Глава 21. Ева

Когда я пришла в себя, Варя сидела на краю кровати и поглаживала мои волосы. Она у нас, сколько себя помню, работает. Заменила мне и мать, и отца. Только от нее, к сожалению, я получала одну сухую заботу, а любви и радости не чувствовала, будто женщина делает это не по доброй воле. Ну, за деньги, конечно же. Жалование у нее — позавидовала бы гувернантка президента.

— Где?… — я пошарила глазами по комнате и приподнялась на локтях. В голове гудело, в горле горело, соски ныли и тянули. А все от возбуждения, чертов мишка! И слабая догадка пульсировала в висках: задержка уже неделю. Но нет, этого быть не может…

— Господин Леонов ушел, — сухо проговорила Варя, встала на крепкие худые ноги и спросила: — Что принести к завтраку?

— Я сама спущусь в столовую, не нужно нести, — и отмахнулась. — Все равно ничего не хочется, кроме… лимона.

— Выходить тебе запретили, Ева.

Я спустила ноги с кровати и заметила, что вещей Дэми на комоде нет. Ушел по делам или свалил вообще? Я не разрешала ему, какого хрена он о себе возомнил? И что значит «мне запретили выходить»?

Снова замутило, да так сильно, что потемнело в глазах. Ну, хватит… В желудке пусто давно, какого хрена меня всё ещё тошнит?

Где-то в клатче разрывался телефон. Варя спокойно подхватила сумочку и подала мне.

— Он звонит уже не первый раз, — она слабо поклонилась и пошла к двери. — Принесу вам фруктовый салат.

— Граната хочу, — бросила ей вслед и приложила мобильный к уху.

Женщина тихо закрыла за собой дверь, а в ухо ввинтился обеспокоенный голос менеджера:

— Джонси, миленькая, по новостям такое говорят! Ты жива? Я ночь не спал! У нас концерт послезавтра, не умирай, пожалуйста!

— Тебе меня жалко или концерт?

— Концерт… — простонал он и быстро поправился: — Тебя, конечно! Но сама понимаешь, там же съемка и интервью оплачены. Так… а что с голосом? У нас живое выступление, Джонси!

— Сорвала, — я слабо откашлялась и снова легла на кровать, на бочок — так вроде меньше тошнило. Подушка пахла моим ночным охранником: сладко и терпко. Спасительно. Прикрыв глаза и слушая причитания Энжи, я вспоминала, как обнимала голого мишку всю ночь. Рядом с ним было так… надежно. Хотя мне не спалось: я переживала за его голову, переживала, чтобы он был в порядке, но врач заверил, что это всего лишь небольшое сотрясение и неглубокий порез. Мне было за Дэми страшнее, чем за себя. Вот же дура, правда?

Я не будила охранника, как и советовал Маркус, но пальчики норовили приласкать, потрогать мужчину. Пока он не мог брыкаться и рычать, я пользовалась моментом и незаметно изучала его тело. Удивительно, но помнила каждый шрам, с закрытыми глазами считала рубцы и изнывала от жажды по его мощи, от желания шарить по смуглой коже и царапать его в полную силу, оставляя на нем свои метки.

У меня от ровного мятного дыхания и приоткрытых губ Дэми башку рвало на части: я полночи выла от покалывания между ног и твердых сосков, что натирались о простынь и под утро невыносимо чесались. Это ведь безумие: натуральное и неприкрытое. Мишка может сколько угодно говорить, что я просто объект, можно сколько угодно обманывать меня и себя, но физиологию не обмануть — он даже во сне постанывал и хотел меня, а я прижималась к большому плечу и просила просто не оставлять, не бросать. Выжить.

Потому что все важные люди постоянно меня бросают. Мама, Оливия… Гибель подруги сильно меня подкосила, но и помогла выбрать свой путь. Именно она хотела, чтобы я пела. Прошло три года, а я все еще с ужасом вспоминаю похороны, закрытый гроб и странную историю о том, что произошло. Водитель, что вез ее домой после наших посиделок с гитарой, не справился с управлением.

— Ева! — крикнул Энжи в ухо. — Ты уснула? В воскресенье нам лететь…

— Я помню, — оборвала я, когда услышала еще один входящий звонок. — Позже поговорим, — и переключилась на врача. — Да, мистер Маркус. Есть хорошие новости?

— Ева, для тебя всегда только хорошие, детка, — доктор прочистил горло, будто собирался сказать, что я получила Грэмми. — Ты беременна.

— Что? — свой сиплый голос я будто услышала со стороны. — Вы уверены?

— Да.

Я сжала зубы, отчего они сильно и неприятно скрипнули, замахнулась и швырнула телефон в зеркало комода. Корпус разлетелся на черные лохмотья, а осколки градом и с грохотом посыпались на столешницу. Дверь в комнату распахнулась, кто-то спросил, все ли у меня в порядке. Я не стала оборачиваться и проверять, кому интересны мои психи.

— Пошли все вон! — заорала хрипло в звенящий воздух, и дверь за спиной осторожно закрылась. — Су-у-ука… — прошипела обессиленно и, уронив голову на ладони, стала рвать волосы. — Ты мне жизнь сломал, медведь драный!