять вплетенные в них веревочные завязки, растрепать темные локоны, в губы сочные впиться, выпить их сладость, вкус распробовать…

Девчонка, словно прочитав его мысли, оторвалась от бумаги и подняла взгляд – такой чистый и безмятежный, что он тут же мысленно отвесил себе затрещину. Нашел, о чем думать! Мала она еще, чтобы голод зверя выдержать. Тому бабы крепкие нужны, сильные, опытные, которые знают, чего от них мужчина хочет и готовы страсть разделить, не осторожничая. А с девицами одна маета да глупые сантименты. Разве сможет эта девчонка дать ему то, чего он ждет? Разве сумеет понять, что он чувствует, на что надеется?

Штефан посмотрел на бумагу.

– Написала? – нарочито грубо спросил он, пытаясь избавиться от непонятного притяжения. – Давай сюда.

Лист оказался у него в руках. И снова он поразился, что безродная служанка грамоте обучена и изъясняется складно, не задумываясь, и мысли легко в слова превращает.

– Значит, ты сирота, выросла при монастыре из милости? – пробежав глазами по ровным строчкам, спросил он. – И монахини тебя читать и писать научили. А вышивка? Тоже научили? Это где ж такие сестры добрые, что задарма крестьянскую девку во все премудрости посвятили?

Взгляд синих глаз потемнел. Понятно, сердится. Не хочет тайны свои раскрывать. Но и он отступать не намерен.

– Или ты не крестьянка?

Ишь, как головой замотала. А косы-то так и скачут за спиной, в руки просятся…

Штефан и сам не заметил, как пальцы потянулись к темным змейкам. А они ведь и на ощупь, как живые. Гладкие, что шелк, тяжелые. Он провел ладонью по всей длине, коснулся мягких завитков на шее, спустился к плечу... А девчонка под его руками замерла вся, застыла, затаилась, даже дышать перестала. И взгляд на него вскинула, а в нем… Ох, и ударило его, закрутило, утянуло в глубь синюю!

Забыл, о чем спрашивал, обо всем забыл, утонул в глазах колдовских-погибельных. Еще немного, и…

– Уходи, – пересилив себя, просипел он. – Убирайся!

А на руках уже когти появляются, и зверь под кожей бьется, рычит, крови требует… Штефан едва сдержался. Из последних сил оттолкнул девчонку к двери и рявкнул:

– Вон пошла!

И та, наконец, очнулась от своего ступора, дернулась, как от пощечины, и из кабинета выскочила.

Штефан вздрогнул. Грохот захлопнувшейся двери резанул по сердцу и привел его в чувство.

Рагж… Что с ним не так? Никогда раньше не терял контроль над зверем, а как приехал в родовой замок, так сладить с ним не может, будто взбесился страж его, с ума сошел. Или это он? Он с ума сошел? А как ещё назвать то, что в душе и в сердце творится?

Штефан с силой потер лоб, пытаясь избавиться от навязчивого видения ладной фигурки, лица чистого, глаз прозрачных. И ведь все насмарку, толком и допросить не смог, забылся. Как заглянул в синь бездонную, так и пропал.

Он выругался и смял исписанную аккуратным почерком бумагу, но потом одумался. Расправил, даже руками разгладил и снова вчитался в ровные строчки.

«Я сирота, подкидыш, воспитывалась при монастыре из милости. Когда подросла, сестры обучили меня своему искусству, и я помогала им вышивать обереги на продажу. Три года назад монастырь сгорел, матушка-настоятельница погибла, сестры разошлись по другим обителям, и я осталась одна. Сначала перебивалась случайными заработками, жила на улице, а потом добрые люди подсказали, что в Алмазном краю можно работу найти. Я в обоз напросилась, что в Стобард отправлялся. А уже оттуда в замок пришла. А вам оберег вышила, потому что помочь хотела, за жизнь вашу испугалась».

Штефан хмыкнул. По виду правдиво, но внутри все равно сомнение гложет, не дает поверить в слова складные, бесхитростные. Но и во лжи ее не уличишь! Молчит девчонка, ни слова из нее не выжмешь. Ни звука. И ведь не притворяется. Он тогда специально руку ей вывернул, проверить хотел, закричит или нет. Не закричала. Побелела вся, губу прикусила и глазищи свои на него подняла, а там… Он поморщился. Нет, не сможет он больше боль ей причинить. Вроде, в плече у нее хрустнуло, а ножом у него внутри полоснуло. Вот и пойми, с чего. Не иначе, магия какая. Недоговаривает служанка. Не просто она обереги вышивала, видать, и наговоры знает. Да и как не знать? В приморских монастырях издавна две веры исповедуют: имперскую и местную, древнюю, от дедов и прадедов идущую. А та и наговорами богата, и шептаньями, и приворотами незаконными. Наверняка девчонка не один из них в памяти хранит.

Он отложил бумагу в сторону и задумался. Невеселое ему наследство досталось, маетное. Дворецкий с экономкой мутные, что твое болото, слуги себе на уме, стража – сброд сплошной, ни на что не годный. Выгнать бы всех к рагжу, да ведь где лучших взять? И жалко их, дурней. Сколько лет в замке болтаются, считай, частью Белвиля стали. Правда, это не помешало кому-то из них смерти ему желать.

Штефан откинулся на спинку кресла и уставился в окно. Утренний туман уже рассеялся, оставив на стекле мелкие капли. Попробуй сосчитай. Трудная задачка. Вот и ему непросто все ниточки воедино свести. Рука потянулась к перу. Штефану всегда лучше думалось, когда он мог записать свои подозрения, воочию их увидеть. Он перевернул лист, на котором служанка признание свое писала, и принялся набрасывать имена. Стрен, Зоран, Лершик, Салта… Каждый из них мог желать ему смерти. И каждый имел возможность подсыпать яд в вино. Только вот незадача. Вино отравили не за обедом, а в его покоях, а туда посторонним ходу нет, значит, у Стрена и Зорана сообщник был, из местных, который и привычки его знал, и время удобное.

Штефан замер. Вспомнилось, как рыхлая копна к нему приходила, убедиться хотела, что он не выживет, как вопросами девчонку донимала, с каким затаенным нетерпением на него посматривала. А ведь не иначе, разведка была. Увидела, что слаб он, при последнем издыхании, и к наместнику побежала. Бранко выполнил его приказ, отпустил всех именитых гостей по комнатам, а сам в столовой слуг и мелкий люд допрашивал. Вот Стрен и повелся, рискнул дело черное сам довершить. Видать, сильно припекло, раз свидетелей не побоялся. Или… Неожиданно вспомнилось, с какой настойчивостью Салта девчонку в его покои посылала, и мысль забрезжила. А ведь нашли бы, на кого вину свалить. Кто в комнате арна убирался? Кто мог отраву подсыпать? Служанка. Это она яд пронесла, больше некому. А ухаживал за умирающим кто? Опять же, девчонка немая. Она и придушила арна, по злобе своей да скудоумию.

Штефан поморщился. Ловко придумали. Получается, Стрен яд Зорану дал, тот с Салтой договорился, а та его в покои провела. Или сама отраву сыпанула, тут по–разному может быть.

– Валдер! – позвал он.

– Да, милорд? – просунулась в дверь веснушчатая физиономия стража.

– Иди проследи, как дознаватели уедут, вернешься и доложишь.

– Слушаюсь, милорд.

Физиономия исчезла, а он снова разгладил на столе вышитую ткань. Выходит, пожалела его девчонка. Пожалела… Штефан потер лоб. Странное ощущение. Незнакомое. Надо же, больше сорока лет на свете прожил, и никто его не жалел, а тут – девчушка, пичуга мелкая, что она в жизни понимать может? А поди ж ты…

Стук в дверь прервал его размышления.

– Ваше сиятельство, уехали дознаватели, – протиснулся в комнату Валдер. – Дана Зорана забрали и уехали.

Парень замер у входа, глядя на него преданным взглядом. Все-таки у Бранко поразительный нюх на подходящих людей. Штефан всегда доверял чутью друга, и то ещё ни разу не подвело. Вот и в Белвиле, среди всех Кражич с самого начала троих выделил: Валдера, Ураса и… девчонку. Вот так.

– Приведи ко мне Салту, – велел он стражнику и снова коснулся рукой оберега.

– Слушаюсь, милорд.

Что ж, пришла пора проверить свои догадки. Он махнул рукой, отпуская стражника, поднялся из-за стола и подошел к окну, так и не выпуская из рук вышитого лоскута.

Парень исчез, а Штефан уставился на угрюмую зелень растущих внизу грабов. Ничего. Теперь от него никто не уйдет. Всех достанет: и наместника, и прихвостней его, где бы те ни находились.

***

Илинка

Я сидела в кабинете управляющего и смотрела на лежащие передо мной учетные книги. Ровные колонки цифр, твердый, угловатый почерк, короткие сокращения и непонятные закорючки в углу – дан Кражич велел провести подсчеты за прошедшую седмицу, но я никак не могла заставить себя сосредоточиться. Все мысли были только о вчерашнем происшествии.

Я думала об арне. О его подозрениях и недоверии. О пламени алом, что в глазах разгоралось. И о руках, что на моих плечах замерли. Ночь прошла, а я до сих пор прикосновения графа чувствовала, будто следы горячие на коже остались. И внутри обмирало все, при одном воспоминании о том, как арн на меня смотрел. Раньше я такие взгляды уже видела. У Дамира.

В памяти всплыли шальные темные глаза, широкая улыбка, ямочка на подбородке. Все-таки удивительно жизнь устроена. Когда-то я думала, что влюблена в своего кузена. Ждала редких встреч, радовалась его приездам в монастырь и до слез смущалась, когда Дамир пытался меня поцеловать. А жених смеялся и говорил, что маленькая я еще, неопытная, ничего о настоящей любви не знаю. Ох и сердилась же я на него. Еще бы! В шестнадцать лет я казалась себе такой взрослой. Разве можно меня с несмышленышем сравнивать? Многие мои ровесницы уже замуж выйти успели, а я чем хуже? Могу хоть завтра под венец пойти!

Я подперла щеку кулаком и вздохнула. Прав был Дамир. Ничего-то я тогда не понимала, ни в себе, ни в людях, ни в чувствах, что до самого донышка испепелить способны. Пришла ко мне любовь, да не так, как думалось. Зверем диким в душу заглянула, сердце в полон взяла, болью и горечью напоила, сладкой отравой в тело проникла. И не избавиться от нее, не закрыться, не спрятаться. Вижу арна – и обмираю вся. И хочется в глаза его, не отрываясь, смотреть. И губами губ коснуться. И руками от всех бед защитить. Ну, как снова убить попытаются?

Не верила я, что все закончилось. Не могли чужаки сами все провернуть, не сумели бы, не справились. Помогал им кто-то из местных. Но кто?

Я попыталась вспомнить, кого вчера рядом с комнатой арна видела. Дан Кражич заходил, Минка на хозяйском этаже ошивалась, а больше никого и не было. Только Салта туда-сюда таскалась, будто ей заняться нечем. Перед глазами возникло оплывшее лицо домоправительницы, и я замерла от неожиданности. А с чего это старшая в покои лорда Штефана зачастила? И зачем настаивала, чтобы я тоже там была? Уж больно настойчиво она меня убираться у лорда Штефана заставляла, даже гнева его не побоялась.

Я задумалась. И чем дольше думала, тем страшнее мне становилось. А ведь, похоже, история повторяется, и на меня снова собирались убийство повесить. Вот для чего Салта меня выбрала. Вот почему арна бояться перестала. Знала, что недолго тому править.

У меня внутри все похолодело. Лорд Стрен уехал из замка, Зорана дознаватели с собой увезли, но ведь старшая здесь осталась. Что помешает ей довершить начатое?

Я вскочила из-за стола и кинулась к двери, но на полдороге опомнилась, вернулась и набросала на бумаге свои подозрения. А потом вылетела из кабинета и помчалась к лестнице, что на хозяйский этаж вела.

– Илинка! – неожиданно послышался громкий оклик. – Ты куда так бежишь?

Я оглянулась и уткнулась в широкую грудь Владко. Тот вырос словно из-под земли и заступил мне дорогу, не пуская к лестнице.

– А я тебя везде ищу! – пробасил лакей, и его круглое лицо осветилось улыбкой. – Уже и на кухне был, и в людской.

Я махнула рукой, в которой была зажата бумага, и попыталась обойти Владко, но тот и не думал отступать в сторону.

– Да погоди ты! – хмыкнул он. – Меня дан Кражич за тобой послал, велел привести.

Я вопросительно посмотрела на лакея.

– Да почем же я знаю, зачем? – пожал могучими плечами Владко. – Ты ж у нас теперь правая рука управляющего, мало ли, чего ему от тебя понадобилось?

Лакей подтолкнул меня к выходу, но я не двинулась с места. Дан Кражич подождет, мне бы арна предупредить.

– Илинка, не дури, дан управляющий ждет, – в голосе парня послышалось нетерпение. – Куда ты собралась?

Я попыталась объяснить, что к арну иду, но Владко не захотел разбираться в моих торопливых жестах.

– Ничего не знаю, у меня приказ управляющего, велено найти тебя и привести, – ухватив за плечо, заявил лакей и потащил прочь из замка. – Да не упирайся ты, – уговаривал он. – Успеешь еще к хозяину. Узнаешь, чего дан Кражич хочет, тогда и пойдешь.

Я только вздохнула. Придется управляющему бумагу отдать, пусть сам к арну идет и с Салтой разбирается. На душе стало тоскливо. Я так надеялась ещё раз увидеть лорда Штефана, заглянуть в его глаза, предупредить… Да что там? Мне просто хотелось быть рядом с арном, дышать одним с ним воздухом, знать, что все хорошо.

– Да, Илинка, вот и выбралась ты из грязи, – идя по двору, разглагольствовал Владко. – Хорошо вам, бабам. Титьки вывалили, задом покрутили – и считай, дело сделано, добились своего. А нам потеть и рисковать приходится, чтобы в люди выбиться.

Он посмотрел на меня и добродушно усмехнулся.

– А что, Илинка, нравится тебе дан Кражич? – спросил лакей.

Я неопределенно дернула плечом.

– Да ты не смущайся, я же вижу, как наши бабы на него пялятся. Мечтаете, небось, в полюбовницы к нему попасть. А от нас носы воротите. Вот, хоть Милку взять. Раньше ко мне по ночам бегала, а сейчас в мою сторону даже не смотрит.

Владко нахмурился, и его простодушное обычно лицо стало выглядеть старше, жестче, в нем появились какие-то незнакомые черты, и мне неожиданно стало не по себе. Незнакомец, что шел со мной рядом, будил в душе забытое уже чувство опасности. Как он сказал? На кухне меня искал? Но ведь управляющий знал, что я в его кабинете. Если бы он послал лакея…

Я почувствовала, как внутри все похолодело. Мать-Создательница. Вот оно, недостающее звено преступной цепочки. Вот кто с бандитами заодно был!

Я с отчаянием покосилась на спуск в подземелье и попыталась вывернуться из крепкого захвата, но Владко не позволил.

– Иди уже, не ерепенься, – грубо буркнул он. – Одна маета с тобой.

Лакей больно сжал мое плечо и с силой толкнул в открытую подвальную дверь. Я не удержалась на ступеньке и рухнула вниз, в сырую тьму. Последнее, что запомнила, это кривую усмешку, перекосившую широкое лицо Владко.

***

Штефан

Он смотрел на стоящую напротив домоправительницу и испытывал желание сжать толстую жабью шею старухи и заставить Салту умолкнуть.

– А я же вам и говорю, милорд, вы к этой безъязыкой получше приглядитесь. Уж больно девка подозрительная, – частила мерзкая баба, а он все больше утверждался в собственной нелюбви к этой рыхлой копне.

Нюхом чуял, что-то она скрывает. Глазки черные так и бегают, губы лживые дрожат, и улыбка на них жалкой и неискренней выглядит.

– А в тот день она все в комнате вашей крутилась, – не умолкала домоправительница. – Я данам дознавателям так и сказала, что это она вам яд подсыпала. А кто ж еще? Видит Скарог, больше некому!

– А с чего ей меня убивать? – спросил Штефан.

Он наблюдал за Салтой, обдумывая не ее слова, а то, что за ними скрывалось.

– Ох, милорд, дак ведь деньги лишними не бывают. Видать, заплатили ей, хорошо заплатили, – маленькие глазки домоправительницы алчно сверкнули. – А девка безродная, неблагодарная, вот и польстилась.

Копна продолжала говорить, а он смотрел на нее и представлял, как медленно сворачивает противной бабе шею. Ложь. Все – ложь. От первого до последнего слова. Ох и оставил дед наследство! Змеиный клубок, а не прислуга.

– К тому же, пришлая она, – заливалась домоправительница. – А от пришлых завсегда одни беды, ко всякому злу они приучены. Кормишь их, поишь, а вместо благодарности – злоба стылая. Вы вот, ежели сомнения развеять хотите, вызовите гадюку, да и спросите прямо, чего она в ваших покоях делала, – предложила Салта, и в ее взгляде мелькнуло что-то, отчего в душу закралось неприятное предчувствие. И лицо девчонки вспомнилось, ресницы длиннющие, синь, из-под них выглядывающая.

– Что ж, и спрошу, – кивнул он и дернул веревку звонка, вызывая камердинера.

– Ваше сиятельство? – возник на пороге худощавый, похожий на сучковатую жердь слуга.

– Найди Илинку и приведи ее сюда, – велел Штефан.

– Слушаюсь, милорд.

Слуга исчез, а мерзкая баба снова завела свою песню о том, какие все вокруг неблагодарные. Штефан слушал ее, но мыслями был далеко. Что-то свербело в душе, тревожило. И даже расследование больше не волновало. То, что домоправительница в покушении замешана, он уже не сомневался. Как и в том, кого она на роль «отравительницы» выбрала. Он не торопился ее обличать, ждал подходящего момента, но и сам не заметил, как все это отошло куда-то в сторону. Девчонка… С ней что-то не так. Слишком уж уверенно Салта себя ведет… Слишком… Рагж!

Он рывком поднялся с кресла, и в тот же миг дверь кабинета открылась и показался Данко.

– Простите, милорд, – испуганно проблеял слуга. – Но Илинку с утра никто не видел.

Проклятье! Вот что ему покоя не давало. Живой этим выродкам девчонка не нужна!

– Я же говорила, милорд! – торжествующе выпалила Салта. – Это она отраву подлила, потому и убёгла! Испугалась, что…

Договорить копна не успела. Штефан одним прыжком оказался рядом с домоправительницей, сжал ее толстую шею и рявкнул:

– Где она?

Копна захрипела, забилась в его руках, а Штефан сжимал их все сильнее, заставляя мерзкую бабу ответить.

– Говори, где девчонка? Что вы с ней сделали?

– М-милорд… – просипела Салта.

– Ну? – чуть ослабив хватку, спросил он.

– Я ни при чем! – клацая зубами от страха, проблеяла домоправительница. – Это все Лершик! Это он! Он меня надоумил!

– Где Илинка?

– Я скажу, все скажу, – захлебывалась и глотала слова Салта. – Меня заставили. Я не хотела! Я только проучить ее собиралась, а они…

– Да ты скажешь, наконец, куда девчонка делась? – не выдержал Штефан и крепко стиснул пухлое плечо домоправительницы.

– В подвале она. Владко ее запер, – зачастила Салта. – Ему Лершик велел! Он всем тут заправляет, рагж старый, крутит, как хочет, никто ему не указ! С бандитами дружбу водит, и начальник стражи с ним в доле, вместе свои делишки проворачивают. Я вам все расскажу, Ваше сиятельство, всю правду! – торопилась сдать подельников Салта, но Штефану было не до ее запоздалых откровений.

– Девчонка жива? – появившиеся когти вспороли обвислую кожу копны.

– Я не знаю! – взвизгнула Салта. Колени ее подогнулись и она стала заваливаться набок. – Ох, плохо мне… Помираю!

– Прекращай представление, – Штефан грубо дернул бабу за шиворот и заставил встать ровно. – Пошли, – толкнул он ее к двери. – Покажешь.

– Милорд, я не виновата, – семеня к выходу, причитала домоправительница. – Мне угрожали! Меня заставили…

– Заткнись! – не выдержал Штефан.

Он больше не мог слушать противный голос. Внутри все черной злобой наливалось, хотелось придушить мерзкое отродье.

– Да, милорд, как вам будет угодно, милорд, – всхлипывая и икая от страха, проныла копна.

Она выкатилась из комнаты, Штефан вышел следом и подозвал Валдера.

– Найди дана Кражича, пусть возьмет людей и идет в подземелья, – вполголоса велел он стражнику. – И Владко пусть найдет и с собой приведет.

– Слушаюсь, милорд, – кивнул Валдер и кинулся выполнять его поручение.

– А ты иди, давай, – Штефан подтолкнул домоправительницу к выходу. – Показывай, где девчонку закрыли.

Салта покачнулась и попыталась упасть в обморок, но Штефан был настроен решительно.

– Ты мне эти бабьи глупости брось, – резко сказал он и снова встряхнул домоправительницу за шиворот. – Пошла! – приказал он, и копна бодро потрусила к лестнице.

***

Илинка

Я открыла глаза. Голова пульсировала болью, по шее текло что-то холодное и липкое. Вокруг было темно и сыро, а воздух казался затхлым. Что за лиховщина? Рука нащупала в кармане сложенную записку, и тут ко мне вернулись воспоминания о Владко, о злобной усмешке, перекосившей его широкое лицо, об обмане, которым он меня из замка увел. И все встало на свои места. Выходит, бросили меня в подземелье, заперли. Непонятно только, зачем? Спрятать хотели? Или избавиться?

Я вытерла ладонью густую струйку, бегущую по виску, и поморщилась. Видать, хорошо о пол приложилась. До сих пор голова гудит и кружится, и мушки белые перед глазами плывут. А главное, поди узнай, сколько я без чувств провалялась? День сейчас или вечер? А может, ночь уже?

Я пошарила вокруг, пытаясь понять, где нахожусь, нащупала каменную кладку, осторожно села и прислонилась спиной к ледяной стене. Дышать стало легче. Ну, Владко! Вот, значит, кто у наместника в пособниках ходил! А ведь таким добреньким прикидывался, сроду бы на него не подумала. Как он меня бежать уговаривал! Выходит, уже тогда подставить хотел. Дознаватели разбираться не стали бы – раз из замка скрылась, значит, виновна. И тут меня словно ледяной водой окатило. А ведь все решат, что это я арна отравить пыталась, а как не вышло, так в бега подалась. От этой мысли стало так больно, что я ударила кулаком по неровному полу. Рагж! А ежели лорд Штефан тоже поверит?

Сердце дернулось и затарахтело так, что его грохот в ушах отдавался, дыхание зачастило, сбилось. И захотелось арна увидеть, объяснить, что ни при чем я, что зла ему не желала, что это Салта с Владко отравить его хотели! Мысль, что граф меня виновной сочтет, была слишком мучительной. Не смогу я с таким грузом на душе жить. Не выдержу.

Рывком разогнувшись, поднялась и оперлась о стену, пережидая головокружение. Нужно выбираться. Не собираюсь я тут сидеть и ждать, пока вражины решат, что со мной делать. Глаза потихоньку привыкли к темноте, и я медленно двинулась вперед. Шаг. Еще один. И еще… Казалось, дело пошло на лад, но тут ноги подогнулись, пол оказался слишком близко, прыгнул ко мне, подхватил обессиленное тело, и я сама не заметила, как растянулась на холодных камнях. По щекам покатились слезы – от боли, от обиды, от собственной беспомощности. Что ж я, совсем непутящая? Наверху, в замке, мое доброе имя с грязью мешают, а я тут разлеглась и встать не могу?

Нет уж. Ничего у злодеев не выйдет. Не собираюсь я их грехи на себе нести!

Я встала на четвереньки, дождалась, пока голова перестанет кружиться, поднялась и медленно, осторожно, останавливаясь и отдыхая, двинулась вдоль стены. Эх, сейчас бы факел! Или огниво. А то ведь в этой кромешной темноте и не поймешь, куда идти и в какой стороне выход. Руки нащупывали шершавый камень, ноги спотыкались о неровные плиты, где-то вдалеке раздавался тихий звук падающих капель. Я шла на этот звук, стараясь не думать о том, как буду выбираться из запертого подвала. Главное, до двери дойти, а там уж чего-нибудь придумаю. Греметь буду, ногами колотить, руками, но выберусь.

Стук капель приблизился, стал чуточку громче. Я попыталась идти быстрее, но тут же запнулась и едва не упала. Хорошо, за выступ стены уцепилась. Отдышавшись, снова двинулась вперед.

Сколько так шла – не знаю. Время под землей тянулось иначе, чем на поверхности, трудно было сказать, минута прошла или час. Я брела, потеряв представление о том, как долго уже иду, и почти отчаялась, когда дорогу мне преградила выложенная из песчаника стена. Я не помнила, чтобы в тех залах, которые видела в прошлый раз, были такие стены. Душу захлестнул страх. А что, если не сумею выбраться? Что, если не найду выход?

Отчаяние придало сил, и я снова двинулась вперед, вдоль шершавой на ощупь стены, убеждая себя, что рано или поздно она закончится. Время шло, а стена все тянулась и тянулась, сворачивала куда-то и вновь выпрямлялась, пока я не поняла, что хожу по кругу. Вернее, не по кругу, а по периметру большого каменного мешка, из которого не было выхода.

Испугавшись, я ускорила шаг, торопясь убедиться в своей правоте, и наткнулась на узкую, почти незаметную щель, наглухо закрытую досками. Мать-Создательница! Это что же, меня тут замуровать решили? Как крысу?

Перед глазами все поплыло. Я прислонилась к камням, пережидая слабость, а потом принялась колотить по деревянной преграде, пытаясь ее выломать.

Если бы это было так просто! Прибита она оказалась на совесть, и стояла намертво.

Давай, Илинка, думай! Должен быть какой-то выход! Нельзя просто так сдаваться.

Я закрыла глаза, глубоко вздохнула, стараясь прогнать панику, и представила, что смотрю на вышивку. Если это в комнате у арна сработало, может, и здесь поможет?

Темнота ожила. Она больше не была пустой и вязкой, нет. Все пространство вокруг мерцало красными нитями, похожими на жилы, наливалось силой, дышало. Нити тянулись по стенам, пульсируя и мерцая, и я внезапно поняла, что уже видела подобное. Там, в моем сне. Я коснулась одной из жил и почувствовала под ладонью тепло. Казалось, камень ожил. Он тонко звенел под моей рукой, торопил, звал за собой.

Прислушиваясь к этому зову, я двинулась вперед. Нити сплетались вместе и расходились, их становилось все больше, они выступали из стены, и мне казалось, что я очутилась внутри какого-то гигантского животного. Словно бы гора, на которой стоит Белвиль, и не гора вовсе, а разумное существо, которое живет, дышит, мыслит и принимает решения. Я не знала, доброе оно или злое, не понимала, почему слышу его зов, но надеялась, что эта неведомая сила мне поможет.

Между тем нитей стало так много, что они почти полностью заполнили стену, скрыв ее под плотной канвой. Они шевелились, словно живые, манили, вели меня за собой. А потом я почувствовала его. Замок. Тот самый, из моего сна. И стена поддалась, прогнулась, пропуская меня вперед и выводя в длинный круглый коридор, подсвеченный алым мерцанием. Дальше все было знакомым: пещера, огромный пульсирующий камень, тихий равномерный стук. Он снова звучал у меня внутри, просил, умолял, требовал. И я сдалась. Подошла к камню, приложила к нему ладони и замерла, сраженная тем, что увидела. Внутри, в самой сердцевине, виднелась огромная плита – древняя, отполированная до блеска, похожая на те, что когда-то давно для жертвоприношений использовали. Вокруг нее стояли курильницы с дымящимся фимиамом, а в воздухе, прямо над плитой, парил большой изогнутый нож.

«Помоги!» – услышала я беззвучный крик, и в душе что-то дрогнуло, отозвалось на этот призыв. Я снова закрыла глаза и попробовала посмотреть на камень внутренним зрением. Преграда исчезла. Я протянула пальцы к сверкающему ножу, коснулась криво изогнутой ручки и... В ту же секунду какая-то неведомая сила отбросила меня назад, поволокла и выкинула из тоннеля, и я очутилась в том самом каменном мешке, в котором меня оставил Владко.

***

Штефан

Он торопился. Тащил по двору мерзкую бабу, а сам ругал себя, на чем свет стоит. Не уследил. Подставил девчонку под удар, не подумал, что на ней отыграться могут. А этим тварям все мало. Не смогли его извести, так за служанку взялись, ни в чем не повинную душу погубить решили.

Штефан скрипнул зубами. Рагж! За то время, что его не было, Белвиль превратился в настоящее змеиное гнездо. Не замок предков, а вертеп разбойников!

Он завернул за угол и вышел к спуску в подземелье. Дверь в подвал была распахнута. Плохо. Значит, где-то в тайных ходах девчонку закрыли, а их под замком столько, что и за сутки не обойти. Дед когда-то показывал ему старые замковые коридоры, но предупредил, что большинство из них ловушками да тупиками заканчиваются.

Штефан нахмурился.

– Ну? – встряхнул он Салту. – Где девчонка?

Копна испуганно охнула, но ответить не успела.

– Ваше сиятельство! – послышался голос Бранко. Звучал он так радостно, что Штефан удивленно оглянулся и увидел торопливо пересекающего двор друга. – Ваше сиятельство, парни наши приехали, – подходя ближе, доложил Бранко, и он почувствовал, как на душе, впервые за последние дни, светлее стало.

– Где они?

– На конюшне, лошадей распрягают.

Друг кивнул на Салту и спросил:

– А с этой что? Чего она как студень трясется?

– Бери парней и бегом в подземелье, – не ответил на его вопрос Штефан. – Эти изверги девчонку там заперли.

– Илинку? – потемнел лицом Бранко.

– Да. Ты Владко нашел?

– Нет его нигде. Стражники ищут.

– Плохо, – процедил Штефан, снова почувствовав навалившуюся тьму. – Ладно, иди за парнями, а я пока сам…

Он не договорил, толкнув домоправительницу к спуску в подвал.

– Я быстро, милорд, – откликнулся Кражич, но Штефан его уже не слышал. Вслед за Салтой он спустился в подземелье и зажег прихваченный с собой факел.

– Ну? Где она?

Он огляделся по сторонам.

– Я не знаю, милорд, – задыхаясь, проныла баба. – Это Лершик с Владко, я ни при чем. Не знаю я, где они девку закрыли!

Штефан посмотрел в лживые черные глаза. Правда, не знает? Или врет?

В этот момент со стороны входа послышался шум, и в подземелье ввалилась толпа.

– Безоблачного дня, Ваше сиятельство! – раздался могучий бас Давора, старого верного друга, прошедшего с ним бок о бок всю войну.

– Добрались-таки, – улыбнулся Штефан.

Он обвел взглядом шестерых воинов, что заполнили полутемный зал, и ощутил, как тепло стало на душе. Сам не думал, что так обрадуется, когда знакомые лица увидит.

– Парни, а командир-то на освещении экономит! – ехидно протянул Гойко – его бывший ординарец и первый балагур полка. – Видать, зря Бранко двойную плату обещал, поди, обеднел наш граф, гостей в темноте встречает!

– Да, непорядок, командир, – поддержал друга Славен. – Мы думали нас с дороги застолье ждет и банька горячая, а тут, похоже, опять воевать придется?

– А ты рассчитывал, что я вас зову на перинах бока отлеживать? – усмехнулся Штефан и, раскинув руки, направился к Славену. – Где ж вас рагж носил, когда вы мне так нужны? – обнимая друга, спросил он.

– Так мы, Ваше сиятельство, и рады бы раньше приехать, да мост через Дрину размыло, пришлось в объезд скакать, через Гацлов, – ответил Славен. – А там дорога не ахти, еле из болот Краденских выбрались.

Штефан кивнул. Знал он тот путь. Извилистый и почти непроходимый, по топям да по лесам дремучим.

– Ладно. Про ваши злоключения потом расскажете, – сказал он. – Бранко, бери Вука и Станко и возвращайтесь в замок. Нужно Владко найти. А мы пока подземелье обыщем.

– А чего ищем-то, командир? – посерьезнел Гойко, и его худое лицо заострилось, а оттопыренные уши стали казаться ещё больше.

– Девчонку, – ответил Штефан и пояснил: – Она немая, ответить нам не сможет, поэтому будьте внимательны. Давор, иди с Бранко, возьми факелы и возвращайся. А мы пока вперед пойдем.

– С этой что делать? – спросил Кражич, указывая на Салту.

– Запри в пустой комнате наверху, пусть посидит, потом с ней разберемся.

– Милорд, я не виновата! – завыла молчавшая до этого копна. – Нет на мне греха, наговоры одни! Я вам верой и правдой служила, это они все, душегубы проклятые!

Она упала на колени и поползла к Штефану.

– Простите, милорд, рагж попутал, послушалась упырей проклятых! – хватая его за ноги и целуя сапоги, причитала Салта. – Пощадите, не губите душу невинную!

– Пошла прочь, – едва сдержавшись, чтобы не отшвырнуть мерзкую тварь, сказал Штефан.

– Ну, слышала, что милорд сказал? – Бранко поднял бабу на ноги и пихнул кулаком в толстый бок. – Иди давай!

Друг ухватил Салту за шиворот и поволок к выходу, а Штефан, подняв факел повыше, двинулся вперед, в темноту подземелья.

***

Илинка

Время остановилось. Я не знала, сколько уже нахожусь в проклятом подвале. Руки и ноги давно окоченели от холода, но мне было все равно. Поначалу я ещё пыталась двигаться, но сил оставалось все меньше, а голова болела все сильнее, и мне пришлось сесть на пол и привалиться спиной к ледяной стене.

Тихий стук капель действовал усыпляюще. Глаза сами собой закрывались. Я знала, что спать нельзя, понимала, что могу не проснуться и пыталась бороться со сном, но веки тяжелели, и с каждой минутой мне было все сложнее удерживать сознание.

«Спи-спи, – слышалось в тихом перестуке. – Спи-спи…»

Эта песня воды заставляла расслабиться и забыть обо всем: и о нависших надо мной обвинениях, и о страхе, и о собственной жизни. Сил оставалось все меньше, сердце билось медленно, почти неслышно, и постепенно скованное холодом тело погружалось в сон.

«Спи… Закрой глаза и усни, оставь позади тревоги и страх…».

Темнота больше не была врагом, она стала заботливой подругой, обнимала невесомыми руками, укачивала и шептала слова колыбельной. Той самой, что пела мне матушка.

В чистом поле деревцу

До зари не спится.

В чужедальние края

Разлетелись птицы.

И не вьют они гнезда

На ветвях упругих,

Хлещут дерево дожди,

Гнёт лихая вьюга…

Знакомые с детства слова звучали внутри, проникали в сердце, убаюкивали. И лишь где-то на самом краю сознания раздавался еще один голос. Хрипловатый, низкий, встревоженный.

– Илинка! Где ты? Отзовись!

Я слушала его, поражаясь вывертам собственной фантазии. Все-таки правильно Паница меня мечтательницей называла. Еще недавно браслет брачный представляла, а теперь вот и голос арна слышу, и беспокойство, что в нем звучит.

Мысли были вялыми, неповоротливыми. А стук капель усыплял, обещал, что скоро мне не будет больно, что все мучения останутся позади…

– Илинка! Где ты, девочка?

Почему арн так взволнован? Что его расстроило? Ему не нужно расстраиваться. Я ведь рядом и никому не дам его в обиду, оберегом укрою от врагов, нитями удачи оплету, наговорами светлыми путь жизни выложу.

Внутри шевельнулось вялое – надо открыть глаза… Я должна. Я нужна лорду Штефану, он без меня не выживет… Его убьют…

Но сон, наводимый подземельем, утягивал все глубже, а голос арна звучал все глуше и глуше.

– Илинка! Ты здесь? Да куда ж подевалась эта проклятая девчонка? – раздавалось вдалеке, а я не могла найти в себе сил, чтобы сбросить оцепенение. И мысли были неповоротливыми, медленными.

Почему граф назвал меня проклятой девчонкой? И отчего в его интонациях страх мне чудится? Лорд Штефан никого не боится. Он не может бояться… Он – воин, и у него есть вторая ипостась… И эта ипостась меня ненавидит. Вернее, она всех ненавидит.

– Милорд, нужно возвращаться. Мы уже все здесь обыскали, тут никого нет. Видите, дальше тупик, проход заложен.

А этот голос мне незнаком. Низкий, будто из бочки. Наверное, он принадлежит толстяку…

– Илинка! – раздается снова.

Арн… Он рядом. Это не сон.

Я сумела наконец стряхнуть вязкую пелену, окутавшую тело в ледяной саван, и попробовала встать на четвереньки. Руки и ноги казались чужими, голова кружилась, по шее снова потекла тонкая струйка крови.

– Ты прав, Давор. Здесь ее нет. Идем, – слышится из темноты, и мне становится страшно. Как это нет?! Вот же она я! Не уходите, милорд! Не уходите…

– Попробуем поискать в другом крыле, – басит спутник лорда Штефана, а я захожусь немым криком, пытаясь доползти до стены, из-за которой доносятся звуки удаляющихся шагов. Не успею. До нее слишком далеко.

– Ох и холодно тут! – говорит толстяк, но голос его звучит глухо, растворяется в сыром воздухе подземелья, и я понимаю, что арн со своим спутником уходит. Уходит! А я остаюсь в этом проклятом каменном мешке. От отчаяния, от злости на собственную беспомощность, у меня прибавилось сил. Рванув вперед, добралась до забитой досками щели и ударила по ним кулаками. Подземелье заполнилось грохотом.

Создательница, только бы арн услышал! Только бы он вернулся…

Это было последнее, что я подумала. Голова закружилась, в ушах что-то зазвенело, и темнота стала ещё гуще, поглотив меня без остатка.